florentibus

«Никого не коснуться,

Самому не проснуться,

Мне всегда было пусто».

© КДИМБ — Сонник

      Солнце слепило глаза, будто был самый разгар лета, а совсем не конец весны. Река ещё не прогрелась, хотя Кэйе это никогда не мешало, и сейчас он снова бродил по пляжу по щиколотку в воде, разглядывая вздымающиеся под ногами клубы песка. Дилюк сидел в кресле и читал последний выпуск «Полуночного героя», который они купили вчера в Спрингвейле.       — Почему ты всегда говоришь «бездна»? — вдруг спросил Дилюк, оторвавшись от чтения.       — А? Не знаю. — Кэйа качнул головой и перевёл взгляд сначала на него, потом на переливающуюся бликами гладь воды. — Отец так говорил. Родной, в смысле. Ничего не помню почти, но это «бездна» прямо в памяти отпечаталось. А что?       — Да ничего, просто никто так больше не ругается, — пожал плечами Дилюк. — Вот и решил спросить.       — Слово нравится. А ещё его можно спокойно говорить вместо «бля», чтобы старшие не ругались, — ухмыльнулся Кэйа, явно довольный своей изобретательностью, — круто же, а? А чего вдруг спрашиваешь?       — Да тут… — юноша опустил взгляд на комикс в своих руках, замешкался и снова посмотрел на него, — тебе спойлерить?       — Дава-ай, — тот заинтересованно обернулся.       — Тут орден Бездны какой-то.       Кэйа тихо рассмеялся и вышел из воды.       — Бездна, круто.       — Это ты сейчас ругаешься так?       Ухмылка на лице стала шире, а в следующую секунду новоиспечённый брат уже плюхнулся на подлокотник, заглядывая в раскрытые страницы.       — Ого, это типа маги какие-то?       — Ага. Бездны.       Кэйа снова рассмеялся:       — Да хватит!       Дилюк украдкой улыбнулся тоже и закрыл комикс. Кэйа вопросительно вскинул брови.       — Не будешь дальше читать?       — Просто можем потом вместе. Про магов этих. Ты дочитаешь до этого момента, и продолжим.       — А какая это страница?       — Двадцать вторая.       — Двигай зад и открывай первую.       Дилюк рассеянно поднял голову, сталкиваясь с полным энтузиазма взглядом и так и не сошедшей с лица ухмылкой. Прежде чем он сумел что-то сказать, Кэйа сам подтолкнул его в плечо и, сдвинувшись, провалился между Дилюком и жалобно скрипнувшим подлокотником. Кресло было старое, на одного, но план его всё-таки удался. Для удобства Кэйе пришлось утрамбоваться поплотнее и перекинуть руку через соседа, пока тот, запоздало соображая, принялся открывать начало тома. Смуглые пальцы перехватили страницы с одной стороны. Дилюк и сам пробежался взглядом по началу истории и восстановил в памяти прочитанное, чтобы, если что, они могли тут же это обсудить, перечитывать вообще всё ему было скучно — в основном он просто сидел и ждал. Солнце приятно грело кожу, а между диваном и Кэйей, чуть навалившимся сверху с этой его перекинутой рукой, было очень уютно. Кэйа принялся настукивать пальцами какой-то ненавязчивый ритм по чужому плечу. Пахло свеженапечатанными страницами, старым отцовским креслом и зеленью. И, кажется, ещё совсем немного Кэйей. Дилюк закрыл глаза и чуть сильнее прислонился к нему.       Ему показалось, что Кэйа чуть сильнее прислонился к нему в ответ.       Было ужасно жарко, но это перестало смущать ещё час назад, когда они только вышли из дома: летнее солнце никого не щадило. Дилюк, как последний дурак нацепивший тёмную футболку, уже давно походил на взмокшую, будто из ведра облитую печку. На губах было солоно, в голове — знойно, так что последнее, о чём парень переживал — получить ещё немного тепла от привалившегося к нему сбоку Кэйи, усмиряющего сбитое дыхание.       — Напомни мне, Люк, кто из нас гений, решивший, что тащить сюда кучу досок в тридцать градусов — отличное решение?       — Ты, — с ехидной хрипотцой выдавил Люк и пихнул сидящего рядом в бок. Послышался стон.       — Бля-ять…       — А чего не бездна?       Он тихо рассмеялся. Теперь в бок пихнули уже его, весело выругавшись в ответ.       — Сейчас ты туда отправишься! Зато больше нам не надо тащить эти треклятые доски, и мы сможем сделать нормальную крышу.       — Ты хочешь заняться этим сейчас?       — Нет, — Люк почувствовал, как от него оттолкнулись, а потом и вовсе использовали плечо как опору, чтобы встать, — сейчас я иду плавать.       Он ничего не сказал, оставшись сидеть, пока Кэйа, выпрямившись во весь рост, размял шею и плечи, выходя из тени деревьев. В голове было мутно. Люк потёр глаза, облизнул всё ещё солёные от пота губы и полез в рюкзак за бутылкой воды — Кэйа, потянувшись в последний раз, принялся стаскивать с себя футболку. Под ней было изящное тело с ладными, хоть и не окрепшими пока изгибами мышц, подростковая угловатость и пара белёсых шрамов, которые обычно примечаешь, если знаешь, куда смотреть. Люк знал. Он приложился к бутылке и зажмурился: с влагой в тело возвращалась лёгкость. Кэйа принялся за шорты.       — А ты?       — М?       — Не пойдёшь?       — Пойду. Посижу немного, воды ещё выпью и пойду.       — Только мне оставь.       — Ты же из речки пьёшь, — Люк смешливо хмыкнул и поболтал пластиковой тарой в руке. — Тебе зачем?       — Эй, я же шутил тогда, — рассмеялся Кэйа без толики испуга или разочарования и отбросил шорты к футболке. — Жалко тебе?       Люк проводил взглядом шорты и поднял взгляд. С усмешкой протянул бутылку — Кэйа тут же крепко схватил её и принялся пить, запрокинув голову. Капли воды смешались с каплями пота, Люк невольно потёк взглядом по их маршруту: от подбородка до ключиц, вот одна особенно крупная скользнула ниже, облизав чуть выступающие рёбра и влившись в одну из бесформенных влажных областей. Кэйа был очень красивым парнем, и нужно было быть полным идиотом, чтобы этого не признать. Люк ему даже завидовал, если честно.       Он забрал почти пустую бутылку, залпом прикончил остатки её содержимого и поднялся с подоконника следом за Кэйей — тот уже подошёл к кровати и рухнул на неё лицом вниз. Люк мягко улыбнулся и опустился на край синего покрывала, в полумраке казавшегося скорее иссиня-чёрным. Помешкав, он пихнул Кэйю ладонью в бедро и спросил шёпотом:       — Тебе хоть немного полегчало?       Кэйа приложил небольшое усилие и перевернулся, щурясь с такой же мягкой, только, может, чуть более ехидной улыбкой в ответ.       — Ага, — отозвался он так же тихо, — но устал я жесть как.       — А ещё ты пьян, — хмыкнул Люк, склонив голову набок.       — Пф-ф… Две бутылки сидра — это смешно, Люк. Даже полторы, полбутылки в тебе осталось.       — Неправда, меньше.       — Ну, ты как-то повеселее стал всё равно, — Кэйа заулыбался уже откровенно по-лисьи и закинул руки за голову, — и, честно… — он замолчал, посмотрев на Люка как-то непривычно искренне, — я не ожидал от тебя такого. Ну, чтобы в открытую отцу противостоять. Так что… — парень вздохнул, оглядел потолок, потом вернул взгляд на лицо брата, — я хотел сказать спасибо. За то, что вступился, ещё и пришёл потом, вот это всё.       Люк растерянно пожал плечами.       — Да пустяки. Он иногда в плохом настроении перегибает палку даже для меня.       — Да, в этот раз он че-то совсем рассвирепел. «Почти взрослый», — Кэйа закатил глаза. — Почему столько возни из-за цифры в паспорте?       — Ну, ему придётся писать на тебя доверенность, это морока, тем более он вряд ли хочет отпускать тебя в другую страну с кем-то, кто не особо старше тебя. Не то чтобы я не доверял Лизе, но ехать в Сумеру без кого-то взрослого, сам понимаешь, немного безумная идея, когда тебе семнадцать.       — Не такая уж и безумная, — фыркнул Кэйа. — Я меньше чем через год стану совершеннолетним. И что он тогда сделает?       — По крайней мере, у него не будет законных оснований тебя не пускать.       — Думаешь, он и правда из дома меня тогда выгонит?       Люк снова пожал плечами.       — Не думаю… Санкции какие-то серьёзные наверняка предпримет, будет ругаться, но не бросит ни за что.       — Санкции, — Кэйа показательно цокнул языком, — слово-то какое. Ох уж эта внутрисемейная политика.       — Он волнуется за тебя.       — Да знаю я.       — И…       Слова остались на языке, и он неловко умолк, убрав взгляд с глаз на живот Кэйи. Край белоснежной футболки немного задрался и обнажил неровную тёмную полосу бронзовой кожи — при таком освещении, конечно, она казалась совсем не бронзовой, но Люк знал наверняка. Кэйа, как назло, выжидающе молчал. Потом всё-таки не выдержал:       — И-и?..       — И, — неровно выдохнул Люк, — думаю, что не только он.       — Ты не это хотел сказать, — даже в этом шёпоте он улавливал ехидство, впрочем, совсем не злое.       Ладно, вдох и выдох, подумал Люк, как отец учил. Взгляд сполз на тёмное пространство покрывала между их телами, потом сбежал к допитой бутылке сидра на подоконнике.       — …и я тоже за тебя волнуюсь.       — У-у, Люки, — он почувствовал, как по загривку пробежала едва ощутимая волна мурашек, — это бездна как мило.       Краем глаза было заметно, как Кэйа поднялся с подушек и подвинулся ближе. Недолго они просидели вот так, в тишине, пока Люк всё-таки не обернулся: сощуренные разноцветные глаза снова смотрели прямо на него, будто куда-то глубоко-глубоко в душу, туда, куда сам он не способен был заглянуть. Кэйа вдруг поднял руки, и на его губах снова была улыбка.       — Ты лучший брат, Люк. Спасибо.       Люк невольно затаил дыхание и, чуть помешкав, тоже поднял руки и подался вперёд. По груди разлилось тепло чужого тела.       — Да пустяки.       — Не-а. Вообще нет.       Рот невольно растянулся в растерянной ответной улыбке. Люк закрыл глаза, неуверенно уложил ладони на чужую спину — Кэйа чуть сильнее сжал его в объятиях в ответ.       В груди разлилось тепло своё собственное.       Тёплые ладони проползли по спине, спустились к пояснице, вернулись к плечам, обогнули бока и мягко подались вперёд, вынуждая лечь — тогда вернулись объятия, и его пальцы сжали ткань футболки, а сердце забилось так, как не должно было биться. Теперь один сидел на другом, как будто хотел большего. Растерянный выдох поймали горячие губы, сливаясь с его губами в одно.       Тепло медленно перетекло в туманный жар, охватило всё вокруг, и дышать стало труднее. Он вжался затылком в подушки, не открывая глаз. Цепкие руки обвили его шею, пока его собственные руки обхватили бронзовую талию, с дрожью в запястьях прошлись вверх-вниз, пока вперёд-назад елозили чужие бёдра. Он раскрыл губы для ещё одного поцелуя — рот наполнился чужим языком, скользким, страстным и влажным, пока жар дожигал остатки сознания. Бабочки в животе забились в горящей конвульсии. Губы исчезли, в ушах раздался шёпот:       — Дилюк… — от чужого голоса и собственного имени его бросило в дрожь, — не стесняйся.       — Я не могу… — с трудом выдохнул он в ответ.       — Ты ведь любишь меня, — его придавили сверху, пальцы отчаянно впились в оголённые смуглые бёдра, — ты ведь хочешь меня. — В голосе мерещилась издёвка. — Ты худший брат, Дилюк.       Дилюк застонал и сжал пальцы так сильно, что они ушли куда-то под чужую кожу, сплавляясь с ней в одно целое. Руки вокруг шеи стиснулись крепче, жар то и дело сменялся ознобом. Дилюк задыхался. Границы между ним и телом сверху окончательно стёрлись, только в ушах сквозь суматошное биение сердец всё ещё слышался тягучий шёпот:       «Ты любишь меня».       «Ты хочешь меня».       «Ха, как же мерзко…»       Руки душили его.       Грудь наполнилась невыносимо острой болью. Мысли отхлынули, оставляя после себя только боль, жар с призраком вожделения и отсутствие воздуха в лёгких. Дилюк жалобно захрипел, давясь, и подскочил в кровати, чтобы дать себе откашляться как следует. Удар кулаком под рёбра немного ускорил процесс, но сильно легче не стало: мышцы отчаянно проталкивали вверх мерзкую массу, пока Дилюка будто пытались вспороть изнутри. Глотку обожгла изжога, глаза обожгли слёзы, а в ладонь наконец упали несколько смоченных слюной и кровью цветов. Цветов, твою мать. Цветов. Он уже почти смирился с тем, что они не часть ночных кошмаров, но каждый раз, когда перед глазами оказывались эти проклятые бутоны или лепестки, точно такие, как описывала Хили, всё внутри скручивало от ужаса.       Да, доктор Байчжу говорил, что болезнь будет прогрессировать, но Дилюк не был готов к тому, что она будет делать это с такой скоростью.

Долго будешь сидеть вот так?

      Он крупно вздрогнул и вскинул голову: никого. Непослушные руки дёрнулись, ослабли — цветы упали на тёмно-синее покрывало.       За окном занимался рассвет.       — Кто здесь? — от того, каким чужим показался собственный голос, сиплый и сдавленный, стало совсем неуютно. Горло нещадно саднило.       Тишина.       Он просидел так ещё минут пять, вороша в руках склизкие лепестки, прежде чем наконец сполз с кровати и, пошатываясь, доплёлся до ванной, где немедленно умылся, спустил вышедшую из себя дрянь в канализацию. В зеркало смотреть он не стал, ограничился беглым взглядом на бледную грудную клетку с красными пятнами и полосами тут и там. Сипло вздохнул, спустился на кухню. В голове принялось звенеть. Потом звякнула посуда в шкафчике, снова в ушах зашумела вода, снова прекратила — несколько глотков немного привели Дилюка в чувство, и, грохнув стаканом по столешнице, он согнулся над ней, вязким взглядом ползая между каплями воды на прозрачных стенках и дне. В теле что-то переменилось, но он не понимал, что именно. Надо было выпить все таблетки.       Нечто скользнуло на периферии взгляда.       Дилюк вздрогнул и резко обернулся: никого.       Тишина.       — Кто здесь?       Ответа не последовало.       Он сорвался с места и вышел на веранду. Огляделся — снова тщетно, хотя странное неоформленное чувство только усилилось. Холодный утренний ветер мурашками пробегал по телу, шуршал листьями деревьев и виноградников, среди которых снова мелькнула странная тень — Дилюк не раздумывая бросился следом в зелёный лабиринт, тронутый первыми лучами солнца.       Ему показалось, что вдалеке кто-то смеётся.       Рагнвиндр свалил бы всё это на шалости соседских детей, будь здесь в радиусе пары миль дети или хотя бы просто соседи. В винограднике закономерно оказалось пусто, смеха больше не было слышно. Да и был ли он вообще? Дилюк не был уверен. Он вышел назад: в тени растительности в одних домашних штанах он быстро замёрз, но возвращаться в дом, последнее время ставший напоминать личный склеп, всё равно не особо хотелось. Дилюк думал об этом, стоя напротив крыльца и молча таращась на стеклянную дверь, и всё не решался войти. Холодный ветер толкнулся в спину, заставляя волосы на загривке вздыбиться, Дилюк всё же сделал шаг — что-то внутри тут же сместилось, и он согнулся в приступе резкого болезненного кашля. Сквозь кашель где-то за спиной снова раздался смех.       Дилюк наконец сплюнул очередной комок, впечатавшийся в ступеньки — на светлом камне тёмные брызги крови были похожи на пролитое по неосторожности вино, — развернулся и как был, в одних штанах и шлёпанцах кинулся к воротам, но и за ними никого не было. Но что-то же было? Кто-то? Может, какая-то птица? Не могут же листья так шелестеть.       — Эй!       Полосатая в рассветной игре лучей дорога тянулась в обе стороны совершенно одинаковая, обрамлённая деревьями и ухоженными декоративными кустами тут и там, и спадала за холм безо всякого намёка на сочувствие к чужим тревогам. На долгие секунды Дилюку показалось, что он остался во всём мире совсем один, что сколько ни иди вперёд — всё будет эта дорога, эти деревья, эти окровавленные лепестки на асфальте и рассветное солнце, которое никогда не достигнет зенита. А ещё неуловимый призрак чужого присутствия где-то на краю восприятия.       Надо и правда вернуться в дом.

Эй!

      Нет, нет, здесь никого нет.

Нет, я здесь.

      Дилюк закрутился на месте. Нет, нет, никого. Вернуться в дом. Вернуться… Он крепко зажмурился, ударил себя по щекам пару раз, проросшее изнутри снова запросилось наружу, но Дилюк большим усилием воли заставил себя проглотить это ощущение — оно послушно оставило после себя только саднящие внутренности и тот самый отзвук чего-то. Нет, оно точно было здесь, не могло же Дилюку столько раз показаться одно и то же. Но что это, побери бездна? Кто это?       Ему показалось, что между стволами деревьев далеко впереди что-то мелькнуло. Ветер всколыхнулся, и всё вокруг снова наполнилось шелестом листьев и зашаталось вместе со картинкой реальности.

Пойдём со мной?

      На секунду мир вокруг него застыл, тут же возобновив ход времени с ударом сердца. Дилюк сглотнул снова и, поёжившись, обернулся на распахнутую калитку, обнял себя руками, покачнулся в такт деревьям под воздушными потоками. Вернуться. Вернуться. Выпить таблетки. Это всё нереально. Это всё воображение разыгралось. Доктор Байчжу предупреждал его, сейчас надо как никогда контролировать каждый свой шаг…       Чувство чего-то вспыхнуло в нём с новой силой, и в порыве этого чувства Дилюк поднял голову, ткнувшись взглядом в место, где дорога спускалась с холма и исчезала из виду. С ног до головы его вновь пробрала дрожь: там, у самого начала склона, стоял невысокий силуэт.       Дилюк моргнул — всё исчезло, как и не было. Сердце заколотило по рёбрам, внутренности испуганно заныли, но то самое чувство всё ещё никуда не ушло, только окрепло, утягивая всего Дилюка за собой туда, где только что стоял этот… это…       Это нечто с разноцветными глазами.       Рагвиндр попятился, сопротивляясь. Внутри него скрутились слабеющая на доводы логика и страх упустить ключ ко всем вопросам — по крайней мере, именно об этом вопила Дилюку интуиция. Нечто, что он видит и чувствует. Некто, с кем он может поговорить.       Дилюк бросился по дороге туда, где только что ему мерещился силуэт, но ожидаемо безуспешно: тяжело и хрипло дыша, он замедлил бег уже шагов через пятьдесят, в остатках надежды озираясь по сторонам. Внутри засвербило, взъелось — Дилюк откашлялся и сплюнул на обочину ещё цветок. В груди болело. Дилюк обернулся за дом, цепляясь взглядом за отблики солнца в окнах второго этажа и будто надеясь найти в себе силы вернуться, но дом остался так же равнодушен, как ровные полосы теней на асфальте. Вернуться. Надо вернуться. Он бредит.       Нечто звало его.       Он не мог вернуться.       Нечто снова скользнуло между деревьями впереди, там, где дорога круто сворачивала влево, потом по дуге возвращалась назад, огибая уложенный камнями отвес холма с воздвигнутой на нём беседкой, и ныряла в невырубленные остатки леса. Сейчас дикая дубовая рощица казалась такой же игрушечной, как и всё остальное; в её тени белели после реставрации такие же игрушечные домики, которым на поверку было неприлично много лет. Дилюк невольно вспомнил, как в детстве они с Кэйей пытались выискать среди них самый старый, и под сердцем тут же тоскливо защемило. Он помешкал ещё немного и пошёл дальше, игнорируя нарастающую боль в груди. Он понял, куда зовёт его Нечто. Диск рассветного солнца уверенно взбирался по тающей рыжине небосклона.