Частное детективное агентство «Вильгельм Телль»

      В подъезде, согласно бородатой, скабрезной поговорке, было темно, как у негра в жопе. Лишь где-то вдалеке вверху горел тусклый одинокий огонёк. Видавший виды ворюга, осторожно пробравшись на один пролет вверх (лифт почему-то тоже не работал), обеими ногами влип в некую кашицеобразную субстанцию, тотчас же начавшую нещадно смердеть. Кое-как, на ощупь очистив подошвы сандалей от говна, про себя обматеривший всех засранцев этого дома и пятого подъезда в частности, бывший лагерный сиделец добрался до третьего этажа, где споткнулся об храпящее и воняющее перегаром грузное тело. С трудом перебравшись через очередное препятствие, бедняга подобрался наконец к заветной двери и профессионально быстро всунув ключи в замочную скважину, проник внутрь, молниеносно закрыв за собой дверь. Постояв какое-то время в темноте, вор бочком протиснулся в комнату и, включив свет, увидел двух улыбающихся гориллоподобных мужчин, один из которых без каких-либо объяснений огрел его пудовым кулачищем по голове, отчего свет в глазах у «пришельца» моментально погас… *** Утро у начинающего бизнесмена Анатолия Середы началось с происшествия. Неизвестно, как так получилось, но ревущий в семь утра под деревом шестилетний ребенок не смог оставить Толяна равнодушным, и ему, скрепя сердце, пришлось карабкаться на пятиметровую высоту за притаившимся в зелёной листве пушистым мурлыкой. В результате, изгваздав новый, выглаженный, с иголочки костюм, он вдобавок получил по морде лица когтями от орущего благим матом кошака. Мало того, не дойдя метров сто до собственной конторы, парень прозаически поскользнулся на банановой кожуре, приземлившись на наваленную около отхожих контейнеров кучу мусора. Встретившая босса на пороге секретарша, всплеснув от шока руками, была вынуждена со скоростью света забрасывать изгаженные вещи в стиральную машину, а первого на сегодняшний день клиента Середа встречал в махровом китайском халате, что в сочетании с покарябанной рожей, дымящейся чашкой кофе и ароматной кубинской сигарой выглядело невероятно импозантно. Дело было несколько необычным. Хозяин квартиры, будучи человеком не бедным, получил на телефон смс сообщение, что его жилплощадь в ближайшую субботу хотят обнести, а так как взять было что, и по непонятным причинам в полицию сей гражданин идти не желал, то в результате предпочёл обратиться в детективное агентство, к тому времени уже заслужившее довольно неплохую репутацию в определенных, хоть и невероятно узких кругах. Так как связываться с уголовниками Толян почему-то не хотел, то обратился к одному из друзей своего отца, имевшему самое непосредственное отношение к ныне действующим преступным элементам. Мизансцену подготовили заранее: лампочки на этажах выкрутили, лифт обесточили. Из пакости навалили на лестницу кучу дерьма, а между пролетами, в случае возможного бегства, под видом спящего бомжа положили одного бугая из охраны. «Ближняя дача», числившаяся частным владением Василия Анистифорыча Трубецкого — давнего знакомого Толикова родителя, располагалась на левом берегу, там, где над городом громоздились сопки. Оттуда открывался прекрасный вид на ночной город и на реку. Дача прильнула к склону Коршуновской горы, в незапамятные времена бывшей вулканом. Домик скромный, зато кирпичный, возведённый в те полузабытые времена, когда подобную фазенду могли позволить себе и простые пенсионеры, и наскрёбшие на свой хребет эту самую перестройку интеллигенты; и творческие люди вроде субъекта, у которого дачку купили. Художник этот, в застойные времена украшавший торцы зданий жуткой мозаикой на идеологические темы, гласность воспринял с визгом и моментально сделался первым демократом города, но со временем вдруг обнаружил, что при новой власти его монстры никому не нужны и денег на подобное похабство из казны более не отпускается. Отыскав в себе малую толику немецкой крови, он стал оформлять документы в далекий фатерлянд, и попутно распродавал всё что можно, дабы наскрести хоть на дорогу. Увы, исполненную в местном мраморе метровую голову Владимира Ильича загнать так и не удалось, а Василий по причине её абсолютной неподъёмности и полной безвредности не стал возиться и выкидывать. Так голова и торчала в садике, посреди десяти соток сосняка. Приезжавшие на дачу гости воспринимали её спокойно, а после хорошей водочки кое-кто даже ностальгически ронял слезу. Джек, двухлетний мохнатый южак, был уже чисто Васиным приобретением, как и сторож дядя Шура, милейший человек, отсидевший в общей сложности лет двадцать за разные дела, в основном за несгораемые кассы, чемоданы в поездах и левое золотишко. Как правило, зэки со стажем собак терпеть не могут, но дядя Шура был исключением, и оба второй год жили душа в душу. К новой работе сторож относился философски, только иногда, подвыпив, скорбел о загубленной молодости, матеря юное поколение, без всяких хлопот и при полном бессилии властей крутившие дела, какие дяде Шуре при социализме и не снились. Была у него одна-единственная слабость — порой приводил девиц позднего школьного возраста, наряжал в пионерскую форму, и трахал у подножия мраморного Ульяныча, но как-то ухитрялся подбирать таких, что обходилось и без огласки, и без триппера. Ну а молчать умел, как отшельник первых лет христианства, искавший в немоте совершенства… Джек понесся вдоль железной ограды, захлебываясь лаем, но тут же узнал вылезшего из машины Василия и смущенно заткнулся, преданно извиваясь. Дядя Шура молча открыл ворота, запер их за бесшумно вплывшей машиной, поймал пса и отвел его в будку. Присмотрелся к обвисшему гостю, которого поддерживали под мышки: — Чегой-то он в бранзулетках? Казачок засланный? — Вроде того, — сказал Василий, незаметно скосив глаза на переминавшегося рядом Толяна. — Камин растопи, дядь Шур, и жуткую кислоту приготовь, нам с ходу декорации понадобятся. Как соседи? — Те, что справа — в город уехали. Слева — девку привёз. До полуночи звенели пузырями и гоняли музыку, потом угомонились. — Мы сейчас этого голубка занесем, посмотришь? — Проконсультировать? — Ну? — Яволь, — дядя Шура отдал честь по-американски — ладонь к пустой голове, потом чуть вперед. — Боевиков насмотрелся? — лениво поинтересовался Василий Анистифорыч. — А чего ещё делать? — он приотстал от двух дюжих молодцев, тащивших пленника, и взял хозяина под локоток.  Тот мимоходом потрепал Джека по затылку, спустил его с цепи и вошел в дом. Пленный лежал на полу, в сознание ещё не пришел, но уже постанывал. — Вы мне его заголите, орлы, — сказал дядя Шура двум бугаям. — Сверху. Поглядим, чего бог послал. Заголили. Толян с дядей Васей оглядели синюю церковь с куполами, красовавшуюся во всю нехилую грудь, проткнутый кинжалом череп и прочие изыски, повернулись к дяде Шуре: — Сидел. Не единожды. А? — Точно, бугор. Самое малое ходки три. Разбой, грабеж, в зоне — родимая отрицаловка. Восемнадцать стукнуло на малолетке… «убил предателя»… змейку такую колют определенно в Мордовлаге… одним словом, тот ещё зверь. Не в законе? — А вот этого не знаю. — Кончать будете? — совершенно по-деловому поинтересовался дядя Шура. — Посмотрим. Сначала потолковать надо. Василий задумчиво покосился на одного из качков по имени Кондрат. Подробностей он не знал никаких, но его предшественник, сдавая дела, так и сказал про Кондрата: «Если понадобится кого-то отправить в лучший мир, эти двое для того денежку и получают…» Убирать, правда, ещё никого не приходилось — случался мордобой, допросы третьей степени, деликатные предупреждения вроде взрывпакетов в форточки… Словно угадав его мысли, Кондрат равнодушно сказал: — Сделаем, командир. Чисто, как в трамвае. Хозяин присел на корточки, присмотрелся и уверенно сказал: — Кончай придуриваться. Ресницы дергаются. Пленник открыл глаза. Медленно оглядел их всех по очереди, рывком сел, попробовал на прочность цепочку наручников, и, уставясь снизу вверх, зло, ненавидяще бросил: — Курнуть дайте. Толик вставил ему в рот зажженную сигарету, подхватил под мышки, поднял и усадил на стул. Сел сам. Кондрат и второй бугай без команды переместились за спину пленника, чтобы держать его в напряжении, но тот их словно бы и не заметил. Уставился на улыбающегося своим мыслям Толяна: — Ты, гандон, чего забавляешься? — А зачем ты в чужую квартиру влез? — с ангельским терпением спросил Середа. — Упереть хотел всё, что нажито непосильным трудом? Три магнитофона, куртки кожаные… три… — он бесшумно взмыл со стула, навис над чернявым. — Короче, погань. Зачем пришел? Чернявый равнодушно пожал плечами: — Ремесло такое, братила. Дали мне наводку на твою хату, продали ключи, предупредили, что там цивильное барахлишко и заграничная пищалка… Жить-то надо. Кто ж знал, что вы такие дёрганые… Давай думать, как нам с тобой разбираться. Что возьмешь за претензию? Он говорил гладко и убедительно, но в глазах пряталась едва заметная издёвка. В принципе, можно было и не разбираться. Своё дело они сделали, оставив хату в целости и сохранности. Но прошедший огни и воды дядя Вася был человеком старой закваски и привык доводить начатое дело до конца, выяснив у неудачливого взломщика всю подноготную. Впрочем, и Середе неожиданно стало любопытно, откуда у этой истории растут ноги. — У кого ключи купил? — спросил Василий Анистифорыч. — Там, где продают. Тебе это ни к чему, не похоже, чтобы тебя нужда давила… — Врешь ведь? — А ты докажи. Василий спокойно выпустил дым, покосился на дядю Шуру — тот, закончив возиться с камином, весьма внимательно приглядывался и прислушивался. — Ты, мужик, я смотрю, не такой уж и нервный, — ухмыльнулся чернявый. — Не суетишься. Другой бы на твоём месте давно моргнул этим вертухаям, чтобы кинули пару по почкам… С тобой, сердце вещует, и договориться можно, а? — Отчего же нет, — степенно сказал Василий. — Мне не так-то много и нужно знать. На кого работаешь, кто тебя послал убить нашего человека, что ты должен был взять в квартире… Вот и всё, пожалуй. — Я ж тебе сказал. Дали наводку, продали ключи, а с ними и твою хату… — Ты в теорию вероятностей веришь? — Чего-о? — искренне удивился чернявый. — Пиздишь ты, браток, как проститутка Троцкий, вот что я имею в виду, — сказал Василий. — Не верю я в такие совпадения. Объясни-ка ты мне, кто же это забирает ключи от хаты для продажи и воров на неё наводит, а деньги с золотом оставляет? Откуда взялся такой аристократ, что гоняется за журавлем в небе? — Что продали, то и купил. Мои заботы — кто чего оставлял? — Пойми одно, — мягким голосом убеждающе сказал дядя Вася, — если мы начнем с тебя шкуру драть, всё равно расколешься, как гнилой орех, только вид у тебя уже будет столь нетоварный, что поневоле придётся гуманности ради отправить на небеса… — А если расколюсь, вы мне купите билет в Катманду… Нашел лопуха. — А выбор у тебя есть? — Как говорил товарищ Сухов, лучше, конечно, помучиться. — Чернявый, такое впечатление, на бас особенно не давил и лазейку для почетной сдачи оставлял, но белым флагом ещё не размахивал. — Ты хоть умеешь шкуру-то драть? Учти, на хитрую жопу всегда хрен с винтом отыщется… — А на хрен с винтом, есть хода с переулочками, — сказал Василий — И так далее. Ты Штирлица из себя не строй. Знал, падла, куда шел, и к кому шел… Он кивнул Кондрату, и тот врезал сзади сцепленными в «замок» кулаками, добавил коленом. Чернявый приземлился на пол — шумно, со стуком. Василий подошел к дяде Шуре, тихонько спросил: — Ну? — Не, бугор. До вора в законе ему далековато… Кислоту нести? — Тащи, — распорядился Василий. Он без всяких душевных терзаний превратил бы этого субъекта сначала в кусок мяса, а потом в покойника. Однако многочисленные криминальные романы и фильмы, хотя порой и имеют с реальной жизнью мало общего, безусловно, правы в одном: уничтожение левого трупа — дело муторное, долгое и до окончания производственного процесса чреватое риском. Стонущего пленника подняли, усадили на стул. Нижняя губа у него оказалась разбитой, кровь сочилась на подбородок, но глаза сверкали волчьей яростью: — Ты меня, козел, так не сломаешь. Похуже было… Как бы самому не напороться… Дядя Шура внес колбу, держа её рукой в кожаной перчатке, далеко отведя в сторону. В колбе противно пузырилась, чуть курилась дымком светло-коричневая жидкость. Честно говоря, это была пепси-кола с безобидными химическими добавками, придававшими жидкости вид кислоты из фильма ужасов, но некоторым хватало… А этот оказался покрепче. Смотрел довольно скептически. Потом вдруг сделал молниеносное движение, рванулся со стула. Кондрат успел рубануть его ладонями по ключицам, усадить, однако носком белой кроссовки гость угодил по колбе, и она звонко разлетелась, брызгая коричневой пеной. Комментариев не требовалось — он видел, что никто не шарахается от «кислоты»… — Что у тебя там в запасе? — спросил чернявый. — Пассатижами возле яиц щёлкать будешь? — Ладно, хватит, — сказал Василий, решившись. — Тащите его в подвал. Только стекло сначала подметите. — Бугор, а может, без подвала обойдемся? — спросил дядя Шура, очевидно, твердо постановив вступить в игру. — Разрешаешь? — он, поморщившись, выдернул из щеки осколок тонкого стекла. — Сил у меня нет больше смотреть, как этот козел тут танцует. — Козел? — взвился пленник. — А ты меня держал, пидор? Дядя Шура, разменявший шестой десяток, маленький и сухонький, но всё ещё опасный, как гремучая змея, сделал неуловимый глазу пируэт — и чернявый с диким воем полетел со стула. — Молодежь, — сказал ветеран лагерей, почесав под мышкой. — За базаром уже никто не следит нисколечко, в наше время за «пидора» мочили моментально, или уж, по крайности, очко рвали начетверо… — он, покряхтев, устроился на корточках. — Ты, обзовись! Обзовись, говорю, шнифты выдавлю… — Ты из какой звезды выпал, фрукт? — сплюнув кровью сквозь зубы, процедил чернявый. — Я не фрукт, — хладнокровно сказал дядя Шура, — Я ушел налево, моё право, а ты, череп, больше чем на Ивана с Волги не тянешь… Дальше хлестнула столь высокопробная феня, что Толян даже не понимал смысла, но чернявый, сразу видно, понемногу убеждался, что коса нашла на камень. Он пробовал сначала отругиваться столь же непонятными фразами, но дядя Шура методично ломал его, замелькали вроде бы клички и названия лагерей… Василий вышел на террасу и прислушался. Тишина. Джек спокойно лежал перед будкой, в раскинувшемся внизу городе давно погасла большая часть огней, только светили бело-голубым фонари леспромхозовского порта, да центральные улицы были отмечены цепочками разноцветных светлячков. Когда он вернулся в комнату, дядя Шура удовлетворенно сказал: — Вот и побазарили. Кликуха этому дерганому чмырю — Попандопуло. Чего дальше? Пусть колется? — Жди, — бросил, как выплюнул, тёзка одного комического персонажа. — А чего ждать-то, дура? — словно бы даже и удивился дядя Шура. — Бифштекс из тебя делать долго и хлопотно, опять же подвал потом отмывать, а кому отмывать? Мне… — он похлопал лежащего пониже спины. — Ты мою мысль понял, детишка? Спустим штаны, я тебя со всем прилежанием отхарю в очко, а потом пущу маляву всем, кого знаю, — и куда ты ни придешь, везде будешь не Попандопуло, а вовсе даже Маша Малафеева… — Ответишь, сука! — Да кто ж, детишка, претензии от пидоров принимает? — Как показалось Толику, дядя Шура оживился без всякого наигрыша. — Давно я Дашенькам не загонял… Соска сегодня сорвалась, так хоть этого… Тяните с него штаны, ребята, благословясь. Вот тут Попандопуло стал биться так, что едва удерживали втроем. Дядя Шура суетился вокруг и командовал: — Коленом шею придави, Кондрат! Ляжки распяливай! Эх, коли бы знал, вазелинчику бы припас… Щас ты у меня, Дашенька, отпробуешь болта… Внезапно у пленника в руках, откуда не возьмись, мелькнула зайчиком на лезвии выкидуха, раздался пистолетный выстрел и мертвый ворюга задергался в предсмертных конвульсиях в растекающейся на полу луже крови. А около самого уха Толяна торчал воткнувшийся в дверцу шкафа остро заточенный нож. — Нехорошо получилось, конечно же, — потягивая из чашки густой ликер, резюмировал Середа. — Но Василий Анистифорыч умеет прятать концы в воду. К тому же ни копейки с меня не взял. Сказал, что у них с папашей свои счёты. — Главное, что кражу сорвали, — промурлыкала сидевшая на коленках у босса Жанна. — И гонорар неплохой выплатили, — засунула перетянутые резинкой купюры себе в сумочку девушка и приникла к Толяну долгим, страстным поцелуем.