Что происходит ночью

Чимин злится. Сильно и долго. Он не пытается никого оправдать, не пытается вычислить, кто больше прав. Просто хочет отдохнуть, но ему не дают. Тэмин сначала осторожничает, подбирает слова, но в очередной раз напоровшись на стену, вымощенную чиминовым упрямством и нежеланием слушать разумные доводы, на колкие слова в сторону Чонгука перестаёт скупиться. Чимин видит, как с каждым днём друг негодует всё больше, называет Чона насильником и психопатом, говорит о том, что доверять ему нельзя, и просит Чимина раскрыть глаза. Он будто меж двух огней, что перерастают в пожары и взрывают лёгкие отсутствием кислорода. Это выводит ещё больше. Пак хотел бы закрыться в комнате на пару дней и просто подумать. Но если с Тэмином он видится редко и ещё как-то может избежать разговоров, то Чонгук рядом почти круглосуточно, и от него просто так не отделаться. — Не слушай его. Малыш, он не видит всей картины. Он не знает того, что знаешь ты. Ты же видишь, как я стараюсь, видишь, что я стараюсь загладить свою вину. И ты знаешь, что я больше не посмею тебя обидеть. Знаешь ведь, правда?.. А он нет. Чонгук выбирает неожиданную для Пака тактику и зарабатывает себе плюсы, напоминая, что Тэмин ничего плохого ему не желает, но между строк всё равно чувствуется неприкрытый намёк, чтобы Чимин и думать о нём забыл. — Вы оба давите на меня. Можно мне самому решить? Пак говорит это резко и пытается вложить всю уверенность в голос. Закинутую на свои плечи руку убирает и встаёт с дивана, так и не увидев, как Чон закатывает глаза. В комнате отдыха они только вдвоём, но он из вредности хочет пересесть подальше, пока остальные не пришли. Возможно, в последнее время он и правда стал немного инфантильным, но это всё нервы. — И что ты там собрался решать? — Чонгук усмехается и останавливает его за ногу, перехватив за бедро чуть выше колена. — Хотя, нет, меня больше интересует: как долго ты будешь это делать? От той нежности в голосе, с которой он толкал предыдущую свою речь, наглаживая чиминову шею, и следа не осталось. Старший фыркает: — Ох, прости, не знал, что ты куда-то опаздываешь, — не без доли иронии кривится, разводя руками. Дверь раскрывается нараспашку, и Сокджин, вошедший в неё, не даёт Чонгуку высказаться в ответ: — Ух ты, какая напряжённая атмосферка у вас тут, — Ким улыбается, окидывая парней подозрительным взглядом: один со шлепком отбивает руку от своей ноги и забивается в угол противоположного дивана, а второй первого нечитаемым взглядом таранит и явно до сих пор имеет, что сказать в противовес. — Вы что тут: ругаетесь? — Нет, хён, всё хорошо, — отвечает Пак, бросив взгляд на то, как Чонгук втягивает щеки и нервно подёргивает ногой. Недоволен. Как же бесит. Джин начинает какую-то показушную лекцию с высоты своих прожитых лет о том, что нужно жить дружно, активно размахивает перед носами младших своим кривым пальцем и вообще не интересуется причинами. Просто дурачится, разбавляет напряжение в воздухе и отвлекается лишь тогда, когда на общий сбор подтягивается Шуга. Чимин старается его понять. У Чонгука терпение не железное, а учитывая, сколько продолжается их личная мелодрама, Пак не хочет его потратить до того, как разберётся со своими чувствами. Мысль, что Чон просто пошлёт его к чёрту, страшит. Да, такой исход вряд ли можно будет назвать справедливым, учитывая, что во всём виноват сам Чонгук, но Чимин так глубоко не думает. Залезть в это «глубоко» мешают воздушные замки, которые каждый раз строятся сами, стоит только Чонгуку проявить немного ласки. *** Пак Чимин: «Ты на тренировке?» Чон Чонгук: «Да. Хочешь увидеться?» Ответа не приходит. Чонгук выкручивает звук уведомлений на максимум, чтобы не пропустить, но их всё нет. Тренер ругается, просит не пялиться на не подающий звуков телефон и специально ставит подножки, пытаясь напомнить Чону, что он тут вообще-то делом занят. Чимин является лично. Не с самым дружелюбным видом заваливается в зал, но Чонгук даже в лице меняется. Своё напряжённое выражение сменяет на удивленную улыбку. — Что ты тут делаешь? — он не вовремя опускает руку и ловит от тренера удар по голове. Ну конечно, он засмотрелся. Тощие ноги Пака, обтянутые узкими брюками, несут его к скамье, на которую их обладатель скидывает объёмную куртку и кожаный рюкзак. Сам Чимин выглядит усталым, немного взъерошенным и гордым, но Чон, кажется, замечает, как надуты его щёки. Значит челюсти сжимает. Значит злится. Интересно. Чимин будто игнорирует присутствие младшего, не отвечает, даже не смотрит. Зато вот тренеру кланяется, здороваясь, и цепляет на себя вежливую улыбку: — Не оставите нас одних на пару минут? — Без проблем, — кивает мужчина, на ходу стягивая свои перчатки. — О, я возьму это, если вы не против. Тренер не против, а Чимин ещё шире улыбается в благодарность за предоставленный инвентарь. — Видок у тебя недружелюбный, — этот комментарий демонстративно игнорируют, но Чонгука это ничуть не расстраивает. В этот непредвиденный перерыв у него наконец есть время перевести дух, и он, подхватив с пола шейкер и оттянув зубами клапан крышки, с жадностью прикладывается к живительной воде. За тем, как Пак неумело пытается застегнуть липучки на перчатках, забавно наблюдать. Не то, чтобы Чонгук горел желанием помочь, учитывая, что Чимин сюда явно не по лапам пришёл побить, надо полагать, даже не по груше, но предложить-то надо. — Давай помогу. — Сам справлюсь! — старший фыркает, бросив испепеляющий взгляд, и проблему с липучкой решает самым очевидным для него способом — зубами. И очень зря: устоявшийся запах пота от тренерских перчаток действует как нашатырь и это — Чон считает — уморительно. Чимин давит рвотный позыв и, резко отняв руку в перчатке от лица, брезгливо относит её подальше от лица. О том, что он только что ртом её застёгивал, Чонгук решает смолчать. Смеётся про себя, плотно сжав губы, и еле-еле сдерживает рвущееся наружу желание назвать Пака «неженкой». — Пришёл меня побить? — Ты очень догадливый, — Чимин фыркает и подходит, разнося за собою эхо от цоканья каблуков по покрытию. — Ну тогда вперёд! — Макнэ призывно расставляет руки. Это даже хорошо, что он улыбается. Эта самоуверенная улыбочка ещё больше его раззадоривает и так и просится быть стёртой с лица. Пак замахивается резко, но неумело, — промахивается. Чонгук без особых усилий отклоняется корпусом назад и позволяет маленькому кулаку в огромной перчатке пролететь в паре сантиметров от лица. — Уворачиваться будешь? — звучит с укором. Даже обиженно. Ещё один удар не находит цель — Чонгук отскакивает, скрипя подошвой кроссовок по полу, и губы в улыбке ещё больше растягивает. Будто специально доводит. — Если не буду уворачиваться, то это не спарринг, а избиение. — Мне подходит, — Чимин тихо пыхтит и целую серию на его взгляд сильных ударов отправляет по рукам, поднятым в блоке. — Это же нечестно! — Ты сам предлагал тебя ударить. Я решил воспользоваться советом! Это отличный способ выместить на Чонгука весь накопленный гнев, а то, что у него ни черта не получается, не так уж и важно. Главное, что это должно помочь выпустить пар. Чонгук смеётся, хочет что-то ответить, но Пак постепенно вспоминает, как нужно драться, рычит и удачно бьёт левой Чонгуку в бок. Тот сгибается пополам, не ожидав такого, и сразу пропускает прицельный джеб в челюсть. Удар вышел хорошим. Чонгук, даже не сообразив, как это произошло, прикладывает запястье к ушибленному месту и выставляет вторую руку в просьбе не продолжать. А Пак собирался. Успел занести кулак для следующего удара, но вовремя остановился. — О? Ты в порядке?! Чимин растерянно ойкает и бросается к нему, в одно мгновение выходя из боевого режима, который толком и не удалось прочувствовать. Чонгук двигает челюстью из стороны в сторону, проверяет её работоспособность, а потом подло пользуется чужим замешательством. Он резко перехватывает хёна за талию, заковывает в кольцо рук, а Чиминова претензия о том, что макнэ бессовестный симулянт, застревает в горле. Как рядом с таким Чонгуком можно думать о чём-то ещё? Дело даже не в украденном поцелуе, заткнувшем рот, и не в наглой руке на его заднице, что прижимает покрепче. Чонгук отстраняется, нехотя отрываясь от раскрытых губ, и с коварной улыбкой осматривает надутого старшего: — Ты очень красивый. Дело в том, каким разным может быть Чонгук, как умело может очаровывать и как сильно Чимин от этого зависим. — А ты очень воняешь, — Пак упирается руками в плечи, но не отталкивает. Оба разгорячены, оба тяжело дышат, и у Чонгука восторг в глазах. Такой Чимин ему нравится ещё больше: гордый, пылкий, прекрасный даже в гневе. — Потерпишь. — Ненавижу тебя. — Потом полюбишь, — Чонгук улыбается ещё шире и снова легко целует в уголок губ. Он возбуждён от тренировки, а запыхавшийся сконфуженный Чимин в его руках только повышает градус, удержать который в рамках шкалы с максимально допустимой отметкой всё труднее. — Полегчало хоть? — Нет. — Хочешь ещё меня побить? — Тут есть синай? Чимин упрямо оглядывает зал в поиске мечей, а сам из потных лап выбираться совсем не хочет. — Боюсь, что нет, — с плохо отыгранной досадой младший качает головой. — Тогда не хочу… Отпусти уже. — Ты так мило злишься. Скажи хоть на что? — Как будто поводов мало, — фыркает Пак и стряхивает с себя руки, бросив тревожный взгляд на дверь. Скоро может прийти тренер. — Спорить не буду, — сдаётся он. — О, это так любезно с твоей стороны. Чимин, сняв перчатки, швыряет их в ухмыляющегося Чона, чтобы хоть как-то компенсировать свою неудачную попытку избиения, а тот веселится. Развалившись у стены на полу, он болтает что-то бессмысленное, но до жути смущающее и наблюдает, как Чимин запаковывает себя обратно в куртку и для виду всё ещё сердито дует губы. Чонгук потный, с влажной блестящей кожей, одышкой и прилипшими ко лбу прядями. Чертовски горячий. Настолько, что это заставляет медлить перед уходом. Схватиться за ручку двери мало — её нужно нажать, но для начала нужно хотя бы оторвать взгляд от макнэ, а Чимин не может. Как и понять, какого черта он вообще сюда пришёл. Выпустить пар, отомстив за всю боль? Чушь! Чимин так не умеет. Добрый слишком, даже ударить по-настоящему не смог, потому что любит. Просто увидеть его? Вот это уже похоже на правду. Он всё тот же мотылёк, летящий на пламень. Мотылёк с амнезией, но с мечтой об их «долго и счастливо». — Ты мог бы подождать меня, — младший, отмечая заминку, щурит глаза. От липкого взгляда уставших карих глаз ещё хуже. Чимину душно, и для этого так мало надо. Но самое страшное — Чонгук об этом, кажется, знает. — Я бы отвёз тебя домой, — он говорит тише, ниже, заставляя взволнованно сжимать в пальцах изгиб дверной ручки, — и остался бы, если… если бы ты попросил. То чувство, от которого немеют ноги и самую малость сводит внутренности, имеет название? Чимин с этим чувством и уходит, так и не найдя смелости согласиться. Напоследок бросает дурацкое «мне пора», прячет краснеющее лицо под маской, а дома не находит себе места, потому что хочет к нему. *** Так сильно хочет, что искусывает губы в кровь. Чимин кусает их, терзая только затянувшиеся трещинки, а перед глазами последняя сцена, что он видел, выходя из спортзала. То, как безрукавка обнажала сильные руки; то как она, мокрая, липла к груди; то, как Чонгук, всё ещё будучи в перчатках, упирался кулаками в пол и то, как широко раскинул ноги. Дело даже не в его сексуальности в тот момент. Чимин кожей чувствовал все его раздевающие взгляды, слышал каждый смешок, видел каждую ухмылку и каждую демонстрацию осточертелой чоновой привычки толкать язык за щёку. Ради всего святого, почему Чимин любит в нём даже это? Почему это не отталкивает его и не заставляет бежать подальше? Почему заставляет только трепетать и хотеть больше? Чимин падок на комплименты и зависим от ощущения собственной привлекательности. Чужое желание владеть им без остатка давало неведомые силы, не пугало и питало хрупкую неуверенную в себе душу. Льстило, околдовывало и подталкивало расстаться с привычным свободолюбием, только потому что хозяином этого желания был именно Чонгук. Каким бы пугающим тот не становился время от времени, у Чимина не получается его ненавидеть. В руках дрожь, в ногах тоже, в открытом чате с Чонгуком фотография коробочки от Картье и подпись «твоя взятка всё ещё ждёт тебя». Чимин на этой фотографии много что рассмотрел. Например, его пальцы с татуировками, слегка сбитые на тренировке костяшки и кусочек самого Чонгука в отражении глянцевых поверхностей стеллажа у стены. Он в одних трениках развалился на широком диване напротив огромной плазмы, где, вроде как, какая-то игра на паузе стоит. Стоя в душевой кабинке, Чимин надеялся, что его желание посреди ночи сорваться к Чонгуку смоется упругими струями воды. Думал, что разомлевший после горячего душа, передумает, но это вдруг дало сил и решительности. После долгих пяти минут нервного покусывания кончика большого пальца, вглядываний в пустоту и попыток отговорить себя от нахлынувшей смелости, Чимин срывается. Он наспех натягивает одежду на распаренную кожу, долго пытается уложить феном волосы, чтобы они не стояли торчком, и уже через двадцать минут заводит машину. Клокочущее в груди чувство безрассудного авантюризма только растёт за рулём спорт-кара. Словно он едет совершать полнейшую, но интригующую глупость. Он даже не знает, что скажет и что сделает, но внутри какая-то иррациональная тяга, и Чимин хочет ей довериться. Вжимая кнопку дверного звонка в панель, он чувствует себя максимально глупо. Начинает переживать, что приехал без предупреждения, а с каждой секундой, что Чонгук не открывает, его энтузиазм гаснет и начинает толкать на трусливый побег. Страшно. Необъяснимо волнительно и неловко. Ещё один момент трусости, которому можно было легко поддаться ещё на этапе заведения машины или на очередном светофоре. Он мог развернуться множество раз, мог вообще не выходить из квартиры, но сбежать сейчас, когда его от Чонгука разделяет лишь десяток метров, поступок куда более трусливый, чем и вовсе не решиться на эту встречу. — Кретин, — шикает на самого себя и, нервно дёрнув головой, почти решается сделать шаг в обратном направлении, но дверь резко распахивается, разбивая в дребезги остатки решимости. Его, беспомощного, просто пригвождает к полу. Что ж, шанс убежать упущен. Остаётся только шагнуть вперёд. — Ух ты, — тянет макнэ, медленно расплываясь в лукавой ухмылке, и сразу пропускает хёна внутрь, — опять побить меня хочешь или пришёл взятку забрать? Чонгук отходит подальше и упирается плечом в шкаф. В квартире полумрак, на макнэ ничего кроме чёрных треников и раздражающе спокойного выражения лица. С чиминовых губ срывается шумный выдох. Он слегка вытягивается, пытаясь придать себе смелости, и сглатывает. — Нет, — звучит едва слышно и кротко. Чимин стаскивает кроссовки, безжалостно сминая задники, и даже не пытается избавиться от пустоты в голове. В кои-то веке получается не думать. — Зачем тогда? Как он может озвучить, что приехал из-за того, что хочет Чонгука так сильно, что пальцы на ногах сводит? Чимин мнёт в руках полы куртки и, делая осторожный шаг навстречу, молчит. И дышать вдруг тяжело, и ноги деревенеют, и сладкий тремор тревожит кончики пальцев. Чон видит на лице старшего страх с любопытством в крепком тандеме и, кажется, всё понимает. Позу не меняет, с места не двигается. Ждёт. У него только взгляд темнеет, а тень, отбрасываемая тусклым светом в гостиной за его спиной, начинает ещё больше сжирать красивое лицо. Чимин голым себя чувствует. Хочет трусливо попятиться к двери, снять блокировку и уйти пока не поздно, но он шагает вперёд. Словно прыжок веры делает, следуя за сердцем и не слушая разум, что кричит об опасности внизу. Стягивает куртку под нанизывающим взглядом, кладёт её на кушетку, но неаккуратно: та медленно и с раздражающим шелестом сползает на пол. Плевать. Чимин с каждым шагом всё ближе, изредка поднимает взгляд прямо на Чонгука, проверяет, что там у него на лице, но тут же отводит. Боится. Видит, как крепкая грудь тяжело вздымается и как кадык дёргается, толкая в глотку вязкую слюну. Чимин заскулил бы прямо сейчас. Ему стольких усилий эти шаги стоят, а Чонгук всё смотрит и двигаться себе запрещает. Чимина ведь так легко спугнуть. Он тянет к нему ладошку с рукавом, натянутым до самых костяшек, осторожно опускает её на живот и вздрагивает вместе с точеными мышцами пресса, обожжёнными холодом его пальцев. Чонгук дышит всё громче, щеки прикусывает всё сильнее, и Чимин смелеет. Поднимает вторую ладонь, ведёт ими медленно, аккуратно, почти невесомо вверх к груди, потом к ключицам и шее. У него нежные руки, но для Чонгука его подушечки пальцев — оголенные провода. Чимин смотрит в глаза, пытаясь на их дне предупреждение об опасности рассмотреть. А там огнём горит «если продолжишь, то сбежать уже не сможешь». — Ты сам пришёл. Чонгук словно договор с отказом от претензий подсовывает. — Я знаю. Чимин его подписывает, отпечаток ставит и мелкий шрифт не читает. Можно ли считать затянувшейся прелюдией все те долгие месяцы мучений и скандалов между ними? Чонгук, наверное, именно так и считает, раз срывается с цепи голодным животным. Он охватывает лицо ладонями, впиваясь жёстким поцелуем в призывно приоткрытые губы, и рывком впечатывает старшего в стену рядом. Чонгук целует до нехватки воздуха, нетерпеливо, больно и с перерывами только для того, чтобы сорвать одежду. Слишком долго этого ждал, чтобы тратить время. Он тянет вверх тонкий свитер, пропахший нишевым парфюмом, и отбрасывает в сторону, тут же с новой силой вжимая в стену. Чимин под поцелуями тает, едва успевая хвататься за широкие плечи. Руки, грубо обхватившие талию, выдавливают хриплый скулеж, и у Чимина пол под ногами разъезжается. Слишком маленькая доза Чонгука ему нужна, чтобы выпасть из реальности, а Чонгуку и передоза не хватит, чтобы насытиться им. Одежда, рывками содранная, уже на полу, Чимин в его руках, только с ним, только его, и верится в это с трудом. Чон запрокидывает его голову вверх. Рассыпает поцелуи по плечам, свободной рукой изучая изгибы на худом теле, и отстраняется. Крепко вжимаясь пахом в чужой, он вслушивается в сорванное придыхание, слетающее с блестящих губ. Чимин такой беззащитный, открытый и робкий. На его лицо перемещается широкая ладонь, бережно очерчивая скулу, бровь, а затем зарывается в чёрные волосы. С безумного лица макнэ оторвать взгляд сложно: оно такое же, как и тогда, на нём восторг, и Пак знает, что делать. Он приоткрывает губы, издав едва слышимый нетерпеливый стон, — приглашает. Пальцы касаются челюсти, скользят по губам, пока большой палец второй руки, той, что с натяжкой держит за волосы, опускается на лоб, пригвождая голову к стене. Чонгук вдруг перестаёт спешить, блуждает взглядом по Чимину, по его покрасневшим щекам, по дрожащим ресницам и худым плечам. Там, внутри его головы, как будто складывается план, как именно он его жрать будет этой ночью, утоляя голод. В каких позах, под какие стоны и как долго. — Развернись, — хриплый приказ вынуждает вздрогнуть и покоситься в гостиную. Там как будто безопаснее. — Нет, — Пак проговаривает одними губами, мотнув головой насколько это возможно, и легонько царапает ноготками крепкую грудь перед собой, — не надо. Чимин никогда не испытывал столько и сразу. Эти чувства вновинку, он никогда не боялся того, кого так сильно хотел. И любил. С Чонгуком страшно, но без него больше не хочется. Макнэ отступает на полшага, но только для того, чтобы самому развернуть старшего спиной к себе. Резко, грубо, так и не приняв отказ. — Пожалуйста, только не так, — Чимин пугается, упираясь ладонями в стену, но младший сильнее льнёт, вжимаясь всем телом. — Именно так, — Чонгук заводит руку за чужую шею, обхватив горло сгибом локтя, и зарывается носом в волосы. — Чонгук, давай… — Доверься. Всё хорошо. Шепчет. Успокаивает. Обещание в кожу на животе Чимина ладонью вдавливает. Кончики пальцев ползут к выступающим рёбрам и выше, вверх по телу, впитывают всю дрожь, биение перепуганного сердца за грудной клеткой и возвращаются к губам. — Открой рот. Чимин от хриплого голоса над ухом податливее пластилина. Он вздрагивает, прикрыв глаза, и дорисовывает образ твёрдого члена, что упирается ему между ягодиц через пару слоёв ткани на чужих бёдрах. Сдаётся, слушается, даже высовывает кончик языка навстречу и, сомкнув губы вокруг двух пальцев, слышит, как хватка на его шее крепчает. Чонгук от этого ловит какой-то свой странный, неподдельный кайф, с шумом выдыхая горячий воздух в его щёку. Совсем рядом, близко, забирая последнее право на жалкие сантиметры между ними. Он точно знает, насколько внимательно за этим следит макнэ. Возможно, даже не моргает, запечатляя в памяти эту картинку и ощущения собственной кожи внутри влажного рта. Он достаёт их только когда собственное возбуждение ощутимо отзывается болью, и спускает руку к ягодицам, тут же скользнув влажными пальцами между ними. Пак мог бы сразу сказать, что растягивать его не обязательно и что он долго пытался удовлетворить себя в душе сам, но не делает этого. Средний палец проникает плавно и слишком легко, от чего Чонгук тихо усмехается: — Так не терпелось? Ничего не ответив, Чимин покрывается краской, чувствует, как бесцеремонно проникает второй, и сразу срывается на разочарованный всхлип, когда Чон их вытаскивает, оставляя несильный шлепок на ягодице. Он недоволен. Чонгук даже в поцелуях вести не даёт. Никогда. Самодеятельность не ценит и любит быть главным. Чтобы только он решал. Пак в последнее время, вспоминая их долгие поцелуи, всё чаще задумывался над тем, что его ждёт с ним в постели. Но теперь бежать поздно. Сам захотел. Рука с шеи исчезает, и Пак еле удерживает себя на подкосившихся ногах, пока Чонгук приспускает треники вместе с боксерами. Лизнув ладонь и обильно смочив её слюной, он размазывает её по члену, а в следующее мгновение резко подхватывает старшего под коленкой, задирая ногу вверх и почти прижимая её к чиминовой груди. Он давно мечтал оценить его растяжку и что разложит в самых немыслимых позах, а сейчас даже поверить не может, что это тело теперь только его. Чонгук перехватывает коленку повыше, вешая её на сгиб своего локтя и упирается ладонью в стену рядом с чиминовым плечом. — Давай, помоги мне, — младший заводит его руку за спину, лишая ещё одной точки опоры, направляя к своему члену. Он опускает ладонь в основание шеи и покрепче вдавливает грудью в стену. Хочет всё видеть, отклоняется, широко открыв рот и наблюдая, как старший направляет в себя его член. Чимин впервые его касается. Впервые чувствует рельеф извилистых венок, обвивающих твёрдый ствол, сохраняет в памяти ощущение его веса в ладони и от желания почувствовать его внутри себя изнывает. Чонгук входит медленно, выдавливая напряжённый стон. Смотрит, как розовая дырка растягивается вокруг его члена, принимает его, и хрипло стонет сам от узости внутри. Чимин дрожит, царапая ноготками декоративную штукатурку на стене, и упирается ладонью в бедро младшего, чтобы он не торопился и позволил привыкнуть. Но Чонгук любит делать всё по-своему: он отнимает его ладонь и плотно прижимает её к низу впалого живота, укрывая сверху своей. — Ты потрясающий, знаешь же? — губы, касающиеся его шеи, растягиваются в безумной улыбке. У Чимина был шанс не связываться, был шанс оставить всё в прошлом, но этот прыжок веры сделан, и ему остаётся только набрать побольше воздуха в лёгкие и лететь, не зная, что окажется там, внизу. Поймает ли его Чонгук, даст ли разбиться или же разобьёт после того, как сам же и спасёт? Чимин знает только то, что Чонгук его больше не отпустит. Чон одним резким толчком входит до ощутимого шлепка и до сладкого вскрика, вырванного из глотки. Чимин закатывает глаза в истоме, беспомощно повисает в его руках, а Чонгук входит снова, резко засаживая полную длину, и жмёт его ладонь крепче к животу. Даёт почувствовать, как через его стенку в неё бьётся крупная головка. Чимину только сдавлено скулить на каждый резкий толчок остаётся, почти задыхаться и от этого ощущения с ума сходить. Больно, грязно, жарко. Хорошо. Ему омерзительно хорошо. Чимину едва хватает сил стоять на носочке, когда нога, единственная поддерживающая контакт с полом, грозит подкоситься в любой момент. Если бы не Чонгук, он бы давно упал, опьянённый ни с чем несравнимым чувством заполненности от крупного члена внутри. Дальше перед осоловелыми глазами мутная раскадровка из крепких рук, подхватывающих неспособное устоять на затекших ногах тело, диван в гостиной и твёрдые швы его обивочной ткани, больно врезавшиеся в лопатки. Чонгук швыряет на диван, тут же придавливая сверху и сцеловывая мимолётный страх с подрагиваюших губ. Эйфория сжигает тело, поза сменяет одна одну, Чонгук трахает до потери воздуха и не даёт ни единого стона издать. Те застревают где-то в горле, так и не озвученные. В какой-то момент Пак не может дышать, может лишь хвататься пальцами за широкие плечи. Паника от беспомощности окутывает, но исчезает каждый раз, когда член внутри бьёт по простате, смешивая чувства, что сочетаться даже в теории не должны. Тонкая ниточка слюны тянется с упругих истерзанных губ к подушке, а Чимин всё равно подаётся навстречу и от крепких пальцев, до боли сжимающих бёдра, скулит. Сам пришёл, сам остался и сам о продолжении просит. Избалованный звонкими стонами волшебного голоса, Чон то замедляется, любуясь измождённым лицом под ним, то ускоряет толчки, вгоняя член до упора. Кайфуя от дрожи чужого тела, крадёт стоны с амарантовых губ и не наедается ими. Чимина много, но его хочется ещё, до полноты желудка, до головокружения от похоти, до синяков на молочной коже. Чон его переворачивает на бок и закидывает ногу себе на плечо. Трахает с оттяжкой, кусает взмокшую кожу чуть выше колена и чёрные волосы в кулак собирает, заставляя выгибаться до хруста позвонков. Чимин разбивается и по кусочкам от рук Чонгука в забвение падает. Он упирается руками в подлокотник, изгибается под давлением ладоней и тонет. Чонгук говорит что-то, что не разобрать, и губы кончиками пальцев обводит, растягивая собственные в одержимых ухмылках. С ним если любовь, то до безумия. Если страсть — то чтоб до сорванных голосов. Если засосы и укусы — то как знак собственности, размером с муралы, украшающие монументальными рисунками измученное тело. *** — Ты первый парень, с которым я сплю. — Зачем ты это говоришь? — Чимин удивлённо вскидывает брови, кутаясь в большую толстовку. Она не его, Чонгука, она широка ему в плечах, но в ней валяться в кровати куда уютнее, чем голышом. — Просто хочу, чтобы ты знал, — Чонгук жмёт плечами и подтаскивает хёна ближе к себе, усаживая на бёдра, — я не знаю, как это вышло, и в какой момент я влюбился, но я могу думать только о тебе. Как слащаво. Как приторно и тошнотворно. Чимин такие фразы только в дорамах слышал. За последнюю неделю Чонгук говорит много подобного и сладких речей не жалеет. По правде, Чимин иногда хочет хлопнуть себя ладонью по красному лицу, хочет неловко засмеяться, но при этом каждый раз умирает от счастья и не верит, что наконец его обрёл. Кстати, это было первое признание. «Влюбился». Чимин сначала не обратил на него внимания, но спустя пару секунд осознал и еле удержался, чтобы не завизжать совершенно по-девчачьи. Сам в ответ ничего не сказал, но Чонгук, кажется, по блестящим глазам и глупой улыбке всё понял. Первое «люблю тебя» звучит совершенно вскользь. В то утро Чонгук, опаздывая к учителю по вокалу, говорит эти слова второпях и, чмокнув в щёку, убегает. Чимин расцветает на глазах и старается отдать себя без остатка. Какое количество грязного секса их связывает, никому кроме них не известно. Чонгук изо дня в день топит его в дофамине и дарит мимолётные поцелуи, пока никто не видит, и лишь Юнги иногда подозрительно косится, замечая излишнюю близость, но потом мотает головой, будто ему привиделось. Трепет внутри от связывающей их тайны греет, а ночами сжигает дотла. Чимину хочется верить, что все эти пролитые слёзы, наконец, увенчались счастливым концом, и что он страдал не зря. Он ведь мечтал о Чонгуке столько лет, а теперь может просыпаться рядом и упиваться его обожанием. Жалеть не о чем, особенно когда макнэ каждый раз относит на седьмое небо, не даёт думать о плохом и заставляет верить, что между ними больше не встанет ревность. *** — Что нового? — Пообещай, что не взбесишься. Услышав это, Тэмин напрягается, заранее предчувствуя что-то плохое. Неприятное чувство зарождается внутри заранее, готовит его к худшему и не зря: — Кажется, у нас с Чонгуком всё налаживается. Чимин улыбается, но произносит это с опаской. Он ставит на стол кружку чая для хёна и старается не смотреть. Прошла пара недель. Незабываемых недель, за которые Чимин так и не решился рассказать об этом лучшему другу. Старшему это не понравится, он не смирится и не поймёт. Но Чимин правда счастлив. От таких новостей Тэмин слегка подвисает и, забыв снять пальто, проходит вглубь чиминовой кухни: — Что, прости? — ожидаемо хмурится и прошивает взглядом, надеясь, что это шутка. Несмешная, но всё же шутка. — Ты это серьезно? — Да, — Пак устало вздыхает, замечая, как постепенно заостряются черты лица напротив. — Ты спятил, — спустя многозначительную паузу подведённый Тэмином итог никого не успокаивает. — Хён, прекрати. Мне нужен друг, а не психолог, — Пак сникает на глазах, опуская плечи. — В том-то и дело, что тебе нужен именно психолог. Доктору Кван, не смотря на свои обещания, Чимин так ничего и не рассказал. Не смог, и Тэмин об этом знает, потому как, будь это иначе, всё бы сложилось по-другому. — Я не хочу продолжать этот разговор, — резко произносит Чимин, поворачиваясь к старшему, и будто заранее шипы на коже выращивает, готовясь защищаться, — правда, хён. Я больше не могу. Зачем он вообще пришёл? Чтобы устроить очередной вынос мозга? Чимин от них устал. Тэмин с грохотом ставит только поднятую чашку, расплёскивая горячий чай по столешнице, и подходит ближе, аккуратно опуская руки на его талию. Надежда, что у него получится достучаться, не умирает. Может, уже бьётся в предсмертных муках, но она ещё жива. — Помнишь, я говорил тебе, что ты не потеряешь меня? Что бы не случилось, — старший всматривается в упрямые глаза, и Чимин втягивает щёки, складывая руки на груди и через силу кивая в ответ, — так вот ты сам отдаляешься. И ради кого? Осуждение лучшего друга даётся нелегко. Он просто хочет быть счастлив и, благодаря Чонгуку, справляется с этим на отлично, а Тэмин как постоянное напоминание о прошлом, которое сейчас не имеет никакого значения. — Ты злишься потому, что мы больше не спим вместе? Под весом немого шока лицо вытягивается, и Тэмин выпускает горький смешок, нервно зачесывая пятернёй каштановые волосы. — Ты ревнуешь? — эта идея, не своими руками подсаженная в голову, давно перестала казаться невозможной. Если это так, то Тэмин чувствует к нему куда больше, чем говорит, и тогда все его слова — это попытки избавиться от Чона, как от конкурента, ворующего у него что-то ценное. Тогда это всего лишь эгоизм, поданный под видом заботы. Чимин замечает, как в нём гнев растёт с каждым вздохом, и тут же морщится от болезненного тычка в грудь: — Ты правда думаешь, что секс с тобой мне важнее, чем ты? Нет! Ты понял?! — Ли почти срывается на крик. — Ревную ли я? Конечно! А ты чего ждал? Что все эти годы, что мы провели вместе, ничего для меня не значат? — Я не об этом… — Чимин, придавленный честным ответом, теряется. — Нет, об этом! Не пытайся выставить меня злодеем, это не я насиловал тебя и не я доводил до нервных срывов! — Не говори так… — А что такое? — нарочно изумляется Ли, склоняясь к его лицу. — Правду слышать неприятно? — Мы с ним уже всё выяснили. Чтобы между нами не произошло, это в прошлом. Почему до тебя не доходит? — Да потому, что это полнейшая чушь! Ты надел ебучие розовые очки и ни хрена не видишь! — кричит старший, больно сдавливая пальцами собственные виски. Бесполезно. Сколько бы в нём ни было желания кричать и доказывать свою правоту, оно вдруг сходит на нет и доказывает свою бесполезность, стоит Чимину так же громко, как и он, выпалить: — Мы переспали. Мы встречаемся. Ясно? — и не один раз, если быть точным, но Чимин его чувства бережёт: Тэмин и так не готов услышать о том, что их с Чонгуком «что-то» наконец-то можно назвать отношениями. Старший леденеет. Он даже не сразу переваривает эти простые слова, за которыми видит куда больший смысл, и продолжает почти шепотом: — Боже… Да, ты совсем поехавший… — Прекрати! Ты ничего не знаешь, — Чимин морщится от обиды. У его лучшего друга в глазах не злоба и даже не разочарование — там жалость. То, что он хотел бы получить от него в последнюю очередь. Тэмин долго и молча смотрит, как Пак смаргивает подступающую влагу в глазах. — Я очень на это надеюсь, Чимин, — говорит он совсем тихо, а младший опускает глаза в пол, — но что-то мне подсказывает, что ты очень быстро пожалеешь. Такие, как он, не меняются. — Уходи... — Вот увидишь — он снова слетит с катушек. И когда это случится, не говори, что я тебя не предупреждал. — Тебе лучше уйти, хён... — Детка, прошу, одумайся, — Тэмин даже не знает, почему всё ещё пытается что-то доказать. Он смягчается, делает шаг навстречу, тянет руки, но Чимин отходит в сторону. Отстраняется, как от чужого, словно больше ненужного. — Хватит, пожалуйста. Я люблю его, — Пак трёт ладонью лицо, стараясь не обращать внимания, как один его жест, всего лишь один шаг разбивает Тэмина вдребезги, калечит. — Почему ты просто не можешь принять, что у нас всё хорошо? Почему не можешь просто порадоваться за меня? Произнести хоть что-то в ответ на эти вопросы у Тэмина не выходит. Грудь сдавливает, а сердце начинает выть. Он упирается кулаками в бока и, отвернувшись к окну, закидывает голову вверх, стараясь принять эту новую несправедливую реальность, в которой Чимин его отвергает ради того, от кого он пытался его защитить. Для него это так же печально, как смотреть на утопающего и быть не в силах ему помочь. Только вот этот утопающий, один из самых близких ему людей, а тревожное осознание, что Чимин сам пожелал утонуть, шарашит по голове. — Уходи, — шепчет Пак. Он должен выбрать. Чонгук или Тэмин. Обретая одного, он чувствует, что при любом раскладе потеряет другого. Здесь никогда не будет золотой середины. Они всегда будут бороться, всегда будут ненавидеть друг друга и сделают хуже не себе, а Чимину. Тэмин горько усмехается, сжимая кулаки. Идёт на выход и напоследок задерживается возле младшего. Подняв ладонь в желании коснуться его мягких щёк, так и не решается. Одергивает себя, напарывается на чиминову непреклонность, и отступает: — Он даже нашу дружбу разрушил. Надеюсь, он стоил того. Слова звучат с укором. Они больно режут, но Чимин отводит взгляд и молчит до тех пор, пока Ли окончательно не теряет надежду. Тэмин уходит с дерьмовым привкусом горечи во рту. Он готов кричать, умолять, ломиться в двери, лишь бы только Чимин его послушал, но это бесполезно. Пелена упрямства и обиды застелила его глаза, а значит уже поздно. Чимин влюблён, он простил и хочет начать всё заново. Это его выбор. И Тэмин должен с ним смириться. Уже на парковке Тэмин присаживается на капот своей машины и впервые за долгое время достаёт пачку сигарет. Смолы и табачный дым вряд ли помогут склеить трещины, расползающиеся по сердцу. Они только добавят горечи в глотку, мерзкого осадка на душу, и в этом есть нечто мазохистское. Будто мало было просто ехать в лифте и осознавать, что у него с Чимином всё кончено. Что так, как раньше, уже не будет, что он больше не будет просыпаться рядом, что не будет тех ценных разговоров по душам и всех весёлых моментов, которые они ещё могли бы создать вместе. Придётся привыкать к отсутствию Чимина в жизни, и это больно. Возможно, стоило остановиться раньше, возможно, это бы спасло их отношения, что меньше, чем за полчаса превратились в руины, но Тэмин бы не простил себя, если бы даже не попытался помочь. Из размышлений выводит голос, который он точно не хотел сегодня услышать. — Что ты опять здесь забыл? Чонгук. Стоит в десятке метров от него, сунув одну руку в карман спортивного костюма, во второй держит сумку. — По тебе соскучился, — безразлично хмыкает Тэмин, зажимая фильтр между губ и прикуривая. — Тебе не надоело? — Чон шагает ближе и щурит глаза, следя за тем, как старший выпускает тонкую струйку дыма изо рта. — Твоё ебало? Очень. — Я не врежу тебе только потому, что Чимин расстроится. — Ух ты, правда что ли? Спасибо. Чонгука знатно выводят его пропитанные желчью слова и саркастичный тон, это видно. Его колено начинает дёргается, а кулак сильнее положенного сжимается вокруг ручек сумки. — Я люблю его, хватит нам… — Я тебе не верю, — перебивает Тэмин, морщась от неудачной тяжки. Всё же он отвык. Ах да, это ведь Чимин всегда настаивал, чтобы он курил меньше. — О, как жаль, что мне плевать, — скалится Чон. Что ж, терпение — это не его, — слушай, он хочет быть со мной, а ты нам только мешаешь. Макнэ делает ещё один шаг, ступает ещё ближе, и Тэмин нехотя поднимается на ноги, отслеживая тенденцию роста чужого гнева. Она вовсе не пугает, напротив, возбуждает и поражает желание провоцировать ещё больше. — Чем же? Пытаюсь ему глаза раскрыть? — Ты настраиваешь его против меня. — Потому что ты можешь навредить ему. Опять. — Я этого не сделаю, — сквозь зубы рычит Чон, понизив голос. — Один раз уже сделал, — усмехается Ли и даже на сантиметр не дёргается, когда лицо Чона оказывается слишком близко. Будто расстояние и количество злобы в голосе поможет взять верх. Чонгук пытается его напугать, но натыкается на раздражающее спокойствие и насмешку. — Может ты уже смиришься?.. Он — мой. Тэмин выгибает бровь, и как-то странно усмехается, будто только и ждал чего-то подобного: — Ты себя-то слышишь? Чимин не вещь. Ты в курсе? — он говорит спокойно, с мерзким прищуром и приподнятыми уголками рта. Специально выводит из себя. И Чонгук почти вскипает. Раздувает ноздри, норовит взорваться, но вдруг спокойно выдыхает. Будто кто-то за его спиной натянул поводья, успокаивая взбесившуюся лошадь, что грозилась вот-вот встать на дыбы. — Слушай… У вас были свободные отношения и они закончились, смирись. Он со мной счастлив, так что, пожалуйста, свали по-хорошему. Чонгук оставляет последнее слово за собой, ещё раз смиряет раздражающе спокойное выражение лица, которому уже явно нечего ответить, и шагает к лифту. Они сколько угодно могут мериться членами, восседать на чиминовых плечах и без конца шептать ему на уши о том, кто из них хуже, — последнее слово всё равно за ним. И он, вроде как, сегодня его сказал. Выбрал не Тэмина, прогнал. Слушая всю эту тираду, зло выплюнутую прямо ему в лицо, Тэмин лишь ухмылялся, пока внутри всё пылало от боли и заставляло, как осколки стекла, сглатывать отвратный вкус поражения. Он затоптал бычок носком ботинка и обернулся на звук подъехавшего лифта: — Ещё увидимся, Чон! *** Чонгук слышал вибрацию телефона, а мерзкий скрип пластика по стеклянной столешнице подстёгивал любопытство и раздражал. Вечер торопливо накрывал собою Сеул, и за панорамными окнами зажигалось всё больше городских огней. Шум и суета сквозь толстые стёкла будто не просачивались, а в полумраке квартиры царило спокойствие, нарушаемое лишь негромкой музыкой из аудиосистемы и шелестом воды из ванной, куда ещё час назад ушёл Чимин. Вибрация в эту идиллию не вписывалась. Как и зудящие мысли о том, что с момента встречи Ли Тэмина на парковке, Чимин так и не обмолвился о его визите. Даже не упоминал, и Чонгук решил поступить также, несмотря на то, что его несколько раз подмывало спросить, какого черта он опять здесь делал и почему Чимин об этом не рассказал. Телефон вновь подаёт признаки жизни — Чонгук идёт к нему. Кто вообще заваливает сообщениями в такое позднее время? Ну конечно же Тэмин. «Папа Ккун», если быть точным. Чон раздражённо фыркает. О том, что это именно он, догадаться несложно. Особенно по содержимому, которое он без колебаний открывает после нажатия на уведомление. «Я знаю, ты не станешь слушать, но не доверяй ему». «Я разговаривал с ним сегодня, и не понимаю, какого чёрта ты в нём нашёл. Прошу, Чим, не делай глупостей». «Пожалуйста, позвони, как перестанешь на меня злиться, и мы спокойно поговорим». «Мы не можем так всё закончить». — Вот ублюдок. Чонгук раздувает ноздри, тяжело дышит, борясь с желанием швырнуть чиминов телефон в стену. — Ты мне? — доносится голос из ванной комнаты. — Нет. Ты скоро? — Ещё минут пять. Чонгук не должен был это читать. Он вообще не должен был брать чужой телефон. Он пару секунд смотрит на приоткрытую дверь ванной, а потом клацает по сенсору, выбивая слог за слогом в строке ввода. «Можем». «Не лезь больше в мои отношения». «Оставь меня в покое». Отметка «Папа Ккун печатает», появляется несколько раз, давит на Чонгука тревожным ожиданием, но в конце концов окончательно исчезает и дарит чувство облегчения. Сдался, значит. Ответ не приходит и через минуту, за которую Чон, зло играя желваками на скулах, выжигал взглядом чужое имя на дисплее. Дальше: удалить все сообщения, убрав галочку с пометки «удалить для всех», и положить телефон обратно на стол. Будто и не было ничего. Чимину не нужно в очередной раз поддаваться сомнениям. Чонгук считает, что всё только наладилось, а Тэмин снова лезет и всё портит. Красная коробочка на комоде цепляет взгляд. Прошло столько времени, а Чимин её так и не открыл. Она всегда лежала на виду и даже стала их внутренней шуткой. Чимин вредничал, демонстративно игнорировал её, делал гордый неподкупный вид, а когда Чонгук специально раскрывал её, чтобы показать содержимое, закрывал глаза ладошкой, убегал и, смеясь, повторял, что коррупция — бич современного общества. К макнэ могла бы воззвать совесть, но она, убаюканная отговорками под тип «так будет лучше», даже не попыталась что-то сделать. Чонгук ведь имеет право побороться за того, кого любит. А руки, запачканные грязными методами, он отмоет. Чон сгребает коробочку с полки и идёт в ванную. Там Чимин перед зеркалом, совершенно домашний и немного печальный, втирает в кожу лица какой-то лосьон. На узких бёдрах белое полотенце, мокрые волосы спутаны в беспорядке, а на плечах россыпью жемчуга капельки воды. — У тебя глаза красные. Тебя кто-то расстроил? — Нет, шампунь попал в глаза, — отвечает старший, бросая взгляд в отражение. Это не правда, всему виной разговор с Тэмином и боль от сломленной дружбы, но он улыбается так кротко и нежно, что в мире Чона все застывает, замирает, меркнет на фоне этих красиво растянутых губ. И как он может позволить Тэмину забрать всё это? — Только скажи — и он труп. — Кто? — Шампунь. Чимин сначала смотрит, как на дурака, а потом тихо смеётся с шутки, качая головой и приговаривая, какая она дурацкая. Использованные ватные диски летят в мусорное ведро, а мокрые волосы скользят между чиминовыми пальцами и находят порядок, пока Чонгук так и стоит, прислонившись к косяку с руками, сунутыми в карманы пижамных штанов. На нём снова нет футболки. Чимину нравится эта привычка. Особенно, когда Чонгук становится таким: немногословным, сосредоточенным, немного строгим. Это всегда действует как афродизиак, правда тогда наготу можно считать лишь приятным бонусом. Чонгук может просто долго смотреть с этим его нечитаемым выражением лица, а ему сразу инстинктивно попятиться хочется, сжаться до крошечных размеров. Чонгук смущает, а у Чимина почти всегда одна и та же реакция: он сначала срывается на неловкий тихий смех, иногда хнычет, упрашивая не смотреть так, и с каждой секундой слабнет. Итог всегда один: ноги дрожат, низ живота сладко тянет, а голос пропадает, спасая своего хозяина от позорного нетерпеливого скулежа. В такие моменты, как и сейчас, Чимину резко душно. Чонгуку не обязательно подходить ближе, достаточно взглядов, таких, что пробирают до самых костей, раздевают без рук, — и Чимин тут же бессилен. Уступчив. Послушен. Чонгук уже вплотную за его спиной, показывает коробочку в отражение и одним взглядом даёт понять, что пора похоронить эту шутку с отказом принимать этот подарок. Чимин, по правде, не против. Он прижимается спиной к его груди, даёт себя обнять и смотрит, как Чон открывает перед ним крышку. — Нравится? — Выглядит очень дорого. Чонгук хрипло усмехается на ухо: — Тебе уже давно не идёт скромность. И вот на шее Чимина застёгивается цепь, где каждое звено из белого золота с россыпью бриллиантов в три ряда паве, к голому плечу трепетно прижимаются губы, собирая влагу, а рука, закованная в чернила, скользит вниз по животу, чтобы сбросить полотенце. — Давно хотел трахнуть тебя в ней. Чимин, упираясь ладонями в борта раковины, прогибаясь в пояснице, опускает голову, потому что смотреть на это нет никаких сил. Даёт себе короткую передышку, потому что эту роскошь Чонгук сейчас отберёт и не подавится. Шею тяжелит чьё-то целое состояние, но к земле давят тонны чувств. Чонгук за его спиной следит за каждым вздохом, прижимает к себе с особой страстью, и завороженный смотрит, как старший подрагивает, стоит опустить ладонь на его пах. Чонгук наматывает цепь на кулак и дёргает на себя, совсем не заботясь о том, что может порвать. — Смотри. И Чимин смотрит. Смотрит, как звенья впиваются в кожу, душат, перекрывая поток крови, как напрягаются мышцы на сильных плечах Чона и как змеями выползают крупные вены под кожей его предплечий. Сдавленно стонет, когда Чонгук неторопливо, но смело вгоняет в него член на полную длину, потому что утром уже трахал, потому что за пару недель уже понял, как Чимину надо, потому что выучил все точки, от которых тело горит, и нашёл новые, от которых рассудок мутнеет. Чонгук трахает медленно, до озноба на чувствительной коже, любуется тем, как от толчков спадают мокрые волосы на лицо и как тяжелеет нижняя челюсть под весом стонов. Не даёт отдышаться, не выдерживает пауз, даже на миг не даёт глаза прикрыть, чтобы Чимин точно видел, кто именно доводит его до исступления. Чимин свой прыжок веры сделал, сам ему шею подставил и поводок вручил.