Что происходит ночью

Billie Eilish — My strange addiction

      Этот вечер изначально был странным. Чонгука вообще не должно было быть здесь, он это не планировал.       Он не планировал пить вместе с его друзьями, которых Чимин собрал у себя дома, и не планировал оставаться после того, как все уйдут. Он слишком много выпил, а Пак предложил переночевать у него, ведь у них завтра съемка и рано вставать. В этом ведь нет ничего такого. Не впервой.       — Чимин-ши, — тянет Чонгук так, будто флиртует. Голос звучит немного устало и не слишком эмоционально, но Чимин тоже слишком пьян, чтобы замечать подобное. За открытой дверцей холодильника он не видит его лица, но как всегда смеётся, забавляясь с этого обращения, и продолжает укладывать стаканы в посудомойку. Они уже хотели ложиться спать, как старший вспомнил о горе грязной посуды, которую неохота оставлять на завтра.       — Я нашёл пирожные. Можно?       — Конечно. Ешь.       Чон развязывает ленту на крафтовой коробочке, с аппетитом вдыхает сладкий аромат ежевичного джема, украшающего верхушки десертов, а Пак с тёплой улыбкой наблюдает, ни капли не удивляясь ночному жору макнэ. Пирожные он всё равно не стал бы есть. Их принёс Тэмин, но они слишком калорийные.       — Ты не будешь? — удивляется Чонгук, отыскивая ложечку в одном из ящиков, а когда Чимин отрицательно качает головой, едва заметно хмурится и вздыхает.       Он опять ничего не ест. Даже когда стол в гостиной ломился от мяса, Пак только пил, изредка тягая овощные закуски. Чонгук не из тех, кто будет навязчиво проявлять свою заботу, но то ли алкоголь так влияет, то ли что-то другое, и он плетётся к нему вместе с этой коробкой.       Он становится рядом с Чимином и опирается поясницей на столешницу, пока хён вытирает посуду полотенцем. Смакует сливочный крем, стонет от удовольствия, всем своим видом показывая, что эти пирожные стоит попробовать, но Пак на каждую протянутую ложечку качает головой и говорит есть самому. Чонгук не показывает, но это его злит.       Из рук Ли Тэмина он ел.       Весь вечер Чон наблюдал за ними. Тэмин палочками накладывал на лист салата мясо, не забывал про соус и кимчи, аккуратно заворачивал и буквально пихал Чимину в рот, заботливо держа ладонь под его подбородком, чтобы соус не капнул на одежду. Чимин ломался, точно так же, как и сейчас, мотал головой и тихо говорил, что уже наелся, но стоило Тэмину коротко сказать «ешь» — Пак, тяжело вздыхая, послушно открывал рот.       Чонгук терпеть не может Ли Тэмина. Стоило тому появиться, Чимин всё своё внимание уделял ему. Они давно дружат, они часто общаются, у них много общего, они даже похожи друг на друга. Лицами, улыбками, страстью к танцам.       Чонгук всегда был избалован вниманием Чимина. Он любит, как старший вешается на него, любит его заботу и смеяться над его шутками. Да, Чонгук часто отталкивает его и ведёт себя так, будто ему плевать, но он это внимание любит и не готов его делить с кем-то другим, тем более с Тэмином. Чонгук ревнив.       — Одну ложечку, хён, это вкусно.       Чонгук не должен быть сегодня здесь, и не должен быть таким пьяным рядом с таким же пьяным Чимином. Он подвозил его домой после работы, а Пак, упомянув, что собирает сегодня друзей, предложил остаться и выпить вместе. Было весело, но Чон среди них чувствовал себя лишним, пусть все и были искренне рады его видеть, даже Тэмин.       — Я наелся уже, Чонгук, — улыбается Пак, вытирая мокрые руки о полотенце, — не хочу.       — Ешь, — макнэ использует чужой приём, но Чимин одним своим усталым видом и вздёрнутой бровью даёт понять, что это на нём сегодня больше не сработает. Тогда в ход идёт более уверенный тон:       — Не пущу, пока не попробуешь.       Чонгук ставит коробку рядом на столешницу и становится напротив. Чимин слишком устал, чтобы противиться. И ему всё ещё достаточно весело, чтобы смеяться и в упор не замечать чужого настроения:       — Признайся: ты в сговоре с Тэмином?       Чонгука от его упоминания передергивает, но он делает вид, что этого вопроса он не услышал. Отрезает ложечкой небольшой кусок бисквита с кремом и подносит к его рту.       — Всего одну ложечку. Ты не пожалеешь.       Чимин упирается ладонями в столешницу за своей спиной, поджимает губы в улыбке и сдаётся. Чонгук кормит его, пьяно хихикает и называет свинтусом, когда слишком большой кусок крема пачкает губы и Пак облизывается, ещё больше размазывая его вокруг рта.       — Ох, это и правда вкусно, — Чимин коротко стонет, закатывая глаза, и вытирает остатки крема пальцами, — убедил, давай ложку.       Старший тянется к ящику в соседнем шкафчике, но Чон убирает его руки, отважно заявляя:       — Я сам!       Он двигается ближе, а Чимин смеётся. Ему ничего не кажется странным. Совсем не странно, что они одни в его квартире, что Чонгук сегодня по-странному добрый, что на дворе ночь, а он буквально зажал его на кухне для того, чтобы покормить с ложечки. Чимина ничего не смущает, он ведь тактильный. Иногда даже слишком. Любит обниматься, любит трогать, любит утыкаться лбом в чонгуковское плечо, когда заходится в очередном приступе смеха, желая найти опору. И это ведь Чон Чонгук — золотой, идеальный макнэ, которого все любят. Даже если и не все, то Чимин точно, правда не позволяет себе думать о том, как именно. Никогда.       Сейчас им весело. Они так и стоят, обсуждают вкус сливочного крема на пирожных, как сегодня прошёл съёмочный день и как Юнги случайно уронил один из прожекторов. Благо никто не пострадал. Чимин шутит, что, если бы это сделал Намджун, никто бы не удивился.       — Помнишь, мы ездили с тобой в Японию? Кажется, мы ели что-то подобное в одном ресторане.       — Да, помню, — грустно улыбается Чонгук, слегка покачиваясь. Та поездка была слишком странной.       Чон каждую вторую ложку отправляет хёну в рот и с каждым разом, когда губы облизывают её, всё пристальней смотрит и всё чаще ловит себя на мысли, что хотел бы их вытереть сам. Они ведь такие большие, легко пачкаются, а Чимин из-за их полноты не всегда это чувствует.       Зачерпывая для Пака следующую порцию пирожного, он специально побольше пачкает донышко ложки кремом и подносит к его губам. Чимин, конечно, пачкается, но Чонгук реагирует быстрее: подушечкой большого пальца проводит по нижней губе, быстро убирая остатки и облизывая свой палец. Зачем? Он не знает, просто ему так хочется.       Чимин дёргается и на секунду даже улыбаться прекращает, не понимая, что произошло. Прикасаться к губам друзей — это как-то… Слишком. Как впрочем и стоять вот так на кухне глубокой ночью, будучи почти прижатым к кухонным шкафам. Уровень алкоголя в крови резко падает от осознания, и вдруг все, что сейчас происходит, кажется неправильным. Но Чимин ничего с этим делать не собирается, ведь не он инициатор.       Увидев, что Чонгук, кажется, даже не обратил внимания на то, что сделал, и сейчас, как ни в чём не бывало, просто ел пирожное, что-то неторопливо рассказывая, подумал, что они просто слишком много выпили и не надо принимать это близко к сердцу. Только вот само сердце с этим не согласно, оно почему-то начинает стучать быстрее и гонит кровь к щекам. Настроение веселиться убито напрочь. Кажется, у него сейчас та стадия опьянения, когда хочется просто поговорить. И вовсе не о глупостях.       Чимин ждёт, когда Чон закончит рассказывать о каком-то фильме, и пристально смотрит:       — Что на тебя сегодня нашло? — он мягко улыбается, наблюдая за татуированными пальцами, что держат ложку и безжалостно разрезают ею последнее пирожное.       Во всей квартире свет уже приглушен, а на кухне горит только подсветка под шкафчиками за спиной старшего. Ночь — время для разговоров по душам, время, когда легко сказать то, что днём практически невозможно. Чимин это любит. Любит, когда охрипшие за весь день голоса становятся тише, разговоры интимнее, а мысли вслух честнее.       Чонгук сквозь поволоку в глазах, кажется, замечает чужое смущение, и совсем не против такого разговора.       — Ты ведь всегда заботишься обо мне. А я иногда веду себя, как неблагодарная скотина.       — Неужели? — усмехается Пак, запрокидывая голову вверх и опираясь затылком на верхний шкафчик. Вопрос риторический. Чонгук действительно себя так ведёт, и Чимин соврал бы, если бы сказал, что это его не ранит.       — Да. Поэтому дай и мне позаботиться о тебе.       Чимин десять минут назад даже не замечал, что Чонгук всё ближе, что их бёдра плотно прижаты друг к другу, а случайных касаний всё больше. Он только теперь отчётливо видит, как младший смотрит на его губы. Ради всего святого, в этом нет смысла! Они оба просто перебрали, а смотрит он так, потому что Пак наверняка снова испачкался!       — Ты такой милый, только когда пьяный? Надо чаще тебя приглашать, — Пак тихо смеётся, стараясь не думать слишком громко. Ему кажется. Других вариантов нет. Это ведь Чонгук! Тот, кто всегда отшвыривает его, как котёнка, когда тот становится слишком ласковым и навязчивым. Это всё чиминовы пьяные фантазии и не более, последний стакан виски явно был лишним.       — Ты должен больше есть, — спустя долгую паузу как-то слишком тихо говорит Чонгук и отводит взгляд. Чимина словно ледяной водой обдаёт. Он сникает, понимая, в какую лекцию сейчас может превратиться этот разговор. Раньше макнэ никогда не касался этой темы, он только хлопал его по плечу и говорил «ты справишься, хён». Он был единственным, кто не задалбывал его нравоучениями, и единственным, кто не смотрел на него с жалостью. Хотя, может он просто никогда не показывал, что тоже беспокоится?       — Я и так съел слишком много.       Чимин мотает головой, отказываясь от очередной порции пирожного, но то, что младший делает дальше, окончательно заводит в тупик.       — Этого всё равно недостаточно, — Чон кладёт ладонь на его шею, устраивая большой палец на скуле и подносит ложку ко рту, — эта последняя, хён, обещаю.       Голос Чонгука хрипнет, он смотрит куда угодно: на коробку с остатками пирожных, на то, как его ладонь смотрится на его лице, на его губы, только не Чимину в глаза. Это слишком интимно, слишком странно, слишком не так, как должно быть. Старший же, наоборот, смотрит прямо на него, не моргает, сглатывает слюну, резко скопившуюся во рту, и пытается понять, что происходит.       Чимин медленно открывает рот, позволяя Чонгуку положить в него ложку. Сладкий вкус приятно обволакивает язык, но за весь вечер этот чёртов крем впервые так тяжело проглотить. Чон вообще будто отсутствует в этой комнате, он смотрит на его губы. Кажется, сейчас его только они интересуют, но если бы он только посмотрел в глаза, то увидел бы, в каком Чимин ужасе.       Он не глядя бросает ложку на столешницу, но даже этот стальной звук, разрывающий тишину, не помогает очнуться. Чимин только вздрагивает, а на его шею уже ложится вторая ладонь. Большие пальцы плавно очерчивают линию челюсти от подбородка к ямочкам под ушами, а Чонгук завороженно следит за своими же действиями так, будто Чимина здесь вообще нет.       Пак молчит, а даже если бы хотел что-то сказать, не смог бы, потому что дышит через раз. Он даже допускает мысль, что у Чонгука какой-то припадок или грёбаный алкогольный делирий. Да что там Чонгук — они оба подхватили волну пьяного безумия. Может дело в интимной атмосфере, в тёплом свете, мягко обволакивающим кухню, в том, что Чонгук сошёл с ума? А может в этих пирожных что-то подмешано, ведь как ещё всё это объяснить?       Чимин шумно сглатывает, и возможно зря, потому что Чонгук видит, как дергается его кадык. Он очерчивает выпирающую косточку подушечкой большого пальца, ведёт вверх до подбородка, а потом давит на нижнюю губу, оттягивая её вниз.       Чимин все ещё мог хлопнуть его по плечу, выводя из дурацкого транса, глупо захихикать и перевести всё в шутку. Но как только палец Чонгука коснулся его губ — не смог.       Такой взгляд у Чонгука он видит впервые. Что-то между злостью и шоком. Чимина это даже пугает. Такой Чонгук ему не знаком. Почему он злится? На кого?       Чон оттягивает нижнюю губу и давит на зубы, вынуждая приоткрыть рот. Кроме затуманенного взгляда, Чимин видел, как он сглатывает, и чувствовал, как подрагивают его руки, толкая большой палец внутрь горячего рта. Внутри всё кричит «какого чёрта?», но Паку жуть как интересно, что будет, если ответит? Что если не стоять столбом и обхватить его губами до самого основания?       Он так и делает: позволяет засунуть палец глубже, чувствует, как подушечка пальца опускается на язык, и смыкает губы вокруг последней фаланги. Втянув щёки, Чимин даже в полумраке улавливает, как расширяются его зрачки, словно от дозы чистейшего кокаина.       Чонгук шумно выдыхает и сильнее вдавливает его в столешницу. Он в восторге. Чимин посасывает его палец, вызывая лёгкое покалывание в коже, и он готов слюной изойтись. Рука поднимается к затылку, держит крепко. Ещё немного усилия, и станет причинять боль, оттягивая волосы. И Чимин по хватке чувствует, что лучше не двигаться вообще. То ли чтобы Чонгука не спугнуть, то ли чтобы самому не испугаться. Но все же желание узнать, что будет дальше, сейчас сильнее страха. Это ведь Чонгук.       Чимин выпускает палец изо рта, и младший завороженно смотрит, как тянется тоненькая ниточка слюны. Он размазывает её по упругим губам. Они блестят от этого, становятся ещё желаннее. Пак безумие в глазах напротив трактует как неутолимую жажду растерзать их до крови, но Чонгук обводит их указательным пальцем так трепетно и с такой нежностью, что это безумие невольно впитывается через его касания и помешательство напоминает.       Рука с затылка медленно перемещается на шею и чуть сжимает горло под самой челюстью. Чонгук задирает его голову, смотрит на губы и на кончик языка, который лижет его пальцы, когда он толкает внутрь сразу два. Никуда не торопится и заканчивать это явно не собирается.       Что происходит ночью — остаётся ночью. Чимин прямо сейчас себе в этом клянётся, потому что не может представить, как далеко всё это зайдёт и какие последствия после себя оставит.       То, что сейчас происходит, уже не переведёшь в шутку и не сделаешь вид, что ничего не было. Чонгук не должен быть здесь, не должен засовывать пальцы ему в рот, а Чимин не должен идти на поводу. Но они именно это и делают.       Подушечками указательного и среднего пальца Чон гладит язык, проходится по нижнему ряду зубов и давит большим пальцем другой руки на подбородок, заставляя открыть рот шире. Он толкает пальцы под язык, пропуская между ними уздечку, а потом ведёт по внутренней стороне щеки.       Слюны становится много, она стекает по пальцам, блестит на полных губах, а Чимин дышит через рот, ещё больше опаляя жаром его ладонь. Младший смотрит, как его пальцы натягивают щёку изнутри и думает, что это самое пошлое и извращенное, что он когда-либо делал. Таких желаний у него никогда не возникало, но сейчас оторваться не может. И не хочет. Во рту так горячо, мокро, а губы Чимина так красиво обхватывают его пальцы, что член в штанах тяжелеет.       Пак это чувствует, но так и стоит неподвижно и старается ни звука не издать. Почему? Он не знает, потому что из всех чувств, накрывших его с головой, он вычленяет только сковывающий страх. Он в ужасе от того, что ждёт их завтра. Он боится того, что этот момент закончится. И ему страшно оттолкнуть Чонгука, потому что… потому что это Чон Чонгук. Его Чонгук, хорошие отношения с которым и возможность быть хотя бы просто рядом могут исчезнуть, как только он выйдет из этой квартиры.       Чонгук держит его за горло и медленными поступательными движениями засовывает пальцы ему в рот. Чимин покорно принимает их, посасывает и втягивает щёки, а Чону даже жаль, что он не видит, как развратно это выглядит, как красиво от трения краснеют его губы и как слюна стекает до подбородка.       Этот хрупкий момент рушит мелодия звонка и мерзкая вибрация телефона по стеклянной столешнице в гостиной. Всё это заставляет Чонгука вздрогнуть, словно сигнал тревоги.       В отличие от него Чимин даже не шелохнулся. Мысль о том, куда всё это могло зайти, если бы их не прервали, пугает. И он рад этому звонку.       Пак выпускает пальцы изо рта, пока Чонгук, резко превратившись в выжатый лимон, утыкается лбом ему в висок. Горячее дыхание опаляет щеку, вызывая волну мурашек, а ладонь на горле сжимает чуть сильнее, будто наказывая за прерванный момент не волю судьбы, а самого Пака. Мокрыми и сморщенными от влаги подушечками он в последний раз проводит по губам, потом гладит щёку, прикрыв глаза, и идёт отвечать на звонок.       Будто всё в порядке. Будто ничего из ряда вон не случилось. Будто так и должно быть.       А Чимин так и стоит. Вязкую слюну сглатывает и даже головой не двигает, смотря ему в след.       Прочистив горло, Чонгук поднимает трубку и упирается кулаком в столешницу. Опускает голову так низко, что со спины Пак её даже не видит. Кажется они оба не совсем понимают, что наделали.       На том конце провода управляющий сообщает Чонгуку о перебоях энергоснабжения в его доме, из-за этого охранные системы всех квартир перезагрузились, заблокировав дверные замки, и необходимо приехать, чтобы всё уладить.       — Скоро буду, — всё, что слышит Чимин.       Он смотрит, как Чонгук забирает куртку с дивана и, так и не обернувшись, бросает:       — Мне нужно идти.       Сбегает.       Чимин боль в пальцах рук чувствует, только когда входная дверь хлопает. Он так сильно столешницу сжимал, что ещё немного и самому себе сломал бы пальцы. Кто-то скажет, что это невозможно? Чимин считает, что справился бы.       Когда проходит оцепенение и первым делом на глаза бросается коробка от пирожных, Пак уже сидит на коленях перед унитазом и засовывает в рот теперь свои собственные пальцы, вызывая приступы рвоты один за другим, пока в его желудке ничего не останется.       Он всегда запрещал себе много и громко думать о Чонгуке, чтобы ни дай Бог не осознать, что он нравится ему сильнее, чем положено. Чимин планировал до конца жизни скрывать свои чувства даже от самого себя, планировал со временем похоронить их, переболеть ими и больше не вспоминать. Но Чонгук своей выходкой достал эти чувства на поверхность. У Чимина был выбор и он его просрал, позволив Чонгуку решить всё самому.