Stalemate.

      — Прошу, не говори, что ты серьёзно…       — О, да, я серьёзен, как никогда.       Осаму, конечно, понимал, что некоторая часть его времени будет уделена тому, чтобы запомнить некоторые названия и свойства наркотиков, но он думал, что русский учтиво возьмёт его на несколько совместных заданий, для того, чтобы можно было бы учиться в процессе, а на деле Достоевский лишь молча вручил ему в руки толстенную книженцию, которую настолько часто читали, что она выглядела изрядно потрёпанной. В глубине души Дазай надеется, что текст внутри хотя бы достаточно крупный, чтобы книга читалась чуть более быстрее, однако, увы и ах, это совершенно не так.       Немного разочаровывающие обстоятельства, учитывая, что юноша рассчитывал на что-то более экстраординарное.       — …И как быстро мне надо будет это прочитать?       — На самом деле, ты можешь делать это в течение двух недель, так что особо торопиться не нужно, — губы юноши приподнимаются в ухмылке. — Но, думаю, ты хотел бы поскорее приступить к работе, так что…       — Ага, значит, очередная бессонная ночь! — Дазай распростёр руки, уже подсчитывая, сколько чашек кофе уйдёт на это. — Всегда мечтал об этом. Кстати… А почему ты притащил меня сюда тогда? Я бы дома мог выучить этот, кхм, материал.       — Боюсь, твои родители не одобрят, если вдруг решат ворваться в комнату и увидят тебя с сомнительной литературой в руках.       Ирисковые глаза чуть расширяются в недоумении, в то время как щёки Осаму вспыхивают ярким январским пламенем. Безусловно, это приятно, когда есть тот, кто хорошо тебя понимает, но приятное чувство как-то смазывается, когда этот «кто-то» — едва знакомый человек, которому ты не шибко доверяешь. И которой, так-то, преступник.       Но Дазай любит и такие трудности. Конечно, жить с сознанием того, что тебе в любое время могут всадить нож в спину — страшно, заставляет быть в постоянном напряжении, но, безусловно, это было восхитительно.       Это именно то, что юноша и искал.       Но Осаму не нравилось, что он выдал информацию о взаимоотношениях со своими родителями так просто. В следующий раз придётся контролировать свои слова, действия и маленькие жесты лучше. А ещё, чтобы не только у Достоевского было маленькое преимущество в этой маленькой игре, следовало бы узнать что-то и про него, но что… ?       — Справедливо.       Сейчас Дазай находился в кабинете, который был отведён Фёдору, и это могло бы быть его небольшим преимуществом, ведь можно узнать довольно много интересного, оглядев чужое рабочее пространство, — а ещё лучше, если комнату, — однако единственное, что можно было сказать по этому помещению, так это то, что Достоевский был весьма организованным и аккуратным человеком.       Было ли это новостью для него? Нет.       А ещё Фёдор любил работать в темноте, ведь, придя среди дня в кабинет, шторы были занавешены и едва ли пропускали свет, что нехарактерно для обычного нормального человека, который, как сказал Достоевский, «работает с утра». Развесил он их только для того, чтобы изучение Дазаем конспекта проходило в более комфортной для того обстановке.       И это тоже ни капельки не полезная информация!       Скривившись в недовольном выражении лица, парень старается углубиться в чтение чуть лучше, ведь приступить к работе побыстрее действительно хотелось.       … Однако через пять минут его взгляд натыкается на одну из строк, которая вызывает тихий смешок. Бинтованный с озорством поднимает свои глаза на Фёдора, на лице которого застыло лёгкое недоумение.       — Давай я тебя буду звать Эфедрином ? Тебе подошло бы такое прозвище.       — Ещё чего, — закатывает глаза русский, вновь погружаясь в работу над отчётами.       Юноша сначала с интересом неотрывно глядит на Фёдора, ожидая, что он добавит что-то ещё, но этого, увы, не происходит. Преувеличенно громко и разочарованно вздохнув, Осаму наглеет достаточно сильно, чтобы, забив на рамки приличия, вовсе улечься на мягкий и удобный диван с сапфирового цвета обивкой, даже не удосуживаясь потратить время на то, чтобы снять обувь. Реагирует ли Достоевский на эту показуху? Нет. Он повстречал достаточное количество людей, среди которых было достаточно тех, кто творил откровенную мерзость, кто говорил, подобно еретикам, кто вообще плевал на какие-либо морали, так что не то, чтобы такое поведение смущало. Да и тут регулярно убираются, чтобы беспокоиться о чистоте мебели, но, желая приструнить наглеца, он абсолютно незаинтересованно бросает:       — Ноги убери.       — Нет.       — Крохи совести имей хоть.       — А то что?       — У меня лежит девяносто вторая беретта в кармане.       — Да ну? — встречаясь с хмурым взглядом сиреневых глаз, Дазай нехотя оказывается в сидячем положении. Всё-таки, терпение у Фёдора, кажется, христианское, а познавать гнев божий как-то не хочется. — Ладно-ладно, верю, не смотри на меня так.       — Рад, что ты схватываешь на лету. Далеко пойдёшь.       Длится ли тишина в комнате долго? Не-а. Дазай некоторое время, конечно, всё же посвящает изучению материала, но его внимательный взгляд вновь перемещается на сосредоточенного на своей работе Достоевского. Русский заметил это достаточно давно, но решил не интересоваться, пока бинтованный сам не сформулирует свои мысли.       … По крайней мере, он пытается делать это некоторое время, вплоть до того, как чувствовать взгляд, разжигающий в нём дыру, не становится невыносимым.       — Ты что-то хотел?       — Да. Почему ты не хочешь показать мне всё на практике? Я, знаешь ли, обладаю достаточно хорошей памятью, так что проблем возникнуть не должно.       — Ты серьёзно? — по ирисковым глазам было ясно, что, чёрт возьми, да, серьёзно, поэтому, сокрушённо вздохнув, Достоевский продолжает: — Дазай, я не сомневаюсь в том, что ты достаточно умный юноша, но, ради Бога, я работал с многими новичками, которые, даже отточив свои теоретические знания, всё равно достаточно нелепо показали себя на первых заданиях. Это не то место, где нужно пытаться прыгнуть выше головы, поэтому, прошу, просто вызубри этот чёртов конспект и не задавай глупых вопросов.       — «Чёртов»… ? Ты стесняешься материться? Большой мальчик, вроде как, — Дазай улыбается на манер Чеширского кота, озорно щуря свои глаза. Достоевский в ответ на это хмурится и опускает ладонь к карману. — Ладно-ладно, хорошо, я понял намёк.       Вообще-то, Осаму больше любитель читать в неспешном темпе, особенно если в руках хорошая книга. Представлять себе картинку в голове, создавать нужную атмосферу для чтения — всё это достаточно весело и помогает абстрагироваться от окружающей реальности.       Но конспект в его руках — не интересный роман с головокружительной историей, от которой дух захватывает, а едва ли не пособие с не самым приемлемым для общества содержимым, так что, как бы новый род деятельности Осаму не увлекал его, от этого чтение не становилось менее скучным. Он как можно более быстрее скользил по строкам, желая закончить с этим и поскорее перейти к самому любопытному, тому, за чем он вообще сюда явился. Зазубривать, откровенно говоря, утомительный материал ему приходилось достаточно часто, чтобы быть уверенным в том, что что-то, да отложится в его голове после прочтения этого.       — Достоевский, — спустя уже долгое время неожиданно нарушает тишину суицидник своим голосом, поднимая взгляд ирисковых глаз на юношу. В отличие от бинтованного, который печально склонился над записями, недовольно вычитывая всё это безобразие, Фёдор, закончивший со своей работой, мирно пил чай. Даже завидно, учитывая, что японец за всё это время с горем пополам едва ли добрался до половины. — Можно спросить?       — Можно, — кивает Фёдор, пожимая плечами.       — А ты употребляешь? — Осаму с полной заинтересованностью глядит на Достоевского, уперев локоть в подлокотник и удобно устраивая щёку на своей ладони. Ещё более любопытным для него это становится, когда на миг в чужом лице мелькает чистейшей воды недоумение. — Что-то не так?       — Я похож на наркомана?       Показушно оглядев Фёдора, Дазай понимает, что, нет, абсолютно не похож. Может, лёгкая бледность чужой кожи и синева под глазами и могли смутить, но теперь-то кареглазый знал, откуда у него это. Других признаков, которые могли бы об этом говорить попросту не было: русский всегда рассудительный и речь у него грамотная, красивая, не было такого, чтобы он лепетал что-то заплетающимся языком, он никогда не вёл себя неадекватно. Достоевский раньше казался слегка высокомерным умником, но никогда не давал поводов заподозрить в нём подобного рода увлечения.       Но характер кареглазого юноши достаточно пакостный, чтобы немного приврать, так что…       — Да, — ровным голосом бросает он. — А ты удивлён? — юноша практически с трудом сдерживает улыбку, глядя на недоумевающее выражение лица напротив. — Знаешь, все в нашей группе уже давно говорят о том, какой ты странный тип. Постоянно ходишь, безразличный ко всему и вся, у тебя бледная кожа, синяки… Да и поведение у тебя подозрительное — вот прям яркий портрет среднестатистического наркомана. Ты будешь плохим актёром, знаешь ли: в роль успешного наркоторговца, который не вызывает и толики сомнения, ты вжился ужасно.       Пару секунд Достоевский был и вправду внимателен к объяснению своего подопечного, но вскоре, когда он понял, что над ним в наглую подшучивают, слегка хмурится. А Осаму, позабавленный реакцией, уже не сдерживает хихиканье, которое вскоре становится громким смехом.       — Тратил бы время на учёбу лучше, юморист.       — Я буду, но… Мне так скучно, Дос-кун! — плаксиво лепечет, откидываясь на спинку. — Я так хотел сюда, и ради чего? Ересь эту читать? Мне этого и в универе по горло хватает!       — Ведёшь себя как ребёнок.       — А ты — как занудный старикан.       Коснувшись ладонью своего лба, Достоевский удручённо вздыхает, прикрывая глаза. Как будто и не покидал компанию Гоголя, ей Богу.       Осаму практически разочарован тем, что Достоевский, судя по вот этому красноречивому молчанию в комнате, на диалог не особо настроен, поэтому…       Он, всё-таки, смирился, продолжая скользить взглядом по строкам.

* * *

      Это было сложнее, чем казалось раньше, но, о да, Дазай справился с этим небольшим испытанием. Честно, ему практически стыдно, что подобного рода запрещённый материал запомнился ему в разы лучше, чем домашняя работа. Ну ничего-ничего, чувство неловкости скоро отступит, сменяясь чем-то гораздо более приятным, не так ли?       До нелепого смешно, что он с таким нетерпением ждёт того дня, когда сможет по настоящему почувствовать себя в шкуре преступника. Если бы Осаму сказали, что он будет с практически детским трепетом ожидать, когда его криминальный партнёр возьмёт его с собой на дело он бы не поверил.       — Дазай!       Кареглазый громко и возмущённо вскрикивает, когда кто-то ударяет его по ноге чем-то вроде палки. Развернувшись на своего обидчика с крайне возмущённым выражением лица, он, увидев, кто его стукнул, слегка удивлённо вскидывает брови.       — И вам доброго дня, Гоголь-сан, — улыбается Осаму, протягивая руку для рукопожатия.       Николай — достаточно эксцентричная личность, это было понятно по одному лишь его первому появлению, так что для Дазая было не совсем ясно, чем он мог быть полезен для этого юноши, учитывая то, что он толком даже на должность нормально не вышел. По факту, Осаму сейчас здесь не имеет никакой особенной ценности, чего не скажешь о Гоголе.       Быстрым движением зажав трость под подмышкой, сероглазый резво хватается обеими руками за протянутую ладонь. В таком положении Гоголь ещё меньше походил на опасного преступника, больше смахивая на ребёнка с яркой улыбкой.       — Я так рад, что ты наконец-то закончил с этой невероятно нудной, но такой важной частью обучения для того, чтобы полноценно вступить в наши ряды мерзавцев! Поэтому, в качестве награды… — таинственно тянет Гоголь, одну руку опуская в карман, а после, схватив что-то явно небольших габаритов, вкладывает в ладонь Дазая, на что тот только удивлённо хлопает ресницами. — Вот! Небольшой презент, так сказать, — оскалившись, наркобарон отпрыгивает от суицидника и, хватаясь за трость, широкими шагами спешит удалиться. — У меня дела, приятно было пообщаться! Захочешь ещё — попроси Дос-куна, думаю, он достаточно любезен, чтобы поделиться! — подмигнув и хихикнув, хлопает дверью, толком и не дожидаясь реакции слегка расстерянного юноши.       Осаму бросает любопытный взгляд на собственную ладонь, в которой было сжато что-то, и—       Это то, чего следовало бы ожидать.       Белый порошок.       Глядя на это, Дазай… испытывает довольно противоречивые чувства.       Безусловно, он предполагал возможность попробовать это, но не мог и мечтать о том, чтобы она появилась так рано, так что… Ладно, может быть, он и рад такому скромному подарку.       Осаму оглядывается по сторонам, словно ища невольных свидетелей этого происшествия в пустом зале и он действительно его находит.       Не было смысла обладателю сиреневых глаз оставаться в стороне и дальше, так что, вздохнув, как будто бы факт того, что кареглазый заметил его очень уж огорчил, русский неспешно вышел из коридора, где недолго наблюдал за происходящим.       — Какая неожиданность, — Дазай оскалился, ехидно прищуриваясь на тёмноволосого. — Что такое? Хочешь мне лекцию про вред наркотиков зачитать, папа Фёдор?       — Ещё чего, — неприязненно поморщившись от странного прозвища, Достоевский бросил взгляд на то, что Осаму держал на ладони, не пытаясь толком прикрыть и не убирая в карман. — … И зачем Гоголь дал тебе это?       — А ты не слышал? — Фёдор отрицательно покачал головой, на что Осаму только пошире улыбнулся и упёр свободную руку в бок. — Это подарок для меня! — гордым тоном произнес юноша и, словно хвастаясь, помахал пакетиком перед чужим лицом. — За то, что я успешно сдал ваш странный «экзамен». Хоть кто-то оценил мои старания!       Достоевский ловко выхватывает пакет из чужих рук с таким же спокойным выражением лица, какое у него было до этого, словно это действие не вызвало у него и толики затруднений. Недовольно пискнув, Дазай с осуждением в карих глазах уставился на него.       — Эй, вообще-то, у тебя своё есть!       … Русский тактично игнорирует чужое возмущение, вместо этого подходя ближе к одному из пустых, вымытых до блеска столов. Вообще-то, их сейчас здесь и не должно быть — через пару часов тут будет большое мероприятие, а Сигма, вероятно, будет очень недоволен, если они продолжат тут не только просиживать штаны без дела, но и мусорить, однако, если честно, Фёдора это не шибко волновало, да и не то, чтобы то, что он сейчас сделает, доставит особые проблемы. Но Осаму, как человек, который понятия не имел, чего там задумал Достоевский, слегка напрягся.       Достоевский рассыпает кокаин на поверхность стола и с помощью кредитки делает края более аккуратными, смахивая лишнее в сторону. Взгляд Дазая становится ошарашенным, в отличие от его одногруппника, который даже в лице не изменился, когда скрутил купюру в трубочку и протянул ему.       — Попробуй.       — Фёдор Достоевский, я, конечно, понимаю, что вам, возможно, уже приелся ваш образ жизни, раз вы хотите, чтобы вас уволили за употребление прямо на работе, но—       — Никаких «но», Дазай. Попробуй, — с напором просит юноша и, безусловно, у бинтованного есть возможность послать его куда подальше, однако…       Суицидник в самом деле делает то, что просят, чувствуя себя при этом маленьким ребёнком, которого вот таким вот простым способом подбили к совершению мелкой пакости. Как будто конфетку украл из магазина, потому взрослый и крутой парень сказал, что так нужно.       И тогда, когда юноша снюхивает кокаиновую дорожку, он отчётливо понимает, что что-то явно не так.       Кончик указательного пальца касается остатков порошка на столе и, попробовав на вкус, Осаму ещё сильнее чувствует себя наивным маленьким ребёнком, потому что тем, что ему так учтиво предложил Гоголь, была…       Сахарная пудра.       Достоевский — не тот человек, который часто улыбается, поэтому видеть, как его кончики губ дрогнут в улыбке — невыносимо. И унизительно.       — Только попробуй, — угрожающе произнёс юноша, но, стоило ему это сделать, как с чужих уст сорвался смешок. — рассмеяться… Дос-кун, ты просто невыносимый человек, знал это?       — Да-да, конечно, — хмыкнув, Фёдор неспешно поплёлся к выходу из помещения.       Осаму с недовольной миной пошёл за ним, но по большей части потому, что намеревался убраться из помещения до того, как Сигма заметит лёгкий беспорядок на столе, чтобы не прилетело не дай Бог.       Достоевский, на удивление, не такой наглый, как показалось изначально: по пути в свой кабинет он вежливо попросил одного из уборщиков избавиться от того безобразия, которое они там оставили. Но если раздражённого комментария от управляющего казино ему удаётся избежать, то праведного недовольства Дазая — нет.       — Так и знал, что Гоголю доверять ну совсем нельзя! — юноша вскидывает руки, после чего упирает их в бока с таким же ярым недовольством на лице. — Но от тебя, знаешь ли, не ожидал. У меня горе, а он издевается. И вообще, знаешь, очень некрасивое поведение с твоей стороны, тебе должно быть стыдно.       — Да? — Фёдор приоткрывает дверцу чёрной тумбочки, — Знаешь, я думал, компенсировать маленькую шалость нашего наркобарона, но, раз уж ты и на меня так разозлился, то, думаю, не так уж это и нужно.       — … С другой стороны, смех продлевает жизнь, а я очень ценю своих друзей—       — Подлиза, — фыркнув, Достоевский берёт… ого, практически идентичный пакетик с белым веществом, кидая её в руки Осаму. — Забирай свой «презент».       — Спасибо, Дос-кун, всегда знал, что ты замечательный человек!       — Не за что, смотри только—       Дверь помещения громко закрывается.       — … не пробуй перед парами.       Фёдор удручённо вздыхает, смотря на то место, где ещё совсем недавно стоял Осаму со своими претензиями. Не то, чтобы он особо волновался, но, право, если он решит побаловаться этим прямо перед началом занятий, то это доставило бы проблем. Хочется верить, что если суицидник и додумается до подобного рода вещей, то хоть благоразумно пропустит пары.       Но Дазай ведь не маленький мальчик, верно? Сам должен разобраться, что к чему. И сам должен нести ответственность за необдуманные поступки в случае чего. Ведь так поступают люди, вступившие во взрослую жизнь, верно?       Но Достоевский уже достаточно общался с людьми, подобными Осаму, поэтому скептик внутри него уже предвкушал завтрашний день, ведь, видно, пройдёт он довольно-таки … любопытно.

* * *

      Любопытно — не означает, что он пройдёт без всякой лишней мороки, которую вполне можно было бы избежать, если бы люди были умнее и ответственнее, если бы научились слышать друг друга.       Фёдор не особо удивляется, когда Дазай приходит в университет, постоянно шмыгая и с лёгким покраснением вокруг кожи носа.       — Виноваты твои родители, — недовольно шикает обладатель фиалковых глаз, когда Осаму плюхается к нему за парту, начиная тут же отстукивать кончиками пальцев незамысловатую мелодию. — они явно не объяснили тебе, что перед тем, как что-то делать или говорить, стоит хотя бы немного думать.       — Я с каждым новым днём убеждаюсь в том, что ты ужасная зануда, — мурлыкает Дазай, склоняя голову на бок. — Ничего плохого не случится, расслабься, параноик.       Фёдора практически передёргивает от того, насколько же легкомысленно и глупо это звучало. Господи, да от всей этой ситуации его воротит. Впрочем, если Дазай действительно окажется таким придурком, чтобы так просто и скоропостижно попасться, то, вероятно, и не нужен ему такой партнёр. Единственное, что сейчас волновало Достоевского — его собственное благополучие. Что скажет Дазай, когда его поймают? Что ответит, когда спросят, откуда он вообще достал наркотики?       Конечно же, бинтованный не такой несерьёзный и легкомысленный, каким хочет казаться. И он уж точно не идиот, вероятно, если кто-то и начнёт его подозревать, то он начнёт способ выкрутиться: подкупит человека или убедит, что всё не так, как он себе представляет. Шмыгает носом из-за того, что приболел, или из-за аллергии, а расширенные зрачки у него из-за капель для глаз, так что не говорите глупостей и думайте лучше, прежде чем высказывать свои оскорбительные предположения.       Если же всё будет совсем плохо и дело дойдёт до полиции, то шатен, опять же, достаточно умён, чтобы понимать, что в колонии, куда его упекут, наверняка будут подчинённые Гоголя, которые спокойной жизни ему там не дадут, так что крысить и выдавать важную информацию он не станет.       Но попытки успокоить себя подобным образом не шибко помогали. Меньше всего Достоевскому хотелось быть замешанным во всякого рода разборки. Да и надо ли ему лишнее внимание к своей персоне? Очевидно, что нет.       Поэтому поведение Дазая слегка напрягало. Подумать только, теперь ему придётся быть строгой няней для непоседливого ребёнка. И это, конечно, совсем не то, на что ему хотелось бы тратить время.       — На кой чёрт ты это сделал? — Фёдор хмурится, наблюдая за тем, как Дазай что-то складывает из своего тетрадного листа.       — Да ладно тебе, красивый журавлик же, — улыбается юноша, положив оригами себе на ладошку, с заинтересованным видом внимательно разглядывая её.       — Не строй из себя дурачка, у тебя плохо получается.       — Ого, что это только что было? Неужели комплимент? — Осаму ухмыляется, глядя в хмурые сиреневые глаза и наклоняясь чуть ближе, одновременно с этим понижая голос и приставляя ребро ладони ко рту, словно желая рассказать секрет на ушко. — я просто-напросто хотел к семинару подготовиться получше, не будь таким скучным, — встречаясь со скептическим взглядом Фёдора, Дазай фыркает и, положив оригами на его голову, откланивается на стуле в сторону. — Ну, может, я ещё немного употребил и перед выходом. Ничего такого.       … Они сидят особняком, да и в кабинете достаточно шумно. Студенты либо разговаривают друг с другом, либо занимаются своими делами, так что никому особо нет дела до них. Тем не менее, конспирация никогда не будет лишней. Дазай обиженно надувает губы, когда наблюдает, как Достоевский избавляется от оригами на своей голове, сопровождая это дело скептическим взглядом. Он и вправду ведёт себя ничем не лучше Гоголя, такой же дурашливый. Вот только если в осознанности и адекватности его действий он был более-менее уверен, то в том, насколько в этом плане был хорошо японец Фёдор, увы, знать наверняка не мог. Лишь догадки, часть которых Осаму своей глупой выходкой разрушил.       Покачав головой, Достоевский уводит взгляд от своего новоиспечённого напарника в сторону своих конспектов. Не было бы лишним повторить материал. Конечно, за Осаму сейчас нужен глаз да глаз: всё же, употребил-то он впервые, возможно, не будет способен скрыть какие-то признаки, которые его бы выдавали, но, Господи, Фёдор действительно не нанимался в няньки. Дазай дурашлив, как ребёнок, но он определённо не тупой, чтобы делать глупости, и достаточно сообразительный, чтобы выходить из чрезвычайных ситуаций.       — Чуя! — радостно выкрикивает Осаму, выходя из-за парты.       Вот же долбоёб.       Судя по тому, как Накахара закатывает глаза при одном только виде долговязого юноши, рыжий его мнение разделял.       Но это не его забота, верно? Дазай взрослый человек, ему не нужна няня—       Или, всё-таки, нужна.       Чёртов Дазай.       И нет, не подумайте, плевать ему хотелось, если шатен лишний раз поцапается с Чуей. И на возможные повреждения его лица — или даже частей тела, — Достоевскому тоже всё равно. Единственное, о чём он должен беспокоиться, так это о том, чтобы японца не спалили, и не больше.       Так что повторение конспектов Фёдор оставляет на потом, устраивая подбородок на ладонях и выражая своим видом ленивую заинтересованность.       — Что это? — Осаму широко улыбается, указывая пальцем на голову Чуи. Встречаясь с флегматичным взглядом голубых глаз, Дазай делает шаг вперёд, слегка нарушая чужое личное пространство. — Что у тебя на голове, Чуечка?       — Ты ослеп что ли? — рыжий фыркает, приподнимая бровь, будучи совсем не удивлённым очередной глупой выходке с чужой стороны. Это уже классика. Никто из этой аудитории не удивится, если они вновь устроят словесную перепалку, и никто не поспешит в неё встревать: все знают, что не смогут их остановить. Конечно, когда дело доходит до драки, то люди уже начинают волноваться и вмешиваться, но пока до этого, кажется, рано.       — Никак нет, Чуечка, иначе бы я не заметил, что… — кареглазый щурится, оценивающим взглядом скользя по личику одногруппника, словно намереваясь заметить ещё одно особенное изменение в чужой внешности. — … сегодня на тебе нет шляпы.       — Ну и что с того? — вздыхает Накахара, отходя неспешной походкой к своей парте. Зрительный контакт он даже не пытается поддерживать, как будто всем своим видом желая продемонстрировать свою незаинтересованность в этом диалоге. К сожалению, проблема не исчезнет, если её игнорировать, вот и Дазай не пропадает, сколько от него не отворачивайся. — Неужто в стилисты мне заделался? Я не очень доверяю твоему поганому вкусу.       — Как «что с того»? — с таким возмущением в голосе спрашивает бинтованный, что можно было бы и поверить, будто его поведение не было абсолютно наигранным. — Знаешь, я крайне обеспокоен тем, что ты вышел из амплуа вешалки для дурацких шляп! У тебя всё хорошо? Ничего не случилось?       — Ты что несёшь, долбаё—       — К твоему счастью! — суицидник перебивает своего собеседника, поднимая вверх кулак, внутри которого было что-то спрятано. — Я быстро решу это маленькое недоразумение. Смотри, я сделал шляпку для тебя!       Осаму разжимает кулачок над рыжей головой, и то, что было внутри — небольшое оригами журавлика — падает на чужую макушку. Накахара недовольно, теперь уже с ноткой агрессии ведёт головой, желая избавиться от того, что долговязый псих положил на неё. Посмотрев на бумажку, парень медленно поднимает голубые глаза на бинтованного, и… просто в очередной раз убеждается, что он просто-напросто придурочный. Это настолько детская и глупая выходка, что у рыжего не находится хорошего слова, чтобы выразить свои чувства. Хотя, почему же… Для Осаму оно найдётся всегда.       — Ты совсем ёбнулся? Настолько из-за учёбы переживаешь, что начал кукухой ехать, или что?       — Есть такое!       … Кажется, всё прошло довольно неплохо. Типичная выходка Дазая Осаму . Переживать не о чём.       — Тебе бы действительно стоило сходить к психиатру, — лениво бросает обладатель сиреневых глаз, когда кареглазый возвращается к нему с тихим хихиканьем. Вот только комментарий Фёдора заставляет посмотреть вопросительно.       — А? Это ещё почему?       — Насколько надо извести Накахару своими выходками, чтобы эта клоунада не вызвала у него лишних вопросов?       — А ты, видно, совсем за жизнью нашего коллектива не следишь, — Дазай хмыкает, а встречаясь с вопросительным взглядом спешит объяснить свои слова. — Ну, знаешь ли, бедный коротышка переживал вещи и похуже. Так что бумажная шляпка для нас — действительно просто детский лепет.       — И ты гордишься этим?       — Конечно да. Боже, ты, наверняка, столько всего уморительного пропустил, мне столько тебе рассказать нужно… — Осаму весело хихикает, после чего шмыгает носом и слегка трёт его.       — Поговорим об этом потом. Может быть.       — Злюка.       — Конспекты повторяй, неуч.       — Ну папа Фёдор…       — Никаких «ну». Давай, а то что-то совсем распоясался.       — Слушай, а ты не сможешь взять меня с собой сегодня? — юноша заискивающе улыбается, подмигивая. — Пожалуйста!       — Нет.       — Ну пожалуйста-пожалуйста! Я буду вести себя очень хорошо! — кареглазый складывает ладони в молитвенном жесте. Он всё больше и больше смахивал на ребёнка, который выклянчивал поход в аквапарк — или ещё куда-нибудь, — у родителей. А Достоевский всё больше и больше смахивал на его няньку.       Хочется прямо сказать, что, нет, у тебя хватило мозгов снюхать дорожку кокаина перед парой, ни на какое дело со мной ты в подобном состоянии не пойдёшь, но, к сожалению, надо сохранять хотя бы минимальную конспирацию. Другими словами, продолжать играть в эту глупую игру.       — Нет, молодой человек, вы повели себя очень плохо, и теперь получаете заслуженное наказание, — щурится Достоевский на шатена, наблюдая за тем, как он покачивается на стуле. — в следующий раз вам стоит подумать над своим поведением получше.       — Какой же ты нудный тип, — Осаму шмыгает носом, после чего утыкается лицом в предплечья, ложась на стол. — Я это запомню.