Stalemate.

      Сообщение оказывается прочитанным едва ли не сразу же после отправки, да только ответа хотя бы в виде точки или рандомного смайлика Дазай не получает. Это, казалось бы, очевидно, что Достоевский вряд ли ответит — ну, конспирация, и всё в таком духе, да только неужто хотя бы пару строк сложно написать?       Хотя, возможно, нет, вероятно, Дазай излишне нервничает по этому поводу. Окончательно осознаёт это для себя, когда ловит на том, что до крови прикусывает нижнюю губу от напряжения. Какой кошмар. Может, стоит позвонить? Написать ещё раз? Ну уж нет, этот вариант развития событий кажется ещё более глупым. Так, ладно, сейчас нужно просто-напросто успокоиться, глубоко вздохнуть, и просто ждать ответа.       Сердце буквально пропускает удар, когда на телефон приходит новое сообщение, а принадлежит оно не кому иному, как Фёдору. Дазай, стоящий посреди комнаты и прикусывающий свой палец, тут же метнулся к постели, на который кинул мобильник ранее, и читает написанное. Была ли вероятность того, что Достоевский откажет? Да, но очень маленькая, ведь он явно не из тех импульсивных людей, которые меняют своё мнение едва ли не по щелчку пальцев. Была ли вероятность, что он делает это только для того, чтобы заставить бинтованного забыть о своём стремлении заявить о его грязных делишках? Да, и высокая. Ещё одним вариантом был тот, при котором обладатель сиреневых глаз хочет просто лишь подставить Осаму. Хотя, наверное, всё же нет, ибо что он ответит, когда в полиции его спросят, как он втянулся во всё это? Правильно, приведёт к Достоевскому, а оно ему надо? Нет. А может, он просто хочет прибить его?       Так много вопросов и вещей, которые волнуют Дазая, и совсем мало ответов. Он с полной уверенностью может заявить, что ему действительно страшно и тревожно сейчас, его кончики пальцев даже покалывает от напряжения, но, знаете ли, это то, что позволяет почувствовать себя по-настоящему живым человеком, поэтому он ни в коем случае не хочет жаловаться на это.       Осаму практически всегда вёл себя, как паинька. Всегда стремился получать только высшие баллы, вызубривал материал, который объективно не был ему нужен, читал невероятное количество книг для простого ребёнка, был особенно вежливым на семейных встречах рядом с родственниками, не позволяя себе грубости или хамства рядом с ними, лишь бы только не слышать упрёков, лишь бы только родители были по-настоящему горды им.       Но даже в его выверенном, прилежном образе были погрешности, которые он из всех сил прикрывал перед родителями. Его часто накрывала необъяснимая апатия, часто хотелось просто лежать днями и ничем не заниматься, ни с кем не общаться, но, превозмогая свои силы, он делал всё, на что был способен, ведь они не должны увидеть этого. Не должны узнать и о его беспечном характере, не должны узнать о том, что порой Дазай сознательно нарывался на неприятности, лишь бы только разбавить свою жизнь новыми красками. Он помнит о каждом своём шраме и истории, связанные с ними. Помнит, как вывел на ярость и гнев какого-то бездомного пьяницу, который не постеснялся тогда бросить в голову Осаму пустую стеклянную бутылку. Помнит, как, гуляя по улицам своего городишки, оставил граффити на стене, да убегал потом от возмущённых полицейских. Боже, да он едва ли не каждую оплеуху Накахары помнит, и это с учётом того, насколько часто он их получает, о чём уж там говорить?       Поэтому теперь когда у него прилив энергии от поступившего адреналина, он окончательно для себя принимает, что это то, что ему нужно.       Да… Плевать, что произойдёт, и какими будут последствия.       Спустя долгие секунды ожидания, он, наконец, глядит на загоревшийся экран своего телефона.       «Чудно. Тогда предлагаю встретиться завтра часов в шесть около кинотеатра, который в центре города. Хорошо?».       «Неужели свидание, Фёдор-кун? (((o(*°▽°*)o)))».       «Не пиши мне больше».       Хихикая, Осаму откидывает телефон в сторону. Кажется, теперь его жизнь должна стать чуть более интереснее, не так ли?       Всё обязано таковым быть, потому что в противном случае это будет бессмысленно.

* * *

      Понятное дело, выделяться — не то, что ему нужно сейчас, поэтому вместо своего любимого кремового пальто и галстука боло с бирюзовым кулоном он одевает чёрное пальто, такого же цвета штаны да белоснежную рубашку. Теперь он достаточно сливается с серой толпой, но всё ещё выглядит довольно стильно, так что, ладно, Осаму действительно не против.       Дазаю двадцать лет, но он не может уйти из дома, не получив предварительного разрешения от своих родителей на то, чтобы банально прогуляться на улице. Кроме того, ему нужно ещё и в подробностях разъяснить, идёт ли он вместе с кем-нибудь, куда он собрался, чем собирается заниматься. Честно? Он бы вообще не удивился, если бы в один день они заставили бы его скачать какую-нибудь программу для отслеживания. Ах, да, в младшей школе так и было.       Мальчик праведно обещает матери, что потратит на прогулку только четыре часа, и она, сквозь скрип зубов, всё же, позволяет сделать это. На удивление. Хотя, будь отец дома, всё, вероятно, не вышло бы так просто.       Осаму даже толком не уверен, будет ли ему достаточно четырёх часов. Не уверен, куда и зачем его потащит Фёдор. Он ни в чём не уверен, предварительных инструкций ему никто не давал, поэтому приходится морально себя готовить к тому, чтобы выдумать самую правдоподобную ложь, если вдруг придётся задержаться. Что-то, из-за чего его мать не будет взбешена и ему не придётся слышать ругань снова.       Тёплый ветер приятно развивает взъерошенные каштановые волосы, да и в общем погода была очень даже ничего. Солнце скрылось за облаками, так что жаловаться на жар или холод было нельзя — температура была идеальной.       У того, кто собрался ввязаться в сомнительного рода вещи не должна быть счастливая улыбочка на губах. Осаму понимал и чувствовал это, а что-то внутри просто кричало об приближающейся опасности, но это странное настырное чувство… нет, не игнорируется. Дазай просто наслаждается волнением, которое чувствует, а потеря контроля над ситуацией отзывается приятным холодком по коже.       Он понимает, что не должен выстраивать слишком высокие ожидания от того, во что вот-вот погрузится, но это так трудно…       В итоге, юноша приходит совсем ненамного позже назначенного времени. Когда он рассматривает безликую толпу, он натыкается на сидящего на скамейке Фёдора, что, уложив ногу на ногу, читал ту книгу, которую они купили вчера. Выглядел он тоже несколько иначе за счёт того, что привычные белые штаны и рубашка сменились на чёрные. Оскалившись, Дазай старается незаметно подкрасться со спины юноши.       Словно имитируя грозного тигра, крадущегося за добычей, он поднимает руки на уровень своей головы и медленно подходит всё ближе и ближе, но наступает на ветку, комично выдавая своё местоположение. Её хруст достаточно громкий, но Достоевский даже не дёрнулся, поэтому Дазай думает, что он не заметил его, и решает воплотить задуманную пакость в реальность, да только жертва произносит ровным и тихим голосом:       — Дазай.       Юноша тут же выпрямляет спину и прячет руки за спиной, словно они были орудием убийства. Развернувшийся Фёдор оглядывает эту картину флегматичным взглядом.       — Ну что? — спрашивает, не выдерживая этого осуждающего выражения лица.       — Ничего, — вздыхает он, после чего, захлопнув книгу и спрятав её в кармане пиджака, встаёт. — Тебе точно двадцать?       Такое ребяческое поведение напоминает Фёдору кое-кого. Очень хочется надеяться, что они не споются ещё, потому что в таком случае о провождении своего времени в мирной тишине можно будет забыть.       — Я же говорил, в душе я совсем ребёнок.       — Тогда не думаю, что тебе стоит быть здесь, — мрачно отозвался русский, начиная брести прочь от кинотеатра.       — А куда мы идём? — с интересом спрашивает, тут же рванувшись за Фёдором. Тон у него при этом был обыденный, такой, словно они разговаривали о совершенно обыкновенных вещах. Совсем не похоже на интонацию человека, который вот-вот примкнёт к преступному миру.       Но, что ж, несмотря на этот внешний фасад, Дазаю было действительно сложно сдерживать то, насколько он волнуется перед предстоящим. Кончики пальцев подрагивали, поэтому кареглазый суёт их в карманы своего пальто, так, чтобы не выдавать себя невзначай. Они ещё и влажными стали, какой кошмар.       Конечно, это нормально, когда ты переживаешь в подобного рода ситуации, но тому искренне не хотелось показывать то, насколько он может быть уязвимым. Не позволит он этому демону-искусителю видеть свои слабые стороны, ни за что.       А вот на чужие он был взглянуть очень даже не прочь. Теперь юношу интересовали и такие черты характера Достоевского, хотя раньше он мог бы объяснить своё любопытство исключительно тем, что тот довольно умный человек, и собеседник он отличный, однако сейчас не терпелось узнать ещё больше, поскольку теперь уже достаточно очевидно, насколько безумные черти таились в этом тихом омуте.       Осаму ни капли не удивляется, когда Фёдор останавливается около огромного здания, сплошь везде завешанное яркими неоновыми мигающими вывесками, так сильно привлекающих к себе внимание.       Казино.       Это то, чего можно было ожидать. В принципе, это место само по себе создано для развлечений, так что скучно тут явно быть не должно, однако, учитывая, насколько зависимыми людьми могут быть ради того, чтобы сыграть лишнюю игру, — а главное, ради победы, — то им явно нужно то, что сделает их более бодрыми и соображающими, ведь усталость и сонливость не должна всё испортить и привести к поражению, не так ли?       Не сказать, чтобы Дазай часто бывал тут, — не дай Бог, его ещё тут знакомые родителей увидят, или они сами — но, да, заведение было знакомым хотя бы потому, насколько часто он проезжал мимо на автобусе. Тут ещё рядом пристроен отель. Как удобно.       — Нам туда.       — Да я уж догадался, — выдохнул Осаму, бодро шагая за Достоевским.       Внутри казино было ещё более занимательным, чем снаружи, и, прямо говоря, выглядело очень дорого. Неудивительно. Антураж заведения восхищал, заставляя бинтованного любопытно пробегать по всему, что он мог только выцепить взглядом. Ему казалось, что такие места намного более оживлённые именно в ночное время, но даже сейчас тут было полно людей. Где-то со стороны раздался радостный крик, где-то кто-то очень сосредоточенно бил по кнопкам игрового автомата, где-то игроки сосредоточенно сидели вокруг стола. Всё было практически вычурным за счёт преимущественно золотых и бордовых цветов в интерьере.       От Достоевского этот любопытный взор не ускользает, замечая его, он лишь хмыкает. Практически все, кого он втягивал в это, так сверкали глазами, с отвисшей челюстью разглядывая всё подряд.       Надо ли говорить о том, насколько сильно этот взгляд менялся после нескольких недель работы? Насколько часто эти детишки находили страсть в наркотиках и как быстро яркий цвет их глаз едва ли не вымывался, становясь каким-то серым, если был вообще заметен за расширенными зрачками?       Но портить впечатление лишними правдивыми историями не хочется, да и потом, он же не дурак? Должен всё прекрасно понимать.       — Почему мы пришли именно сюда? — Дазай даже не смотрит на Достоевского, слишком увлечённый зрелищем.       — Хотел познакомить тебя с кое-кем, — когда он ловит на себе слегка вопросительный взгляд, спешит уточнить: — Ну, как с «кое-кем» … С наркобароном.       — Ясно, — хлопнув тёмными ресницами, Дазай смотрит перед собой.       — Феденька, я бы предпочёл, чтобы ты обозначил меня как своего невероятного и прекрасного босса, в чьи ноги ты готов пасть, — пропевает незнакомый голос сзади, а его обладатель хлопает Достоевского по плечу.       И если тёмноволосый практически никак не реагирует на появление некого человека, то Осаму практически дёргается от неожиданности, тут же разворачиваясь. Да, факт остаётся фактом, он искренне рад оказаться тут, но это не значит, что он тут же становится безбашенным смельчаком.       Юноша, который так нагло ворвался в личное пространство русского, выглядит достаточно эксцентрично. На нём полосатые брюки и совершенно смешно сочетающийся с ними пиджак, на голове — цилиндр, а в руках он покручивал чёрную трость. И, знаете ли, вглядываясь в его лицо, Дазаю практически не по себе видеть, до чего же молодым он выглядел. В плане, да, конечно же, он и сам, вероятно, точно такого же возраста, если не младше, но сам факт того, что он был даже наркобароном очень пугал, ибо звание это достаточно высокое… Как он умудрился его получить?       Встретившись с изучающим взглядом карих глаз, обладатель светлых волос оскалился и отошёл на шаг в сторону.       — Боже-боже, где же мои манеры! — рука в перчатке легко стаскивает с головы головной убор, прижимая к груди, а вторая рука уводится за спину. Парень делает поклон, после чего тут же выпрямляется, устраивая цилиндр обратно на макушку. — Меня зовут Николай Гоголь. Приятно познакомиться.       — Я Осаму Дазай, — юноша чуть приподнимает уголки губ, радушно улыбаясь в ответ. — Мне тоже очень приятно.       — Ав-в, какая милота! — едва ли не мурлыкает Гоголь, покручивая трость в руках. — Фёдор, это, я так понимаю …       — Мой напарник. Обязательно было со спины подходить и так пугать?       — Ты вроде как сам знаешь, что обязательно, — хмыкает Гоголь, склоняя голову слегка на бок. Он подскакивает к кареглазому, подхватывая его под руку. Личное пространство Осаму всегда нарушалось, поэтому соблюдать границы ему самому было проблематично, да и вторгаться в свои он позволял свободно, так что, если бы нормальный человек и возмутился, то бинтованный просто чуть шире улыбается Николаю. — Ты не подумай, он не всегда такой злой. Просто злится, что он втянул меня во всё это, но по должности я его давным-давно перепрыгнул.       — Да неужели? — даже слегка удивлённо вскидывает брови, Дазай поворачивает голову в сторону Достоевского.       — Если бы ты своему предшественнику так сильно не нравился, то до сих пор бы был закладки по разным свалкам Йокогамы распихивал.       — Завидовать нехорошо, Дос-кун! — с поучительным тоном тянет Гоголь, впрочем, тут же заливаясь звонким смехом. — Тут шумновато, — Николай чуть щурится, кидая взгляд в сторону игроков в карты, которые что-то на повышенных тонах обсуждали. Пожав плечами, он добавляет: — Может, поговорим в более спокойной обстановке, ребятки? У меня как раз лишняя минутка есть. О, о, заодно познакомлю тебя с Сигмой.       — А кто такой Сигма?       — Владелец казино.       Гоголь отпускает руку бинтованного и чуть ускоряет шаг, без слов призывая идти за ним, словно даже не предполагая возможность, при которой они могут отказаться, а Осаму поперхнулся воздухом. Видно, они с Достоевским очень хорошие друзья, да и русский, видно, занимает достаточно высокую должность. Отлично, видимо, продвижение по сомнительной карьерной лестнице будет более чем удовлетворительным. Достоевский возражений Николаю не высказал, поэтому ничего не оставалось делать, кроме как последовать за ними. Нет, конечно, он вполне мог бы отказать, но это было бы крайне глупым решением, если он планирует тут задержаться.       И когда они доходят до нужного помещения, которое, видно, было кабинетом того самого владельца казино, челюсть Дазая готова пасть вниз снова. Потому что этот человек не выглядел как кто-то из администрации, и, прямо говоря, бинтованный даже сначала посчитал его за какого-нибудь молодого неопытного секретаря, который бегает по мелким поручениям вроде «подать боссу кофе», потому что, когда они вошли в кабинет, он действительно выглядел таковым со своим слегка растерянным выражением лица и стопкой документов в руках.       Боже, Осаму действительно ожидал увидеть кого-то постарше. Это уже походило на собрание айдолов, а не преступников, но, ладно, допустим.       Впечатление о Сигме как о милом безобидном мальчике, который совсем случайно попал в эту комнату пропало тогда, когда он, обернувшись на троицу, нахмурился и, убрав документы на край стола, сложил руки на груди, оценивающе разглядывая новоприбывших. Этот взгляд задерживается именно на бинтованном, поэтому, когда тот замечает это, улыбается в ответ. Аура словно сменилось на другую, более строгую и намного более статную.       — Сигма! — радостно вскрикивает Гоголь, захлопывая дверь и, хватая Дазая за предплечье, едва ли не тащит к обладателю двухцветных волос. — Смотри, знакомься! Это Дазай, он теперь один из моих подчинённых! Здорово, правда?       — Ага, — скептично протягивает Сигма, чуть щуря серые глаза. Но черты лица чуть смягчается, когда он переводит взгляд на каштановолосого. — Меня, как ты уже догадался, зовут Сигма. Добро пожаловать в Небесное казино.       — А я Дазай Осаму, приятно познакомиться, — обладатель серых глаз кивает, выражая таким образом солидарность с этими словами. — А почему вы называете его «Небесным»?       — О, о, я знаю ответ! — взмахивает руками Николай, подобно ученику, готовому выкрикнуть ответ своему учителю. Он даже не дожидается того, как Сигма даст одобрение, тут же продолжая: — Это потому, что тут всё, начиная от алкогольных напитков и заканчивая наркотиками имеют название чего-то, связанного с небом, и типо того.       — Но это не причина, это — следствие… — вставляет своё слово сероглазый, но тут же оказывается перебитым Гоголем.       — Например, тут Ангельской пылью торгуют, но она, знаешь ли, не очень хорошо тут продаётся, потому что отрывает от реальности и делает сонливым. Тут больший спрос на вещества, которые стимулируют внимание и помогают избавиться от усталости.       — Тогда почему ты упомянул именно её? — Осаму чуть растерян, переводя взгляд то на Сигму, недовольно установившегося на Гоголя, то на того. Видимо, не самые лучшие у них отношения, раз он так легко позволяет себе перебить парня, ещё и того, который является владельцем казино, то есть, вроде как, боссом. Или тут какая-то особая иерархия?       — А, ну, потому что она мне больше всего нравится, а ещё, — Гоголь подмигивает Дазаю, сложив руки за спиной, — потому, что новым сотрудникам надо чуть больше знать и ориентироваться.       Хмыкнув, Осаму кидает взгляд в сторону Фёдора. Факт того, что он был таким тихим смутил, даже на секунду подумалось, что он оставил его тут с ними наедине, но нет, он всего лишь уселся на один из двух диванов, между которыми стоял журнальный столик.       — Вы пришли из-за чего-то важного, или причина в другом? — вопросительно изгибая бровь, Сигма напрочь игнорирует дурачившегося рядом Гоголя с бумагой из документов, который то бессмысленно перебирал их в руках, то пробегал по отрывкам текста взглядом. Но, услышав слова хрупкого юноши, тот резко оживился, тут же позабыв о них.       — Нет! То есть, да, конечно! Сигма, ты не мог бы нам налить чего? Я хотел бы, чтобы мы обсудили все тонкости работы в более приятной обстановке!       Осаму опустился на диван рядом с Фёдором. У него не было заниженных ожиданий, даже наоборот, они имели достаточно высокую планку, но то, что его познакомили с такими людьми всё равно казалось удивительным. Словно челяди без особой на то причины предоставили жизнь во дворце. Приятно и обескураживающе, конечно, но странно и подозрительно. В чём же подвох?       Но то, насколько молодо они выглядели, заставляло сердце Осаму сжаться. Конечно, у Гоголя была какая-то опасная аура, словно он был тем, кто был готов в любой момент перерезать тебе глотку забавы ради, но юноше всё равно было жаль его. Интересно, как же так вышло?       — А официанты и другие служащие нам на что?       — Сигма-кун, не будь таким негостеприимным! Вдруг Дазай расстроится, а? Ты об этом не думал? — плаксивым тоном лепечет Гоголь. — Смотри, он же едва ли не плачет!       — Ты совсем дурак?       — Не переживай, — шёпотом бросает Достоевский, приподнимая уголки губ чуть выше. Улыбка выходит весьма уставшей. — Они всегда так.       — Я всё слышу, Достоевский! — верещит Гоголь, стукая тростью по полу.       — Я в курсе.       — Я не буду с тобой дружить!       Закатывая глаза, Сигма, словно признав собственное поражение в этой бессмысленной словесной перепалке, разворачивается и плетётся к одному из шкафов чёрного дерева. Гоголь победно усмехается, глядя на это. Метнувшись ближе к сидящей парочке, он усаживается на диван, что стоял напротив. Когда владелец казино возвращается с бутылкой дорогого вина, — Господи, Осаму такого вблизи не видел, — он, расставив фужеры, наливает жидкость алого цвета в них. Достоевский не спеша протягивает ладонь к бокалу и, когда подносит к губам, неоднозначно хмыкает. Гоголь же с наглой победной улыбкой глядит на Сигму, после чего тут же выпивает свой напиток, однако…       — Сигма! Ты серьёзно? — юноша недовольно и с до противного громким звуком ставит ёмкость на стол.       Хихикнув, сиреневоволосый усаживается на тот диван, что и Николай. Учитывая, насколько по-детски они вели себя, Дазай был практически уверен, что Гоголь, надувший губы, словно находясь в крайней степени обиды, начнёт ногами сталкивать юношу на пол, параллельно махая своей тростью. Но этого, благо, не происходит.       — Вполне. Не стоит такие вещи обсуждать на нетрезвую голову, — пожав плечами, юноша кладёт ногу на ногу. — Уж простите.       — А вот не прощу. Я объявляю тебе кровную вражду.       — Как скажешь.       Прилив неуместных шуток с такой же поразительной скоростью сходит на нет, и тогда они приступают к обсуждению непосредственных деталей его работы.       В основном говорят Гоголь и Достоевский. Первый в эти моменты показал, что является не просто забавным эксцентричным клоуном, но ещё и достаточно умным и расчётливым юношей. Однако как только он демонстрировал эти аспекты своей личности, тут же старался выкинуть незатейливую шутку. Дазай находил этого человека достаточно интересным, а эти черты характера и вовсе заставили почувствовать определённого рода понимание.       Они звучат достаточно надёжно, объясняя и незначительные детали. Это подкупало в какой-то степени. На самом деле, даже создавалось впечатление, словно ему предлагают вакансию на должность в какой-то серьёзной фирме. Словно это всё — явно не нарушение закона.       Сигма редко когда вставлял свои комментарии и уточнения, ибо по большей части работодателем для Осаму был именно Николай. Тот, как и ожидалось, не является непосредственным работником казино, но они сотрудничали с Сигмой, поэтому он и ошивался здесь.       Во взгляде серых глаз читалась лёгкая печаль, а жесты тела выдавали напряжение, и… Ну, не то, чтобы Дазай считал себя особо заинтересованным в чужих тревогах, но ему хотелось узнать, что беспокоило юношу, ибо личностью он показался достаточно любопытной.       И он охотно поддаётся этому желанию, когда они остаются в кабинете наедине, а Достоевский и Гоголь вышли. Объяснили свой уход они тем, что вскоре должен приехать человек, что даст им поручение, а посторонних в комнате он не приемлет. Подозрительно? Определённо.       Но если рассматривать всю ситуацию целиком, то, наверное, они не замышляют ничего плохого, поэтому Осаму чуть расслабляется.       — Сигма.       Тот поднимает свой взор на негромко позвавшего его юношу, решившего прервать тишину. Дазай, устроив свою щёку на ладони, а руку на подлокотнике, закинув ногу на ногу, с интересом наблюдал за обладателем серых глаз. И когда он понимает, что привлёк желаемое внимание, спешит продолжить.       — Сколько вам лет? И… давно ли вы тут работаете?       У владельца казино есть некоторый опыт в общении с не самыми приятными и тактичными людьми, начиная от Гоголя и заканчивая некоторыми посетителями этого заведения, поэтому особо раздражён Сигма не был. Учитывая, что и вопросы в принципе были достаточно приемлемыми.       — Мы можем перейти на «ты»?       — Да, конечно.       — Отлично, — произносит юноша, деловито сложив ладони в замок. — Мне девятнадцать и, да, подрабатываю я тут лет с пятнадцати. В должность полноправного владельца вступил, наверное, около шести месяцев назад, — уже предвкушая чужое желание подробностей, спешит продолжить: — Это место принадлежит моему отцу, на самом деле, но он достаточно стар, поэтому решил выйти на менее энергозатратную должность.       — Понятненько, — задумчиво тянет Осаму. — А кем приходится тебе Гоголь? Почему вы не ладите?       — Почему ты решил примкнуть к Фёдору, Дазай?       Кареглазый чуть удивлённо приподнимает брови от такого вопроса, а потом хмыкает.       — Информационный обмен, получается? — встретившись с лёгкой улыбкой напротив, Осаму чуть озорно щурится. — Хитро. Ну ладно. На самом деле, причина у меня довольно банальная, если так вот поразмыслить, — Дазай опустил голову на спинку дивана и поднял взгляд на потолок, с непроницаемым выражением лица рассматривая его. — Меня просто тошнит от окружающей меня скуки и ограничений. Я не хочу вдаваться в подробности, учитывая, что мы едва ли знакомы, — бинтованный неловко хмыкает, говоря об этом. Что ж, не вовремя он опомнился. — но я действительно перепробовал достаточно много вещей, и ничего меня не избавило от этой… удавки. Но сейчас, мне кажется, что я как никогда близок к «свободе», если это так можно назвать, — дав продлиться паузе несколько секунд, Дазай хватает со стола свой бокал с соком, который Сигма наполнил некоторое время назад снова. — А сок у вас тоже с сюрпризом, да? Больно уж я болтливый. Ты ничего туда не сыпал?       — Не вини сок, у тебя, кажется, просто язык без костей, — со слегка печальной улыбкой произносит юноша, склоняя голову чуть на бок. — А ты уверен, что хочешь этого? Ещё не поздно развернуться и уйти, знаешь ли. Не думаю, что ты действительно обретёшь того, чего хотел, находясь здесь…       Сигма говорит это с осторожностью, зная, что обычно на подобные высказывания люди реагируют достаточно пассивно-агрессивно, считая, что и сами достаточно самостоятельны, чтобы разобраться, и что это, впрочем, не его дело. В какой-то так действительно и было, но юноша просто не хотел, чтобы очередной ребёнок втянул в себя это.       Он встречается с непроницаемым, внимательным взглядом карих глаз. От этого даже не по себе становится, поскольку понять, что Осаму испытывал в тот момент было очень и очень проблематично, но он вскоре отпускает смешок.       — Твоя очередь отвечать на вопрос.       — А, ну да, — дав себе пару секунд на то, чтобы собраться с мыслями, Сигма начинает свой рассказ: — Наши с Николаем семьи очень давно сотрудничают вместе, я бы даже сказал, что связь эта намного более крепкая — они дружат. Так продолжается уже много лет, но честно, меня не то, чтобы очень впечатляет идея позволять распространять тут наркотики. Может, это и увеличивает прибыль, но, честно, её и без достаточно, а ещё… Мерзостей и без наркозависимых хватает. Поэтому мы с Гоголем и не ладим: ему удобно тут находиться, а мне слишком хочется, чтобы неприятностей стало чуть меньше.       — Ты мог бы поручить разбираться с проблемами кому-то другому, разве нет?       — Верно, — кивает Сигма. — Но не в этом дело. Мне просто невыносимо видеть, как чужие жизни разрушаются, ещё и с использованием наркотиков.       — И… Ты не думал, о том чтобы уйти с должности? Если тебя это так задевает.       — Разумеется, — на губах появляется горькая улыбка, а юноша уводит взгляд в сторону. — Но я стану разочарованием для своей семьи. У меня нет выбора.       По телу Дазая волей-неволей проходит дрожь, ведь это… Неожиданно хорошо совпадает и с его ситуацией тоже.       Сглотнув слюну, кареглазый улыбается в ответ.       — Может, тебе есть, чем поделиться?       — Конечно да, но, боюсь, это не самые приятные истории, — когда Сигма не получает никакой реакции, которая говорила бы о том, что бинтованный против, он спешит продолжить. — Например, люди часто, проигрывая, начинают кричать, что мы воруем их ипотечные платежи. Многие из игроков и вовсе ходят в подгузниках, чтобы не отлучаться во время игр, а некоторые завсегдатаи в конечном итоге либо попадают за решётку, либо заканчивают жизнь самоубийством, — аккуратное лицо чуть кривится в отвращении. — Вот так вот.       — Интересно тут у вас, — фыркает Дазай.       — И не говори.       Ненадолго воцарившаяся тишина прерывается вошедшим вновь в кабинет Достоевским и что-то явно плаксиво лепечущим Гоголем позади. Русский что-то шипит ему в ответ, но понять наверняка, что именно, не получается; видимо, сказано это было на другом языке. Пожав плечами, Дазай глядит на настенные часы.       Время было достаточным, чтобы можно было бы уже и выдвигаться обратно, поскольку проблем ему явно не хочется, но как им это сказать? Это же будет просто смешно, услышать, как двадцатилетний юноша отпрашивается только по той причине, что мама наругает.       Чуть прикусив губу, Осаму зыркает на севшего рядом Фёдора. Через пару секунд и он обращает на него свой взгляд и, чуть улыбнувшись, кивает.       — Нам пора.       Приятно, конечно, что тёмноволосый так хорошо его понимает, но это не делает ситуацию менее смущающей. Потупив свой взор на пол, словно провинившийся школьник в кабинете директора, Осаму встаёт с дивана вслед за Фёдором.       — Будем рады видеть тебя здесь снова, Дазай, — Сигма мягко улыбается под возмущённый вдох Николая, который будто не ожидал, что его так опередят в обмене любезностями.       — Да-да, заходите почаще! — весело пропевает Гоголь, взмахивая тростью, едва ли не ударяя Сигму ей.       Попрощавшись, новоиспеченный криминальный дуэт, состоящий из Дазая и Достоевского, покидает комнату. Николай провожает их вплоть до самой двери, после чего, захлопнув её, опирается спиной. Улыбка сползла с его лица, и, сложив руки на груди, он сверкнул глазами в сторону управляющего казино.       — Дай угадаю, — искорка в его стального цвета глазах из озорной как по щелчку пальцев превратилась в опасную. Сигма, словно в ответ на это, хмурится, поджав губы и слегка сжимая ладони в кулаки. — Ты и его просил уйти, не правда ли?       — Не вижу в этом ничего плохого, — мрачно отзывается юноша, едва ли не прожигая своим неприязненным взглядом.       Зрительный контакт между ними был достаточно напряжённым, а тишина — давящей. Продолжалось это вплоть до того момента, как Гоголь, улыбнувшись, будто и не было ничего, развернулся на каблуках и приоткрыл дверь, намереваясь покинуть комнату.       — Не лезь, куда не следует, — бросает напоследок, выпорхнув из помещения, громко хлопая дверью, заставляя Сигму чуть неприятно сощуриться от звука, который едва ли не заставил стены дрогнуть.       Да, он определённо согласен с тем, что просто-напросто не его дело. Если Дазай решил сюда пойти, то и чёрт с ним, он не должен беспокоиться об этом. Это не его проблема.       Но убеждать в этом самого себя раз за разом не помогало. Причиной их конфликта по большей части заключалась не в самом факте распространения здесь наркотиков. Они тут и раньше, когда ещё не было здесь Гоголя, пользовались очень большим спросом, и это не было бы тем, что волнует юношу, если бы не одно маленькое и паршивое «но»: Николай не просто занимался своим пакостным бизнесом, он при этом ещё и забавы ради втягивал детей во всё это, подначивая их неокрепшие умы на участие в этом всём.       Сигма не понимал, что двигало Гоголем в эти моменты. Он, вроде, должен как никто другой должен знать, что втягивать совсем ещё маленьких ребят не следует, что лучше уж сбрасывать работу на глупых взрослых, или на тех, кто не попался бы так просто. У него определённо есть люди, которые выполняли бы работу закладчика идеально, не попадаясь при этом, тогда почему? Его никто не заставляет подбивать детей на употребление этих самых запрещённых веществ. Тогда в чём дело?       Неужели только в том, что он — ужасный садист?

* * *

      Выйдя из помещения, Осаму едва ли сдерживается от того, чтобы не приложить своё лицо об какую-нибудь поверхность.       — Да ладно тебе, маменькин сынок, не переживай. Тут куча школьников, таких, как и ты, тебе нечего стыдиться.       Лицо Дазая едва ли не вспыхивает, а желание ударить Фёдора чем-нибудь тяжёлым начинает увеличиваться. Думает об этом мальчик, конечно, в шутку. Наверное, потому что эта однобокая ухмылка вызывает ещё большее желание провалиться под землю.       — Спасибо, поддержал, — он недовольно фыркает, обводя взглядом казино. Кто-то за время их отсутствия уже успел покинуть здание, а кто-то до сих пор был увлечён игрой, а были и те, кто пришёл совсем недавно.       Теперь, когда Осаму проходит мимо стола, вокруг которого расселись взрослые мужчины и играли в карты, он улавливает лёгкий, но противный запах. Его едва ли было слышно из-за других, но теперь, после рассказов Сигмы, юноша и вправду обратил на него внимание… И зря. Аккуратное лицо чуть искажается гримасой отвращения.       — Ты и так позоришься постоянно, не думаю, что тебе это в новинку.       — Интересно, а как люди отреагируют, если я прямо сейчас изобью одного русского?       — Как минимум, вызовут полицию.       — Отличный вариант, как раз и тебя за распространение наркотиков повяжут. Будем в одной камере шутки тюремные шутить. К слову о них—       — О нет.       — Рисуют на стене футбольные ворота, а на полу мяч. Говорят забить гол. Что будешь делать?       — Попрошу дать пас. Спасибо, что хоть не про два стула.       — Есть два стула—       — Я тебя понял.       Оказавшись на улице, там уже темнее, чем было несколько часов назад. В полумраке мерцание различных неоновых вывесок казалось ещё более ярким и завораживающим делом.       — Как впечатления? Не передумал ещё? — интересуется Достоевский, глянув на Осаму.       — Никак нет, — хмыкает, пряча руки за спину.       — Чудесно, тогда встретимся завтра тут же, хорошо? В это же время.       — Договорились.