Что происходит ночью

Billie Eilish — My strange addiction

— Там бутылка упала. Чонгук. — Я случайно. — Подожди… Там же твой свитер. Надо убрать. — Черт с ним. Помолчи, малыш. Влажный поцелуй затыкает рот, а тело вдавливают в ворох одеял. Чонгук вгрызается в шею, слабыми укусами спускаясь ниже, и смыкает на ключицах зубы. — Это же вино, надо закинуть его в стирку, — Чимин подрагивает, улыбается, подставляясь под россыпь поцелуев. — Завтра куплю кляп — обещаю. — Кстати, диван мама так и не отстирала, — Чимин из вредности продолжает болтать, тут же расплачивается шлепком по бедру и шипит, — всё из-за тебя… Чонгук спускается всё ниже, ведёт губами по животу, цепляет ими кромку выпирающих рёбер, ниже — тазовую косточку, что натянула бедную кожу. Трепетную дрожь податливого тела языком собирает и, закинув стройные ноги себе на плечи, лижет головку. — Купим ей новый. — Не нужно, — звучит сквозь сдавленный стон — язык только что прошёлся по яичкам, — ты же не специально. Снизу слышится смешок: — Ну почти. — Что? — либо от пальцев, что аккуратно проникают внутрь, либо от горячего языка на своём члене, либо от непонимания Чимин хмурится и, упираясь ладонью в чужое плечо, приподнимается. — В смысле?.. Чонгук? Чонгук отвлекается, недовольно цокает, резко поднявшись вверх к его лицу, и сжимает пальцами упругие щёки, пригвоздив обратно к кровати: — Я и правда тогда разлил его специально, чтобы остаться с тобой, — Чонгук шкодливо смеётся и между фразами оставляет на губах короткий поцелуй, — но если, наконец, заткнёшься и не будешь мешать, то я заглажу вину прямо сейчас. Подушечки пальцев находят внутри простату, отбирают возможность здраво рассуждать и вынуждают выгнуться, сбив чужое дыхание. Игривый взгляд быстро темнеет, заставляет забыть о всплывающих в разуме вопросах и даёт понять, что его хозяин с болтовнёй мириться больше не будет. — Стой, Чонгук, это… — Чимин хнычет, слабо в плечи упирается, а Чонгук не останавливается. Продолжает трахать пальцами, шепчет в самые губы «всё потом» и ловит взглядом каждую эмоцию на лице. Ухмыляется, наслаждаясь видом, ведь такой разбитый собственными чувствами Чимин — самое прекрасное, что можно увидеть, особенно когда он взглядом просит остановиться, больше не в силах произнести хотя бы имя, потому что внутри него уже член, а большой палец давит на ряд нижних зубов, заставляя раскрыть рот по шире, чтобы стоны были ещё громче. Чимин снаружи горит, а внутри коркой льда покрывается. *** Чтобы поговорить, он выбирает не самое лучшее время. После съёмок они возвращаются домой почти за полночь, уставшие, но Пак целый день держал всё в себе и обдумывал, стоит ли вообще начинать этот разговор. Он даже пытался Чонгука как-то оправдать, не желая принимать эту правду, пытался убедить себя, что это какая-то мелочь, которая не стоит того, чтобы рушить подозрениями их идеальный мир, построенный таким трудом, но проглотить эту обиду так и не смог. Чонгук соврал. Но и не это главное. Он назвал его параноиком. Выставил сумасшедшим и заставил извиняться за свои подозрения, которые оказались совсем небеспочвенными. А вчера смеялся, будто это что-то забавное, будто это какая-то шалость. Они сейчас так счастливы, Чимин его любит, но это дурацкое чувство, что его унизили, сидит в горле абрикосовой костью и просит объяснений. — Помнишь, что ты сказал мне вчера? То, что специально разлил вино. Чимин начинает аккуратно, немного опасаясь нарушить сложившуюся за эти месяцы идиллию между ними, и сразу же жалеет. — И? — Чонгук хмурится и как-то слишком нервно снимает свою куртку. Вешает её в гардеробной и, вернувшись в гостиную, принимается разбирать сумку. Не смотрит. Вроде как зол, но поводов не было, так что старший списывает это на усталость и сглатывает, ощущая в пальцах тот самый, давно забытый страх, иглами впивающийся в кожу. Злого Чонгука до сих пор побаивается, но, сжав кулаки, решает не отступать. Им нужно поговорить. — Ты соврал мне. Ты сказал, что я параноик. Помнишь? Он потратил целые сутки, чтобы обдумать всё. Возможно, стоило бы обсудить всё сразу, но Чимин просто не смог. Не хотел, боялся, врал самому себе, что угодно из этого. Просто не смог. Первой мыслью было: «это какая-то ошибка». Чонгук шумно выдыхает, будто только начавшийся разговор его уже достал, и небрежно отбрасывает телефон на диван. — Тебя это волнует? — засунув руки в карманы брюк, он делает акцент на втором слове, и Пак звучит уже не так уверенно. Будто Чонгук знает что-то, чего не знает он. — Представь себе. — Это ерунда. — Не для меня… — А давай-ка мы лучше кое-что другое обсудим, — перебивает Чонгук и выжидающе щурит тёмные глаза. — Нет, мы сначала… — Рассказать мне ничего не хочешь? — В смысле? — У тебя с ним что-то было? — кажется, он даже не слушает Чимина. Смотрит прямо, вгрызаясь взглядом в растерянное лицо, и это застаёт врасплох. — Чего? С кем? — старший глупо удивляется, хмуря брови. — С тем переростком… — Чимин даже не сразу понимает, о ком речь, перебирает в уме всех, с кем сегодня общался, а Чон хмыкает, видя, как растерянность постепенно покидает глаза напротив, и разочарованно кривится. — Боже, ты б ещё на колени к нему залез. — Ты что несёшь?.. Так новый скандал погребает под криками и обвинениями тот, что не успел разрастись. Та история с вином просто как-то незаметно меркнет на его фоне. Чимин слишком мило общался с одним из телохранителей — так Чонгук посчитал. Пак звонко смеялся над его шутками и с лёгкостью, присущей старым друзьям, поддерживал беседу. Потом этот парень из отдела безопасности, что на голову выше Арэма и с плечами шире дверных проёмов, положил руку на его спину, а Пак даже внимания не обратил, продолжал с задранной вверх головой смотреть на него во все глаза и слушать по-видимому очень увлекательную историю. — Я о Хиджуне. Давай: сделай вид, что не понимаешь! — Да, мы… Но… — Бог мой, да ты и правда с ним спал! — макнэ распахивает глаза и совсем невесело смеётся, зачесывая растрепавшиеся волосы пятернёй. Чонгук будто чувствовал, что у них что-то было и подловил, до последнего надеясь, что ошибается. — Ты серьёзно? Какая к черту разница? Это было сто лет назад! — Тогда какого хуя ты с ним трёшься? У меня, мать твою, на глазах! — Мы просто разговаривали! Да что в этом такого? Ты умом тронулся? — Да брось, — кривится Чон, — я прекрасно знаю, как ты разговариваешь «просто» и как «непросто». Чимин мог начать защищаться, мог в ответ назвать параноиком и не поддаться, но эта злость в глазах младшего лишила голоса, уверенности. Чимин даже не стал пробовать обнажить зубы, заочно капитулировал. Внутри калачиком сжался, в ответ сказать ничего не смог и с каждым новым криком мотал на ус, что Чонгуку ещё много чего нельзя о нём знать. Нельзя знать подробности, в которых этот телохранитель его тело не только хранил, но и периодически потрахивал. Ему нельзя знать, что он ни раз сворачивал в тихий переулок и за стёклами в круг тонированного минивэна, что принадлежал компании, драл Чимина на заднем сидении, наматывая тогда ещё розовые волосы на свой огромный кулак. Лучше не знать, сколько раз он, как пушинку, поднимал его на руки, закинув бёдра себе на плечи, и отсасывал в туалете, заставляя Чимина хвататься руками за стены кабинки, потому что минет на высоте двух метров — захватывающе, но, надо признать, страшновато. Он не единственный бывший, Чимин всегда любил лёгкость, отсутствие обязательств, так было проще. Прошлое на то и прошлое, чтобы там и оставаться. Что плохо в том, чтобы оставаться в хороших отношениях с тем, с кем он спал, — взрослые же люди. Для Чимина та добрейшая груда мышц, что до сих пор смотрела на него с обожанием и защищала от обезумевшей толпы фанаток, была весёлым и ярким воспоминанием, но вот для Чонгука лишним поводом для подозрений. Он, наверное, предпочёл бы думать, что у Чимина он первый. Сегодняшняя ссора закрыла их сказочный конфетно-букетный период. А то жуткое чувство, которое вчера сковало льдом внутренности, немного притупилось. Чимин не дал ему развиться. Тот поступок Чонгука в доме его родителей… Это был не звоночек. Это был грёбаный колокол. Почему Чимин решил его не слушать? Да потому что сам себя убедил, что это небольшая плата за то, чтобы и дальше быть счастливым с тем, о ком раньше и мечтать не мог. Зачем много думать? Он счастлив. Даже если с днями колокол будет звонить всё громче, то почему бы не потерпеть? У него есть неплохие шумоизолирующие беруши из «я люблю тебя» от Чонгука. Все ведь ссорятся. Это нормально. Нормально ревновать, обижаться, злиться. Мириться. А примирение и впрямь было бурным. После криков и обвинений, Чимин хлопнул дверью в спальню, а Чонгук строил обиженный вид ещё часа два. Он не разговаривал и собирал над собой тучи, не жалея геймпад после проигрышей в видеоигре. Чимин не выдержал первым, обнял его со спины, пока Чонгук наливал себе чай, и шепнул «прости». Кажется, той ночью Чимин, лёжа голыми лопатками на кухонном столе, рыдал во время самого яркого и в тоже время самого болезненного оргазма в своей жизни, а Чонгук нашёл для себя самый лучший способ заканчивать скандалы. *** Чимин считает, что у всего есть цена. Он правда верит, что не бывает ничего идеального, что недостатки всегда идут под руку с достоинствами, а нечто хорошее в жизни, будучи нежданным подарком судьбы, рано или поздно взымает плату в виде горя, утраты или болезни. Будто баланс должен быть во всём. Проживая сейчас свои лучшие годы, зарабатывая хорошие деньги, способные обеспечить всю его семью, имея в собственности недвижимость в центре Сеула, дорогую машину, люксовые шмотки и любовь миллионов, он считает, что расплатился за это здоровьем, слегка поехавшей крышей и трудностями дебютных времён, о которых иногда больно вспоминать. Ревность Чонгука — это ценник за их отношения, и Чимин считает это выгодной сделкой. Чимин смеётся так же звонко, как раньше, Чимин дурачится, Чимин сияет, Чимин живёт дальше, только лишь с одной переменной — Чонгуком, который его любит уже не так как брата, друга и коллегу. Он старается расслабиться, старается веселиться с хёнами, как раньше, старается общаться со всеми так, как ему хочется, но это переменная в лице Чонгука режет ему крылья, а Пак за очередным «может ещё и отсосёшь ему при мне?» начинает думать, что, наверное, и правда делает что-то не так, раз Чона это так задевает. У Пака не было отношений, в которых ему кто-нибудь бы объяснил, что видеть своего партнёра с другими неприятно. Трудно примерить на себя это чувство, когда сам не испытывал ничего подобного. Чимин Чонгука не ревнует, ему просто некогда, у него куча дел: нужно смотреть на него бесконечно влюблёнными глазами и каждый день убеждать себя в том, что это реальность, а не чёртов сон. По правде говоря, Чимин даже не был уверен, влюблялся ли он до этого хотя бы раз. Эта окрылённость справлялась даже с ревностью, чей вес незаметно рос и старался гравитацией опустить на землю. Она дала массу сил, и Чимину стало совсем не сложно признавать свою вину, когда Чонгук истерит по поводу очередных подозрений, даже если виноватым себя не считает. Его задетая гордость — ничто по сравнению со страхом, что у Чонгука кончится терпение и он его бросит. Чимин может пожертвовать ею ради него. *** Макнэ требует к себе всё внимание. Ему мало того, что происходит ночью. Ему нужно всё, нужен весь Чимин без остатка, нужно знать, что Чимин только его и для него. Чонгук любит сюрпризы. Он уже неупомнит, сколько раз приезжал на ночь глядя с бутылкой вина, сколько раз забирал Чимина из ресторанов, когда вечер с друзьями затягивался, и будил утром поцелуями, когда Чимин и вовсе не ждал. Чонгук любил заявиться даже между индивидуальными съёмками, а однажды фактически украл его из лап Вернона, который с общими друзьями из подтанцовки ждал его после генеральной репетиции ежегодной премии, чтобы поехать в их любимый ресторан на одной машине. Тогда чёрный мерседес остановился рядом за пару секунд до того, как Чимин залез на заднее сидение, его друзьям было сказано «надо ехать, это срочно». Взволнованный Чимин извинился перед другом, запрыгнул в машину Чона, а уже через две минуты лупил его плечо ладошкой, потому что в ответ на «что случилось» прозвучало: — Две порции куксу сами себя не съедят, — Чон ткнул пальцем себе за плечо, указывая на пакет с едой и после долгой тишины в салоне услышал ошарашенное «да, ты издеваешься…». Чимин злился, но не долго. Этим вниманием Чон льстил и всё больше убеждал Чимина в том, что его ещё никто так сильно не любил. Их страстный секс больше напоминает дурацкие игры в изнасилование. Это случается после ссор, в момент их любимого способа примирения. Чимин называет это животной страстью, от которой сносит крышу, он даже любит видеть отметины на своём теле так же сильно, как Чонгук любит их оставлять. Но как бы Чонгук ни старался искоренить его романтикой, то болезненное воспоминание о их первом разе из чиминовой памяти никуда не исчезло и иногда не вовремя напоминало о себе. В такие моменты, когда хватка на запястьях слишком сильная, грязные слова слишком хлёсткие, а Чонгук отбирает любую инициативу, Чимина будто швыряет вниз с обрыва. Он просит отпустить и начинает отбиваться от его рук, чтобы напомнить, что секс — это не чертово сражение. Это работает. Чонгук останавливается, успокаивает, заглядывает в глаза и, зацеловывая щёки, шепчет «всё хорошо, прости меня, малыш». Чонгук хвалит, что он всё выдержал, что хён сводит его с ума, когда умоляет остановиться, чередуя эти фразы с «ты сам меня вынуждаешь тебя наказывать». И улыбается. Хищной такой, слегка безумной улыбкой. Темп берёт медленный, всегда заставляет на себя смотреть, заставляет увидеть, насколько он без ума от него, трахает с оттяжкой, неторопливо, очаровывает успокаивающими поцелуями, и спрашивает: — Позволишь наказать тебя ещё немного? Чимина в такие моменты влажные простыни как в смолу затягивают, и он, смотря в темноту помутневших глаз над ним, думает: «В самом деле, что это я…» Будто забывает всё, ведь он и правда заслужил, не нужно было специально игнорировать звонки, и тогда мелко кивает, сам разрешение даёт и не соображает, что с ним происходит. Итог один — ему всё равно хорошо, лучший секс на грани безумия, со шквалом бурных чувств, что швыряют его со дна Хан до вершины Нам и обратно. Нет необходимости вешать ярлыки, кроме одного: Чонгук — его личные американские горки. От того их отношения такие яркие. Неповторимые. Скандалы, крики, после жаркий секс, где каждый пытается сделать другому больно — неважно даже, что Чонгук здесь всегда выигрывает — в конце море окрыляющих моментов, забота, любовь, такая, как в лучших мелодрамах. И всё по кругу. По кругу, в котором секс для Чонгука — соревнование с мифическими бывшими Чимина и его потенциальными любовниками. И, не дай Бог, Чимин не присудит ему первое место… Чонгук в своей победе должен быть уверен так же, как убеждён в своей больной теории, что если не трахать посильнее, получше, покачественнее и не до отключки, то свою неуёмную страсть Чимин обязательно потратит на кого-то ещё. — Ты делаешь мне слишком больно. Чимин надувается, говорит это обиженно, но с аккуратностью сапёра, что с опаской ступает по минному полю. Не потому, что боится высказать претензию, а потому что сегодня Чонгук отчего-то снова не в духе. Был. Пока не выпустил пар. И не «отчего-то», а конкретно от того, что Чимин выбрал провести этот вечер не с ним, а с Сонуном. Они это даже не обсуждали, Чимин просто знал. — Так сказал бы, — макнэ натягивает футболку, стоя к нему спиной. На дворе ночь, в венах алкоголь, а постель вся смята. — Я говорил — ты не слушаешь. — Малыш, я думал мы играли, — Чонгук садится на кровать рядом, замечая расплывающийся на плече синяк от собственных пальцев, который старший потирает ладонью, надеясь успокоить ноющую боль. Он татуированной рукой охватывает за пояс, осторожно прижимая к себе и целуя в растерзанные губы. — Прости, я думал тебе такое нравится. — Нравится, но… — Я постараюсь не перебарщивать, ладно? Ты такой хрупкий, — Чонгук с особой нежностью зацеловывает его плечо, извиняется и до невозможности трогательно в тысячный раз говорит, что любит. Чимину стирает память. *** Ровно до новой ссоры, где сил терпеть очередной приступ недоверия совершенно нет, ведь он ничего не сделал. — Да, пошёл ты! Не трогай меня! Он буквально сбегает из кухни, обувается, хочет уйти и говорит, что Чон ревнует без причины. — Не заигрывал я с ней! Мне теперь даже улыбаться людям нельзя?! Чимин предъявляет за неадекватную ревность, но Чонгук как по волшебству находит массу аргументов, почему его обвинения были небеспочвенны, умело выставляет его истеричкой. Не в первый раз. Чимин начинает сомневаться уже в том, что действительно ничего из этого не делал, в конце плачет, пока Чонгук прижимает его к себе и говорит, что им лучше обсудить это завтра и без нервов, целует раскрасневшиеся от слёз щеки и укладывает спать. «Завтра» они никогда ничего не обсуждают. «Завтра» начинается с волшебного утра, а продолжается новым днём, где Чонгук любит до беспамятства. *** Чонгук заботливый. Нет, правда, он может таким быть, и Чимина это подкупает. Он может придерживаться его за талию, когда Чимин не знает, куда идти; может кутать его в шарф, когда Чимин считает, что идти от машины всего ничего, но всё равно замерзает; может открывать неподдающиеся чиминовым пальцам упаковки; может ругать за голодовки и напоминать пить витамины. Чонгук давно следит за тем, чтобы он хорошо питался. Заботится, когда может, сам уговорами закармливает до отвала, буквально сидя над душой, а когда не может — заёбывает менеджера звонками, чтобы он тоже проконтролировал, что Чимин поел. Пак стал набирать в весе. Чонгук, счастливый, урчит ему на ухо, что ребра больше не торчат и с чувством сжимает в руках его бёдра, хранящие на себе зеленоватые синяки с прошлого раза. Чонгук думает, что помогает, радуется, что у него получается вернуть Чимину аппетит. Чимину иногда от этого тошно. Временами вместо этого он слышит совсем другое: что он толстый и что сильные пальцы Чонгука впиваются в мягкую из-за жира кожу, а в идеале должны в тонкую, под которой сразу мышцы. Или кости. Не важно, главное, что не жир. В итоге, пока младший не видит, блюёт до судорог в горле, выкрутив смесители на полную, чтобы вода заглушила звук. А когда однажды попадается, Чонгук его не ругает. Заставив обсудить эту проблему, он говорит, что хотел, как лучше, просит прощения и обещает больше в его питание не вмешиваться. Перед этим Чон обязательно настаивает на возобновлении сеансов с доктором Кван, которые Чимин совсем забросил, а сам делает всё, чтобы он считал себя прекрасным. Чимину становится лучше. Чонгук может всё. Может даже казаться совершенно беззащитным. Иногда он задумывается, широко распахивает глаза, устремив взгляд в пустоту, и жуёт губы. Эта привычка напоминала те времена, когда макнэ ещё был невинным подростком. Тогда в его голосе ещё не было твёрдости, а движения нуждались в спокойствии и уверенности, что со временем пришли в полной мере и стали безжалостно воровать сердца вокруг. Он может быть милым, делать странные, но забавные вещи, отпускать остроумные фразочки, но стоит им остаться одним и вспомнить, кто они друг другу, — всё меняется. Когда за окнами темнеет, а усталость вяжет языки, разговоры интимнее и голоса тише, Чонгук становится другим, не менее любимым, но таким, от которого сводит внутренности. Их либо щекочут бабочки своими хрупкими крылышками, либо скальпелями режут тревоги. Эта грань так тонка, что Чимин решил на ней балансировать. После томных вечеров, засыпал уставшим и счастливым в крепких объятиях, а после громких ссор заедал свои солёные слёзы постылым внутренним голосом, который всё чаще стал звучать в точности как тэминов и без конца усмехался, повторяя: «Ты любишь его, разве не этого ты хотел?» Чонгук сходит с ума, когда он долго не отвечает на звонки. Эти подозрительные взгляды, исподтишка ползающие по закоулкам квартиры, когда он без предупреждения приходит к нему домой. Надеется найти кого-то в шкафу, подловить на лжи и измене? Чимин не понимает, но Чонгуку страшно. Страшно, что однажды он придёт домой и снова застанет Чимина затраханным кем-то другим. Чонгук не уверен, что сможет остаться в своём уме, если такое произойдёт вновь. Поэтому, когда внутри вспыхивает ревность, Чонгук кричит погромче, чтобы до него точно дошло, что флиртовать с другими нельзя. Чимин говорит, что это была всего лишь шутка. Шутка? Не важно, пусть шутит по-другому, пусть не вешается на Намджуна, пусть не позволяет тому стилисту приобнимать себя за талию, пусть не пропадает целую ночь в поездке с Сонуном. И вообще, что это за поездка такая к реке Хан, где они гуляют по набережной? Делить его с кем-то для Чонгука пытка, отдать кому-то — смерть в агонии от ломки. Чимин волшебный, удивительный, была бы возможность, Чонгук, ведомый жадностью, что ещё никому не позволяла быть щедрым, спрятал бы его ото всех. Чимин его зависимость. Чонгук для Чимина — тоже. Но очередное подозрение выводит, недоверие обижает, и у Чимина однажды возникает желание оправдать эти подозрения. Чонгук ведь только этого и ждёт. Мазохистское желание узнать, что будет, если сделать это на зло, просто пофлиртовав со знакомым продюсером. Действительно пофлиртовав. Так хотя бы у их скандала будет реальный повод, а не тот, который придумал сам Чонгук. Выжигающий взгляд чувствовался затылком, когда Чимин, прикрывая рот ладошкой во время смеха над несмешной шуткой, смотрел на мужчину во все глаза и трогал пальцами свои губы, приковывая к ним чужой взгляд. Он хотел показать, как действительно выглядит его флирт, как он смотрит в этот момент, как двигается. Хотел, чтобы Чонгук наверняка узнал разницу и больше не обвинял по чём зря. Идея была дерьмовая — Чимин о своём поступке жалеет уже вечером, когда за закрытой дверью квартиры Чонгук не говорит ни слова. Чимин делает вид, что не замечает его сжатых челюстей, а сам едва успевает прятать руки, которые начинают дрожать от мысли, что Чон может слететь с катушек. Он ставит на стол перед телевизором роксы и бутылку виски, и пока Чонгук долго разговаривает с братом о каких-то делах, открывает бутылку вина на кухне и выпивает чуть меньше половины прямо из горла, пока раскладывает на плато закуски под просмотр фильма, на который им обоим будет плевать. Тяжесть тишины, неловкость, тревожная вибрация в груди. Это всё с Чимином, а Чонгук только смотрит в экран телевизора, долго молчит, а потом: — Мне иногда кажется, что ты делаешь всё, чтобы расстаться. Скажи честно: ты просто повод ищешь? У Чимина от этих словно воздух выбивает. Мысль потерять Чонгука вдруг причиняет боль там, где у Чимина раньше вообще никогда не болело. Больше он подобного выкидывать не станет. Глупая выходка, последовавшая за минутным капризом, могла обойтись слишком дорого. Чонгук не понимает, почему Чимин не видит, насколько сильно он его любит, и не понимает, почему Чимину всегда нужен кто-то другой. Даже закрыв глаза на сегодняшний инцидент, чиминова общительность стояла поперёк горла. Почему ему мало одного Чонгука, когда самому Чонгуку нужен только он? Это трудно понять. И это раздражает. Чимин нихрена не ценит, продолжает зависать с друзьями, как только выдаётся возможность, и отодвигает Чонгука на второй план. Разве он не должен быть на первом? Привычный способ примирения почти сработал. Инициатором был Чимин. Сам залез на колени, будто с повинной пришёл, лишь бы Чонгук не молчал вот так, а выпустил пар. Чонгук не отказался, но секс так и не принёс должного облегчения. Чон был занят собственной обидой и местами перебарщивал: слишком крепко держал за волосы, второй рукой пережимая гортань, когда до упора натягивал ртом на свой член, слишком сильно впивался пальцами в скулы и слишком зло рычал в губы «больше так не делай». И Чимин не был против, послушно позволял и надеялся, что это поможет, даже когда Чонгук молча ушёл в душ и, так и не спросив о его самочувствии, оставил его лежать на кровати в той же позе, в которой и закончил трахать. Всё то время, что Чонгук провёл в душе, Пак таращился на стену перед собой, сглатывал привкус крови от прикушенной щеки и понимал, что их любовь ненормальная. Они оба сводят друг друга с ума, оба от этого страдают, но друг без друга не хотят. Чон вернулся в спальню, и Чимин попытался попросить прощения за дурацкий поступок, попытался объяснить, что ему совсем не нравится тот мужик, и что он просто хотел позлить Чонгука. — У тебя получилось. Ты доволен? — Чонгук протирает полотенцем мокрые волосы и говорит это спокойно, пока Чимин, поникнув ещё сильней, следит за каждым его движением и взволнованно прижимает одеяло к голому животу. — Нет. — Зачем тогда так сделал? Ты можешь хоть на минуту представить, что было бы с тобой, если бы я выкидывал подобные фокусы? Приятно думаешь? А хотя… Не думаю, что ты бы вообще заметил. — Это не так, — проговаривает одними губами и думает: пусть лучше Чонгук выскажется, покричит, а завтра всё станет как прежде. — Скажи, чего тебе не хватает? А? Я плохо к тебе отношусь? — Чонгук сам отвечает на свой вопрос. — Нет, я всё для тебя делаю. Не уделяю времени?.. Нет, в отличие от тебя, я всегда стараюсь проводить время вместе, я всегда думаю о тебе, — младший опускается перед ним на корточки, заглядывая в бледное лицо. — Может я плохо тебя трахаю, Чимин? Тебе не хватает, что ты постоянно на других вешаешься? Чимин после этих слов сжимает одеяло пальцами покрепче и склоняет голову ещё ниже, чтобы Чонгук не видел, насколько ему больно от этих слов и насколько уже наполнены слезами его глаза. — Вряд ли… Тогда почему ты никогда не думаешь о моих чувствах?! Что мне ещё сделать?! Как мне ещё из кожи вон вылезти, чтобы тебе было со мной хорошо? У Чонгука столько вопросов, а Чимин ни на один ответить не может, потому что список верных ответов у Чона. Когда-то он хотел побыть слабым рядом с ним — теперь молится, чтобы найти силы постоять за себя. И вот: молитва, казалось, услышана, голос прорезается, но по факту Чимин лишь неубедительно мямлит. Говорит, что постоянное недоверие его обижает, что оно несправедливо, что кроме этого раза он никогда не давал реальных поводов, что никогда и не думал изменять, что вообще не видит в этом смысла и что сильно любит. Он ведь хотел быть с Чонгуком. Как будто ему нужен кто-то другой, когда у него в руках сам Чон Чонгук… Это же смешно. Чонгук называет все его слова дурацкими оправданиями и ранит ещё больнее. Тогда началом истерики служит тихий всхлип, плотину прорывает, а потом: — Не ной! Ты чуть что — в слёзы! После этой фразы хлопнула входная дверь. Чонгука не было два часа, он поехал кататься, чтобы успокоиться, а в это время Чимин в душевой кабине давился собственными слезами и пытался смыть с себя истерику, что довела его до икоты. Когда Чонгук вернулся, остались силы только кивать и соглашаться. — Иди ко мне, — Чон перехватывает его после ванной, заключая в самые нежные объятия, на которые только способен, и утыкается лоб в лоб, поглаживая опухшие от слёз верхушки щёк, — прости, что накричал, малыш. Я просто хочу, чтобы ты думал только обо мне. — Я и думаю, Чонгук. Всегда. — безжизненный голос звучит где-то в сгибе чоновой шеи, и макнэ устало улыбается, прижимаясь губами к макушке. Они буквально на днях завершили тур. Дальше по расписанию куча свободных вечеров. Можно встретиться с друзьями, они ведь и так редко видятся, но Чимин встречи с ними даже не планирует. Остаётся дома, отказывается ехать даже к Сонуну в гости. Потом отказывается ещё раз. И ещё. Перед другом оправдывается большой загруженностью, и вскоре перестаёт получать предложения о встречах. Всё как-то само постепенно сводится к одному только Чонгуку. Он везде. На работе, дома. Чонгуку так спокойнее. Чимину тоже, ведь тогда тележка, в которой Чон его катает по своим американским горкам, не съезжает с пиков, и это можно назвать счастьем. *** — Привет. Чимин вздрагивает от неожиданности, чуть не выронив из рук бутылку с водой, и тут же оборачивается на голос, который уже давно не ждал услышать. Тэмин стоит в дверях небольшой гримерной, отведенной под костюмы группы и подтанцовки. — Привет… Пак звучит почти неслышно, даже растерянно, на что Тэмин усмехается и прикрывает за собой дверь, кивая куда-то в коридор. — Через вашу охрану пройти сложнее, чем стать айдолом. Старший улыбается, осматривая подвисшего Чимина, и шагает ближе: — Давно не виделись. Чимин рад. Губы трогает дерганная улыбка, но он понятия не имеет, как реагировать, потому неловко ковыряет оторвавшийся уголок целлофановой этикетки на бутылке. Столько времени прошло с их последнего разговора, многое изменилось, и не ясно даже с чего начать разговор. Уместно ли спросить, как дела, спросить про здоровье госпожи Ли или про работу? Молчание затягивается, заставляя Чимина прочистить горло перед ответом: — Да… Да, давно. Наверное, целых полгода. — Больше, Чимин. Чимин слегка мёрзнет под его взглядом, но в груди почему-то заметно теплеет. Всё же, они слишком многое пережили вместе, чтобы Пак не вспоминал былые моменты с теплотой. — Как ты, хён? Я слушал твой новый альбом. Он замечательный, — логично было начать издалека, но старший его мягко прерывает, расплываясь в лукавой улыбке: — Правда, о музыке будем говорить? — А о чём ты хочешь? — Хм, например, о том, как поживают твои отношения. Чимин громко усмехается от неожиданности: — Вау, вот так сразу? — Ну, почему бы и нет? — сунув ладони в карман кенгурухи, Тэмин невинно пожимает плечами. — С чего вдруг? Спустя столько времени. — Слушок один дошёл. Чимин испуганно распахивает глаза на сколько это возможно и сглатывает. Фанатские теории — плевать, но, если о них кто-то прознает внутри индустрии, это закончится кучей газетных статей и концом карьеры. Увидев, как за считанные секунды сереет лицо напротив, Тэмин тут же подрывается объясниться: — Не такие слухи, не переживай! Я о том, что ты перестал общаться с Сонуном. Тэмин виновато скалится, видя, как Пак едва ли не закатывает глаза от облегчения и прикладывает руку к груди, в которой сердце только зря распереживалось о надвигающейся катастрофе. Он не думал, что Чимин увидит в этом такой пугающий подтекст. — У меня просто много работы. Ты же знаешь, в последнее… — Он ревнует тебя. Да? Скажи это. Я хочу услышать, что был прав, — Тэмин перебивает, а между ними пропадает та неловкость, которая копилась долгие месяцы их расставания. Они будто за секунду возвращаются в тот разговор на кухне, что поставил между ними точку. Хотя, нет же! Её поставил Чонгук. Парой нажатий клавиш. Чимин хмурится: — Чонгук здесь не причём, у нас… — Я прав. Прав. Это точно из-за него. Я тебя знаю: для тебя друзья всегда были так же важны, как и семья. Но как только он появился… — У меня дежавю, — Чимин мотает головой, все больше ощущая, что для него и Тэмина тот период, что они не общались, не изменил ровным счётом ничего. Они оба словно зависли во времени, терпеливо дожидаясь встречи. Первым не выдержал Тэмин, пришёл сам и, как бы ни была уязвлена его гордость, сделал шаг на встречу, потому что скучал. Он не собирался с порога всё вываливать, но по-другому не смог. Ли замолкает, немного сбавив пыл, но ненадолго: — Почему ты всё ещё с ним? Чимин закатывает глаза и отворачивается, открывая кейс со своим микрофоном: — Он не такой, как ты думаешь. — Правда? — Да! — Звучишь неуверенно. — Неправда! — Мы могли бы быть вместе, — Тэмин смотрит прямо, слегка сжимает зубы после своих слов и старается не шевелится, потому что сердце внутри трещит от напряжения. Оно тоской давится и требует Чимина назад. Время совсем не вылечило, дало слепую надежду и показало, каким идиотом он был, что боролся недостаточно и в конце концов всё потерял. — Мне пора, хён, у нас скоро прогон… Враньё. Он просто сбежать хочет, как обычно, и не знает, что сказать в ответ. Да и как на это можно ответить? — Ты счастлив? Здесь с самого начала было так душно или Чимин просто забыл, как дышать? — Что ты такое спрашиваешь?.. — Чимин сначала в шоке раскрывает рот, потом неловко усмехается, только вот Тэмин здесь ничего неловкого и смешного не видит: — Это такой сложный вопрос? Тэмин подходит ближе, слишком близко, а Чимин в размерах уменьшается и вжимается в стол, оглядываясь на дверь. — Прекрати. — Ты боишься, что я тебя поцелую или что об этом узнаёт Чонгук? — Это взаимосвязано. Тебе не кажется? — Ладно. Ладно, прости меня, — Тэмин осекает сам себя, трёт пальцами переносицу, но с места не сдвигается, — и послушай, — руки тянутся к нему, как раньше, но старший, помня, что ему теперь попросту нельзя, снова суёт их в карман толстовки, — пусть ты и не хочешь, чтобы я лез, пусть ты даже заблокировал меня, чего я никак не ожидал, но я всё равно переживаю… — Чего? — морщится Чимин, подняв недовольный взгляд на старшего. — Не блокировал я тебя. После того раза, да, я не звонил, потому что я не мог себя заставить позвонить первым. Ты злился, и я тоже, но я никогда… Он замолкает на полуслове, когда видит, что Тэмин хмыкает, словно тот говорит полную чушь, и судорожно лезет в задний карман брюк за телефоном. — Я не… Это какая-то ошибка… До Тэмина за секунду доходит, в чем дело. Появляется складка между его бровями, а плечи опускаются вниз. Он смотрит на то, как Чимин торопится открыть катток, затем проверить список контактов, и ему правда жаль. Слепой, зависимый, влюблённый не в того. Но ещё больше ему жаль, что помочь он не может. Тэмин смотрит на него с сожалением, а Чимин в свои догадки не хочет верить, он смотрит в ответ, подняв взгляд блестящих неверием глаз, и едва заметно мотает головой. Будто торгуется сам с собой, ждёт пока Тэмин скажет, что всё не так, как он подумал, а потом, придавленный осознанием, замирает с телефоном в руках и смотрит в пустоту сквозь грудь лучшего друга. В память врезается тот случай в доме его родителей, и факт проверок телефона, уже не кажется чем-то удивительным. Чонгук точно знал пароль, Чимин сам ему его сказал и никогда не напрягался, когда тот брал его телефон в руки. Ему скрывать нечего было. Он всегда был честен. Так же как и Чонгук всегда был ревнивым, а Чимин всегда об этом знал. Тэмин накрывает его руки, аккуратно достав из них телефон, откладывает его на стол. Тёплая ладонь ложится на щеку, бережно погладив её большим пальцем. Пак спустя месяцы не перестал быть родным даже на ощупь. — Ты мой номер знаешь, Чимин. Адрес тоже. Тэмин целует его в висок, ненадолго прижимаясь губами к бледной коже, как к чему-то хрупкому. Тихо уходит, а Чимин даже на хлопок двери не реагирует. *** — Кажется, Тэмин здесь. — Да. Посреди сцены и ещё пустого зала, где для их выступления настраивают свет, Чимин имитирует бурную деятельность с перевешиванием браслетов с одной руки на другую и не смотрит. Его не удивляет, что Чонгук сам аккуратно затрагивает эту тему, и наперёд знает, каким будет следующий вопрос: — Говорил с ним? — Да, — коротко. И, кажется, достаточно, чтобы извести Чонгука. Он пытается словить чиминов взгляд, наверняка ждёт, что тот скажет дальше, но Чимин специально молчит, блуждая взглядом по персоналу. — О чём? — Он заходил поздороваться. Мы давно не общались. — Вот как, — тихо тянет макнэ. На самом деле, Чимин надеялся, что Тэмин, выходящий из гримерной, останется незамеченным, но увы. Чонгук как-то прознал, а теперь на мгновение замер, вглядываясь в его лицо с лёгким прищуром. — Тебе надо проверить наушники. Хосок сказал, есть проблемы со звуком, — Чимин делает вид, что ничего не заметил, и указывает куда-то в сторону кулис. Чонгук тут же коротко улыбается, вынырнув из раздумий, и заправляет под воротничок провод от гарнитуры, что выбился из-под чиминового пиджака. — Вечером поужинаем? Хочу курочку. И тебя. — Ладно. Чонгук вдруг морщится, не успев даже до конца вставить наушник, в котором стоит треск, и тихо матерится, потирая ухо: — Чёрт, надо поменять. Макнэ уже хочет направиться к звукачам, но Пак окликает его: — Чонгук? Он смотрит, кажется, долго, хоть на деле проходит всего мгновение, видит чистые глаза Чонгука с его любимыми морщинками у уголков глаз, и забывает, зачем позвал: — Ничего, забудь. *** Пока Чонгук его трахает, вжимая грудью в мягкий ворс ковра, Чимин сквозь поволоку в глазах смотрит на кофейный столик у телевизора, по которому ленивой струйкой стекает на пол рубиновая жидкость мимо пары коробок с курочкой. Два бокала ещё минут двадцать назад были наполнены до середины. Теперь один из них случайно опрокинут и виной всему простая чиминова неаккуратность. Винные лужицы поблескивают в приглушенном свете, и Чимин не может оторвать от них взгляд, обдумывая, как бы хорошо этот натюрморт смотрелся на переднем плане в кадре, пока то, как Чонгук давит ступнёй ему между лопаток, прижав к полу, служило бы отличным размытым фоном, если бы они снимали какой-нибудь арт-хаусный порнофильм. Сегодня не было скандалов, криков, не было приступа ревности, не было чиминовых слёз, не было признаний в любви сразу после упрёков. Не было ничего кроме жаркого секса, слабого чонгукова смеха над шутками стэнд-ап комиков и странной резонирующей тишины в воздухе, которую слышал только Чимин. Они вкусно поужинали, долго смотрели телек, служивший отличным бэк-вокалом чиминовой пустоте внутри черепной коробки, и Чонгук постоянно обращал внимание на то, что старший как-то странно на него смотрит. Каждый раз, когда замечал, расценивал как безусловное любование, улыбался и довольный тянулся за поцелуем. Чимин не отказывал. Он вообще почти не говорил сегодня. Он не отказался от секса, не пытался раньше пойти спать, спокойно поддерживал беседу, но чётко ощущал, что все его мысли заняты не тем. Он всё прокручивал слова Тэмина в голове и много думал. «Ты сам пришёл». Той ночью Чонгук не вынуждал его — Чимин осознанно сделал выбор. Сегодня он кажется неверным. Чимин, обхватив колени руками, сидел на кровати в кромешной темноте, которую разрезал только слабый свет от экрана телефона, и смотрел на имя в списке контактов.

Некоторые мечты должны оставаться неисполненными, потому что наяву становятся кошмарами.

Чимин долго слушает гудки в трубке. «— Алло, — в хриплом сонном голосе на том конце провода слышится недоумение, — Чимин?..» Ответа не следует — Чимин молчит. Пол возле кровати встречает его босые ноги мягким ворсом ковра, а дверная ручка отрезвляющим холодом его ладонь. Диафрагму скручивает судорогой, а к глазам приливает влага. Голос Тэмина в трубке более уверенно произносит его имя, и Пак зажимает ладонью рот, подавляя бесшумный, болезненный всхлип. Такой, будто за грудной клеткой разум с сердцем устроили бойню. «— Детка, скажи, что мне сделать…» Открыть дверь не выходит. Заставить себя нажать эту чёртову ручку — тоже. Чимин сжимает её в пальцах и тихо плачет, уткнувшись лбом в дверное полотно.

Разум дал набрать номер. А сердце даже за порог не пустило.

Чимин словно под чудовищным весом сползает по двери вниз. Крепче прижимая телефон к уху, он притягивает к себе колени, слизывает с губ солёную влагу, что щиплет небольшие трещинки на них, и просто смотрит на Чонгука. Красивый. Даже лёжа на животе, с приоткрытым ртом и длинными волосами, что и в беспорядке украшали песочную кожу. Они так привыкли друг к другу, что Чимин наверняка знает, что даже проснувшись на утро с отпечатком подушки на лице, младший будет выглядеть отлично. Чимин знает все его привычки во сне: Чонгук любит спать на левой половине кровати; любит засыпать в обнимку, но в полудрёме отворачивается, потому что становится жарко; он сминает одеяло, иногда скидывая его на пол, поэтому теперь они спят под разными; он громко храпит и мило хнычет, когда не хочет вставать. Утром он, хмурый и всклоченный, словно совёнок, обязательно будет сидеть на кровати и где-то с минуту таращиться в стену, а потом качнёт головой и прохрипит, что надо позавтракать. Потом он с зубной щёткой во рту будет расхаживать по дому в одних лишь трусах и только потом пойдёт сушить волосы. Чимин всегда обожал это время дня. Чонгук по утрам был милым, спокойным и на вид беззащитным. Именно по утрам Чимин любил называть его «мой малыш» и целовать сзади в шею почти каждый раз, когда проходил мимо. После завтрака Чонгук просыпался окончательно. Он обязательно хватал Чимина за талию, рывком прижимал к себе, делал вид, будто они только познакомились, и каждый раз произносил какой-нибудь банальный, но уморительный подкат. Чонгук сделал это утренним ритуалом, без которого день обещал быть угрюмым. Чимин любит каждое утро с ним. Чимин любит каждую ночь. Чимин без него больше не хочет. «— Просто скажи — и я приеду, Чимин.»

Некоторая любовь должна оставаться неразделенной, потому что не в тех руках становится отравой.

Чимин ещё раз слышит своё имя, отнимает телефон от уха и сбрасывает вызов, так и не произнеся ни единого слова. Он утирает слёзы, поднимается на ноги и, отложив телефон на тумбочку, заползает обратно под одеяло.

Сердце вновь победило разум.