если имя мое есть бездна

«remember me» i ask; «remember me» i sing. give me back my heart you wingless thing.

      Тьма всегда служила проклятием для Люмин. Она звала ее. Она преследовала ее какофонией бесчисленных голосов, утонувших в агонии. Громких настолько, что ничего не помогало приглушить их крики внутри собственного разума. Люмин любила чужую боль. Ей нравилось видеть других в несчастье; наблюдать за тем, как медленно, пласт за пластом, кожа и плоть срываются с их костей. Как глубокие кровавые раны испещряют тело, как глаза выдавливаются из глазниц, как внутренности оказываются настолько поврежденными, что любой из них неминуемо истечет кровью до смерти спустя пару дней.       Даже Дайнслейф. В то время, когда они еще путешествовали вместе, Люмин, лежа без сна в особенно темные ночи, обнаруживала чей-то тихий голос, который заговаривал с нею. Это тьма убеждала путешественницу схватить меч, рваной раной вскрыть Дайнслейфу живот и смаковать каждое мгновение его жутких болезненных криков. Люмин знала, что это Хранителя Ветви не убьет, — но все-таки лишний раз стремилась убедиться, что клинок крепко сидит в ножнах. А когда приходила пора его обнажить, до ломоты в пальцах сжимала скользкую рукоять, изо всех сил стараясь не сорваться.       Голос преследовал Люмин годами. Впервые она сумела услышать его едва различимый шепот, когда однажды Итэр оцарапал колено. Все, что с тех пор запомнилось путешественнице — это жалостливый плач брата, кровь и, разумеется, шелестящий шепот. Затем, когда их мир оказался поражен хонкаем, будто чумой, чужой голос окреп, сполна хлебнул крови в пламени нескончаемой войны — он обрел над Люмин больше контроля. Когда путешественница невольно превратилась в воина, тьма всегда говорила ей переломать кости людей, стоящих с ней плечом к плечу. Она уговаривала Люмин ранить своих подопечных настолько глубоко, чтобы было возможно до неузнаваемости изменить их в самом извращенном смысле, превратить каждого из них в гангрену; а потом смотреть за тем, как медленно они погибают. Ее тихий шепот всегда был изобретателен, всегда рядом, чтобы подчинить ее. И, главное, он был терпелив.       Люмин знала о собственной красоте — по крайней мере, считала, что в ее внешности нет ничего отталкивающего. Дайнслейф, вероятно, считал точно так же, и хотя бы за это Люмин была более чем благодарна ему. Однако однажды услышанные слова преследовали путешественницу и по сей день. «Настоящая красота идет изнутри». Люмин была прекрасно осведомлена о том, что таится у нее внутри: гниющее и извращенное сердце, полное жажды крови. Уродливое и дьявольское. Кровожадный шепот, ликующий только при виде чужих бедствий.       Путешественница не желала видеть других несчастными — или так, по крайней мере, предпочитала думать она сама. За свою долгую жизнь Люмин видела немало страданий, однако бездна внутри нее никак не могла насытиться, требовала еще и еще. В Тейвате, едва только семя чужой злобы, ненависти и боли взошло в душе, Люмин все-таки не вынесла своей ноши — внутри нее что-то неотвратимо надломилось, выпустив наружу безумного зверя, которого она подавляла веками. Дайнслейф знал об истинной природе путешественницы, потому что видел Люмин насквозь, но предпочитал молчать — и все потому, что был в нее влюблен. Теперь его любовь к ней превратилась в удушающую привязанность, обернулась мертвой топью; Хранитель Ветви был готов следовать за нею даже в преисподнюю, поправ небесные законы, потому что знал, что без Люмин пропадет даже быстрее, нежели рядом с нею.       Красота служила великолепным прикрытием для жестокости Люмин. Когда голос напутствовал Люмин подольше насладиться окровавленным коленом Итэра, она удержала себя от того, чтобы помочь ему. Каждый раз, когда он умолял Люмин переломать кости в телах своего отряда, она улыбалась и искренне благодарила выживших. Когда зараженные хонкаем дети медленно умирали, путешественница сжимала их руку в своей и утешала самыми ободряющими словами, которые только могли прийти ей на ум.       Она прятала свое чувство вины слишком глубоко. Так, что казалось, будто ничего на свете не может заставить Люмин чувствовать себя виноватой за возрастающее в душе безумие. Разумеется, от и до ее попытки выглядеть сильной и непоколебимой были фальшью; Дайнслейф мог видеть и это. Слышал по ночам сдавленные рыдания путешественницы, позволившей своей внутренней тьме все больше власти.       С Дайнслейфом Люмин в основном была нежна. Она смеялась над его неуклюжими попытками компенсировать декады одиночества, целовала бледные губы Хранителя с жаром и страстью. Но порою путешественница также была жестока. Однажды, во время одного из поручений, им пришлось прятаться под широким деревом. Люмин выглядела хмуро, почти угрюмо, и Дайнслейф, едва взглянув на нее, решил завести один из своих долгих, насыщенных разговоров. В тот раз Люмин сухо, с едким раздражением прервала его:       — Закрой свой рот, Дайнслейф. Кого вообще будет волновать твое мнение?       Дайнслейф осекся, помолчал. Путешественница слишком быстро осознала, что бездумно озвучила собственные мысли, сконфуженно сжалась в клубок и тихо произнесла:       — Я...       Дайнслейф поспешил оборвать ее прежде, чем Люмин начнет извиняться:       — Хорошо. Я понимаю.       Он вытянул из укрытия руку. Редкие дождевые капли, сорвавшись с неба, разбились о ладонь; Дайнслейф, вздохнув, неторопливо поднялся и шагнул из-под дерева.       — Продолжим путь, Люмин.       В следующий раз им пришлось зачищать большой лагерь хиличурлов. Люмин даже не позволила Дайнслейфу вступить в бой: ее клинок порхал от одного сраженного врага к другому, брызги крови, не пятная белоснежный покров платья, летели в сторону. Путешественница ощущала, как с каждым убийством дико колотилось сердце и душа трепетала в экстазе. В ту ночь она сама пришла к Хранителю Ветви и в порыве страсти оставила на его спине окровавленные царапины. Дайнслейф не сказал о них ни слова, но утром Люмин принесла ему свои извинения. Вот только кровожадная тварь у нее внутри сгорала от нетерпения: ей хотелось разорвать Хранителя Ветви на куски, покрыть его целиком подобными царапинами и даже глубже, покалечить его тело так же, как девчонка накануне искалечила своих врагов. Дайнслейф даже тогда видел, во что постепенно обращается Люмин, однако не предпринял ничего, чтобы это предотвратить. Фатум, как считал Хранитель Ветви, всегда был необратим. И он испытал его неумолимость на собственной шкуре, как и многие другие.       В конце концов, когда зверь овладел Люмин полностью, а Дайнслейф провалился как ее рыцарь, уже дважды, пути их разошлись. Осознав содеянное с болью и тоской, Хранитель, чтобы искупить свои грехи, принялся отчаянно бороться со все разрастающейся Бездной. Покуда терпение Люмин наконец не лопнуло, и они не встретились вновь.       Дайнслейф сидел у подножия ее постели неподвижно, руки, тяжелые из-за стальных браслетов на запястьях, опустив между бедрами. Люмин неторопливо расчесывала пальцами влажные светлые локоны и с осторожностью щелкала ножницами. Острые сдвоенные лезвия порхали над прядями с долгими паузами, потому что Люмин с огромным усилием удерживала себя от того, чтобы вонзить ножницы в тыльную сторону шеи Дайнслейфа, — от бездействия конечности охватывал нестерпимый зуд, все существо путешественницы кричало от желания сделать с Хранителем что-нибудь; что угодно.       Впервые за месяц заточения путешественница позволила Дайнслейфу покинуть темницу, однако оставила на его шее холодный железный ошейник. Хранитель Ветви не выступал против такого решения — к чему лишние хлопоты? К тому же, если его принцессе зла так нравилось больше, Дайнслейф был готов повиноваться. Люмин дала ему возможность принять ванну, отыскала где-то одежду по размеру и отвела в одну из уцелевших комнат в замке, некогда принадлежавшем королевской семье Каэнри'ах. Хранитель никак не прокомментировал девичье гостеприимство, но про себя горько ухмыльнулся подобной иронии.       В покоях Люмин было прохладно. В Бездну едва пробивался солнечный свет; а если подобное и случалось, то лучи были тонкими и совсем не грели. Пламя свечей трепыхалось в полумраке от каждого вдоха и выдоха, тепла, исходящего от него волнами, хватало лишь на то, чтобы согреть кончики пальцев. На мраморном полу, помимо пляшущих с камня на камень теней, протянулась паутина трещин и выбоин, с потолка сыпались мелкие камешки. Замок, пришедший в запустение, доживал свой век. Когда он окончательно рассыплется до основания — лишь вопрос времени.       Очередной щелчок ножниц послышался у самого уха, и Дайнслейф от неожиданности вздрогнул. Его пронзил укол острой боли, струйка крови, вырвавшись из пореза, с неприятным слуху шорохом скатилась по ушной раковине. Люмин с улыбкой — ее отблеск Хранитель сумел увидеть, скосив глаза — отложила ножницы на постель подальше от себя, ласково взяла в ладони щеки Дайнслейфа и склонилась ближе. Он ощутил ее ровное горячее дыхание на прохладной коже, и мурашки волной прокатились по спине. Путешественница коснулась языком уха Хранителя Ветви, неторопливо провела им снизу вверх, слизывая струйку крови. Когда кончик ее языка коснулся свежей царапины, обжигая, Дайнслейф невольно дернул плечами и покривился. Люмин громко сглотнула чернильную, проклятую кровь Дайна над его ухом, а потом выпрямилась и выпустила бледное лицо из ладоней.       На какое-то время между ними установилась прежняя тишина — удушающая и не милосердная, сквозь которую Люмин могла слышать только собственное дыхание и размеренный гул сердца Дайнслейфа. Вскоре Хранитель со вздохом попытался сесть у ее ног удобнее. Звенья цепи загрохотали, волочась следом за его движениями; Люмин при этом звуке почти не сморщилась. Хранитель Ветви, устроившись между бедер принцессы, вздохнул вновь и закрыл веки, не в силах взглянуть на путешественницу. К тому времени кровь перестала сочиться из пореза, оставленного ею, несколько алых капель расплылись пятнами на чистой рубашке. Тихо, хриплым не как после долгого молчания, а как после простуды голосом он произнес:       — Люмин. Я соскучился.       Что-то встрепенулось в ее сердце. Путешественница почувствовала, будто внутри нее закипает горячая вода. На короткий миг Люмин захлестнуло виною. Разумеется, Дайнслейф скучал по ней — ее настоящую он не знал.       — Дайнслейф, — Люмин мягко вплела пятерню в его волосы; Хранитель от этого жеста ощутимо напрягся, чем вызвал на устах путешественницы легкую улыбку. — Старея, серебро тускнеет. Теряет своей прежний блеск. Становится черным. Я уже не тот хороший человек, которого ты однажды знал.       Веки Дайнслейфа дрогнули, проницательный, как и всегда, взгляд уперся в Люмин. На причудливой радужке влажным блеском отразилось пламя свечи и быстро погасло.       — Я знаю. Увидел это в тебе еще во время нашей первой встречи.       — Однажды мне довелось слышать, что звериный укус способен оставить на теле своей жертвы клык. Может быть, это к удаче?       — Возможно, — с задумчивым кивком парировал Дайнслейф. — Мне достались только шрамы и злой рок.       Ладонь Хранителя легла на бедро Люмин. Его рука оказалась ледяной, однако прикосновение было приятным. Брезгливое желание отодвинуть ногу в сторону принцесса в себе задушила.       Эту ночь они провели в одной постели. Люмин позволила Дайнслейфу придвинуться ближе и обнять себя за талию. Они спали подобным образом уже бесчисленное количество раз, и путешественница не возражала. В этот раз, однако, стальные кандалы неприятно касались кожи сквозь одежду. Люмин еще долго не могла сомкнуть глаз: она прислушивалась к прерывистому дыханию Хранителя, который рядом с нею спал глубоко и спокойно, не моргая, внимательным взглядом смотрела на тусклое свечение, исходящее от вырезанных в потолке созвездий. Магия практически выветрилась из рисунка, но и этого было достаточно, чтобы расписной потолок хотя бы немного походил на звездное небо.       Ей надоело разглядывать букеты созвездий, которые она видела в тысячный раз, достаточно быстро. Люмин обернулась к Дайнслейфу — осторожно, чтобы не потревожить чужой сон, переложила голову на подушке и принялась внимательно разглядывать бледное лицо. Там, где кожа Хранителя затвердела вследствие проклятия, пульсировали вены, щеки у Дайна были бескровными, будто пораженный участок лица постепенно вытягивал из него все соки. Люмин думала о том, как слепо и беспрекословно Дайнслейф доверяет ей — потому что Люмин могла бы придумать тысячу способов убить Хранителя Ветви или, ввиду его настырной неспособности умереть, умерщвлять и возвращать его к жизни месяцами. И, все же, путешественница не осмеливалась кормить зверя внутри себя. Ту кровожадную тварь, которая любила устраивать для себя пир на слезах и страданиях других. Она солгала бы, скажи Люмин самой себе, что пытается держать внутреннюю тьму в узде без особой на то причины или что она не хочет причинить Дайнслейфу боль. Она уже причиняла — и множество раз. Что мог значить еще один?       Тем не менее, она не осмеливалась. Легко улыбнувшись, Люмин коснулась губ Дайнслейфа с болезненной нежностью, отвернулась и опустила веки.       Они проводили вдвоем много времени. Часто молчали, изредка разговаривали ни о чем и одновременно обо всем на свете. Не забывая о своем долге, Люмин продолжала выпытывать у Дайнслейфа необходимую Бездне информацию; Дайнслейф же — терпел, когда принцесса попирала его ногами, и продолжал молчать. Порою она уходила на несколько дней. Возвращалась мрачнее тучи, либо, напротив, в приподнятом настроении, но одно для Хранителя Ветви оставалось неизменным: запах крови, окутывающий путешественницу, как алое облако. Дайнслейф пытался разузнать о том, чем Люмин занималась в свое отсутствие, но лишь напарывался на недовольство, раздражение и новые удары. И вскоре Хранителю пришлось усмирить собственное любопытство.       Дни рядом с ним казались Люмин настоящей пыткой, однако уступать она не желала. От одного взгляда на Дайнслейфа в груди закипала ярость, голова тяжелела от стремления сделать ему больно. Все чаще Люмин думала, что могла бы удушить его, переломить трахею, окончательно и бесповоротно предать Дайнслейфа, смотреть за тем, как свет в его глазах меркнет; она могла бы совершить подобное, хотела совершить подобное: хотела схватить Хранителя Ветви за горло и сжимать сжимать сжимать сжимать сжимать… Путешественница в действительности не желала думать об этом и, тем не менее, не могла остановиться, глядя на Дайна. Конечно, она игнорировала голоса в голове так старательно, как только могла. Они зудели, сжигали ее без остатка, подталкивая к действию. Принцессе приходилось надолго покидать комнату, чтобы не видеть чужого лица. Приходилось отправляться разорять ближайшие гнезда монстров. До тех пор, покуда призраки в голове наконец не делались тише.       В один из вечеров, который они вновь проводили рядом друг с другом, снаружи лил дождь. Дайнслейф с трудом мог представить себе цвет неба, нависающего над Бездной, но когда-то давно это измерение было таким же уголком Тейвата, как Ли Юэ или Монд. Крупные капли разбивались о крышу, скатывались по черепице. Вода в одном из коридоров просачивалась сквозь трещины и разломы, разбивалась о пол с таким громким стуком, что он разносился далеко по замку. Хранитель сидел на кровати, откинувшись на подушки, Люмин лежала у него на коленях, подложив под голову ладонь. Она даже позволила Дайну вынуть из своих волос интейват и перебирать пряди, морщилась, едва заслышав звон цепей или бессвязную речь магов, прячущихся во тьме руин. Этот вечер ничем не отличался от тех многих, которые они проводили вместе пару веков назад — лишь с поправкой на то, что тогда Люмин еще не была настолько безумна, а Дайнслейф не осмелился на предательство.       Путешественница размышляла. Размышляла она, в основном, о том мосте, который прежде соединял Люмин с рыцарем некогда погибшего королевства. Этот мост Люмин собственноручно сожгла, оставив вместо него обугленные балки; Дайнслейф, напротив, надеялся на то, что его останки пока еще можно было восстановить. Жалкие потуги Хранителя Ветви вызывали у принцессы искренний хохот.       — Ты мне наскучил, — непринужденно, буднично вдруг произнесла Люмин. — Я подумываю над тем, чтобы отпустить тебя.       Дайнслейф молчал; пальцы его продолжали блуждать в локонах путешественницы. Люмин продолжала:       — Когда-то мы были слишком юны. С тех пор утекло много воды, ни ты, ни я никогда больше не будем прежними.       — Любовь — это настоящий прыжок веры. Когда ты прыгаешь в расщелину, то остается только уповать на то, что тот, кого любишь, поможет возвести под тобою мост. Ты не можешь сказать случится ли это наверняка, но можешь надеяться. Я, несмотря на то, что давно утратил всякую надежду, все равно решил совершить прыжок веры для тебя. Только, как оказалось, стало уже поздно.       Медленно, Люмин закрыла глаза. Она подумала, что уже очень давно не слышала болтовню Хранителя, с тихим вздохом презрение на девичьем лице сменилось задумчивостью.       — Когда Каэнри'ах погибла в огне, у меня появилась возможность остановиться и отдышаться. Однако, во время этой передышки я понял, что ничего не чувствую — ни боли от утраты, ни тени скорби. Меня заполняла лишь чистая, незамутненная пустота. Ничего для тебя, ничего для меня, даже для этого мира — не было даже апатии. Изнутри я был полым, ждал, пока меня вновь наполнит эмоциями; совершенно неважно, какими. Я не понимал, что чувствую сейчас или что буду чувствовать завтра, но благодаря встрече с тобой понял: мне хотелось бы тебя любить.       Приподнявшись на локте, путешественница стряхнула с макушки ладонь Дайнслейфа, села на кровати и, немного погодя, обернулась к нему.       — Я хочу причинять людям боль, — недолго подумав, Люмин заговорила вновь. — Мне нравится чужая боль. Нравятся чужие несчастья. Внутри я — самая настоящая карикатура на дьявола, который преследует людей каждую ночь, едва на землю спускаются сумерки.       — Я знаю, Люмин.       Она подалась ближе; глаза, холодно блестя, устремились к лицу Хранителя, радужка сделалась монохромной:       — Тогда почему?       — Потому что я люблю тебя, Люмин. Так же сильно, как и прежде.       Внутри у Люмин что-то сдвинулось. Резким движением она потянулась вперед, перекинула через Дайна ногу и взобралась на его бедра. Холодные пальцы, обжигая теплую кожу, схватили Хранителя Ветви за стальной ошейник, с силою вдавили его в подушки, мягкой грудой сваленные позади. Люмин склонилась ближе, чтобы их лица разделяли лишь сантиметры, и прошептала, касаясь губ Хранителя Ветви:       — Я хочу причинить боль тебе, Дайнслейф.       В ответ он безмолвно улыбнулся принцессе. Колючая тень на миг заволокла его взгляд и растворилась в ясной лазури глаз Дайна, а у путешественницы в голове промелькнул вопрос: ей все-таки удалось сломить несгибаемого Хранителя или же он был настолько сломлен изначально?       Взяв глубокий вздох, Люмин задержала на секунду дыхание и выдохнула. Подушечки на пальцах принялись ощупывать ошейник, в который был заключен Дайнслейф, скользнули к затылку, где к железному кольцу крепился обрывок цепей. Магическая волна с мягким толчком разбилась о кандалы, тиски расслабились и спали. Дайн, не дожидаясь разрешения, сорвал с шеи ошейник и с чудовищным грохотом бросил на пол. Люмин, принявшись осыпать ему губы короткими поцелуями, опустила обе ладони на чужую шею, кожа на которой была покрыта кровавыми мозолями; Дайнслейф, сделав несколько частых вдохов и выдохов, сжал в ладонях изящную талию принцессы.       Какое-то время Люмин медлила: поцелуи ее сделались короче, кончики пальцев от предвкушения чуть тряслись. Затем, без предупреждения, она схватила Дайна за глотку сильнее; крепче сжала обе руки, надавила мякотью ладоней вниз и принялась душить. Жилка на его шее забилась сильнее, воздух резко истаял из легких. Легкий хрип сорвался с губ Хранителя, и путешественница резко сместила взгляд к его лицу. В глазах Дайнслейфа она увидела безусловное доверие, на которое тот только был способен. Зато внутри себя Люмин видела колонну истинной жестокости, что в эту секунду просила, умоляла ее никогда не расцеплять вокруг чужой глотки руки. Лишить Дайнслейфа жизни с последним вдохом. Потому что когда на смену заразительному доверию во взгляде Дайна придет предательство, когда он поймет, что стало уже слишком поздно, Люмин будет упиваться сладким мгновением чужой смерти. А потом убьет его снова. И снова.       Пыльная дымка, которой заволокло глаза Хранителя Ветви, вернула путешественницу с небес на землю. Судорожным рывком она отняла руки. Дайнслейф, по неосторожности глотнув слишком много воздуха, зашелся в кашле, порывисто сжал талию Люмин крепче, не видя ее саму сквозь красную пелену. Люмин терпеливо дожидалась, когда он вернется в чувства, с обманчивой лаской гладила по макушке и чуть улыбалась, приподняв уголки губ. Ясность ума вернулась к Дайнслейфу уже скоро — он был бессмертен. Одна маленькая смерть ничего не стоила. Лицо у Хранителя Ветви оставалось бесстрастным, но мелкая дрожь, напряженные мускулы и едва заметно подергивающийся глаз выдавали Дайна полностью. Люмин улыбнулась шире:       — Тебе понравилось?       Сиплым, неокрепшим голосом Дайнслейф ответил:       — Еще.       Под звонкий хохот ладони принцессы вновь опустились на глотку Хранителя, пятерни обвились вокруг змеиной хваткой. Она сдавила шею вновь; вложила в этот раз все свои силы и не отпускала, пока в глазах у него не показался тускнеющий умирающий отсвет.       Когда она очнулась от оков краткого забвения вновь, то обнаружила себя в объятиях Хранителя. Они целовали друг друга, однако не так, как целуются любовники на одре страсти. Люмин, прижавшись к губам Дайнслейфа, позволяла себе слишком многое и лениво изучала все, до чего могла дотянуться, языком. Девичья грудь то вздымалась, то опускалась в маленьких тихих вздохах, которые неконтролируемо издавала принцесса; и, едва заслышав эти звуки, Дайн сильнее сжимал ладони на талии у Люмин. Реакция вечно твердого, отрешенного Хранителя Ветви льстила: Люмин слишком хорошо изучила Дайнслейфа за время их совместных путешествий и знала, какой он на самом деле уязвимый и слабый. Еще немного погодя она разорвала поцелуй. Серебристая паутинка протянулась от одних губ к другим, а потом лопнула подобно струне. Принцесса, выпрямившись, с неоспоримым превосходством, застывшим во взгляде, посмотрела на Хранителя. Дайн ей в ответ улыбнулся еще одной странной улыбкой. Сумрак под его радужкой сделался крепче.       Тяжелые обручи кандалов последовали за ошейником. Дайнслейф, почувствовав свободу, вцепился в подол платья, собравшегося в складку у принцессы на талии, вздернул его до самого живота и вдруг резко выдохнул. Люмин, в то же время принявшись ловко расстегивать на рубашке пуговицы, наклонилась ниже и укусила Хранителя в шею. То был полный жадности и жестокости укус; едва путешественница разжала клыки, кожа вокруг свежего следа принялась гореть и пульсировать.       — Веди себя как следует, Дайнслейф, — низким голосом произнесла Люмин, и теперь нечто заворочалось уже внутри него.       Нехотя, но он действительно замер. Люмин стащила с широких плеч Хранителя Ветви рубашку, ладонями провела по шероховатым шрамам, усеявшим тело Дайна. Когда-то Люмин изучила расположение каждого из них; теперь, удовлетворенно вздыхая и ощупывая бледную кожу, она без зазрения совести пользовалась собственной памятью. Узкая девичья ладонь проследовала от напряженного живота, выписала на груди своего рыцаря узоры и замерла, опустившись там, где в левой части трепетало сердце. Путешественница наклонилась ближе, затаила дыхание. Длинные несимметричные пряди опустились на лицо, пряча его от глаз Дайнслейфа, бедрами она неожиданно придавила его к постели сильнее, а потом между пальцев принцессы заструился золотой свет. Дайнслейф еще не успел ничего предпринять, как в следующую секунду острие изящного золотого меча на несколько сантиметров вонзилось ему в грудь, расцарапало кожу и, скользнув немного вбок, застыло. Дрожащими руками Люмин медленно схватила лезвие, сдавила, и струйки багряной росы скатились по клинку вниз. Сердце в груди от предвкушения смерти забилось чаще, густая, как слизь, кровь просочилась из раны Хранителя. Спокойно и неотрывно он смотрел на Люмин, а у Люмин тряслись в бессилии плечи и грудь стягивало в необъяснимой тяжести. Не без причины она вытаскивала меч из ножен лишь перед лицом врагов.       Еще какое-то время спустя взгляд путешественницы заволокло слезами, дрожь обуяла все ее маленькое тело. В запоздалой скорби по смерти чего-то невероятно важного несколько крупных горошин выкатились из глаз Люмин, задержались на подбородке и сорвались вниз. Воздух неприятно холодил мокрые щеки, выбившиеся из прически пряди прилипли к двум шероховатым дорожкам на лице. Люмин хотела, но никак не могла сдержать рыданий: глотку перехватило стальным обручем, слезы градом покатились из глаз. Лицо Дайнслейфа под нею расплывалось и становилось неясным. Только голоса в голове, накатывающие волной, грохотали все отчетливее.       — Почему ты такой слабый, Дайн? Почему такой жалкий? — запинаясь, сквозь рыдания выдавила из себя Люмин. С нажимом девичьих окровавленных ладоней клинок вонзился в грудь Хранителя Ветви глубже и застыл в нерешительности. Хранитель в ответ лишь мягко заулыбался.       Его широкие ладони скользнули по спине путешественницы и ласково ее сжали. Из груди Люмин вырвался хриплый удивленный вздох, она едва успела приподнять лицо, когда Дайнслейф против воли уложил ее себе на грудь и заключил в объятия. Золотой клинок, измазанный проклятой кровью, рассеялся, несколько прядей Люмин угодили в рану Хранителя и тоже перепачкались кровавыми разводами. На краткий миг путешественнице стало тяжело дышать, воздух сделался практически свинцовым. Раскаяние и осознание всего, содеянного принцессой, догонят ее многим позже. Прильнув холодным лбом к горячему плечу Дайнслейфа, со злостью Люмин прошипела:       — Почему?       Она не помнила, сколько вот так проплакала, но от навалившейся усталости провалилась в сон. Позднее, едва Люмин вновь очнулась, в покоях оказалось уже темно — только бледный свет, тянущийся за нарисованными на потолке звездами, будто хвост кометы, тускло сиял сквозь темноту. Дайнслейфа нигде не было видно, однако в воздухе витал железистый запах крови, вкус застарелой меди оставался на языке. Люмин, покачнувшись, села в постели и поморщилась. Полный злобы голос в голове удрученно сетовал на то, что путешественница не вырезала живую миазму из груди Хранителя и позволила ему уйти. Путешественница его не слушала; пустым взглядом она окинула собственную комнату, которая в отсутствие Хранителя Ветви неожиданно сделалась еще холоднее, обвила руками колени и уткнулась в них лицом.       Тьма всегда преследовала Люмин, как проклятие. Взывала к ней и не давала вздохнуть. Люмин всю свою жизнь полагала, что ей нравятся чужие несчастья и боль, но, как оказалось, собственные страдания нравятся ей не меньше. Эта мысль промелькнула в голове, как вспышка молнии, и, пораженная ею поначалу, принцесса вдруг сухо рассмеялась. Так громко, чтобы можно было перекричать тишину.       Люмин смеялась до тех пор, пока не охрипло горло и голос не осип. Нырнув обратно в кровать, она сместила взгляд к небольшому ночному столику рядом с кроватью. Там, белея сквозь обступающую его черноту, покоился бутон интейвата, вынутый из ее волос Хранителем Ветви. Люмин смотрела на цветок несколько безмолвных мгновений, а затем ее лицо тронула тень мрачной улыбки. Закостенелая мгла внутри сделалась громче и больше, принялась в исступлении колотиться в грудной клетке принцессы. Люмин, поигрывая спутанными из-за присохшей к ним крови локонами, пообещала ей убить Дайнслейфа в следующий раз и умиротворенно, с судорожным вздохом, опустила тяжелые веки.