и снова запоют соловьи

      Оглушительно скрипнула дверь, и из неё показался запыхавшийся Дима. В трактире навели достаточно шума, чтобы никто не заметил очередного посетителя, ввалившегося в типичное место хаоса и раздора. От спешки его внимание рассеялось, поэтому он не мог разглядеть во всей этой вакханалии орущих пьяных тел потерянного Шастуна, вжавшегося в затемненный угол и без того тесного помещения. Антон выбрал замечательное место для дружеской встречи — неугомонный гул, ожесточённые споры, драки, провонявший перегаром воздух и беспросветная темь. Ему не были новы подобные места, однако в этот раз он заметно промахнулся. — Ты скоро станешь со стеной единым целым, — ехидно подметил Позов, приближаясь к Антону. — Смотри, она тебя уже начала поедать! — Антон не пошевелился. — Я сразу понял, что что-то не то, — отчеканил он, косясь в сторону галдящих работяг. — Но у меня уже нет сил идти куда-либо ещё.       Дима присел на стул напротив. — Странный ты какой-то. Что-то случилось? Работа не устраивает? — Устраивает. Мне даже нравится. Право, хозяин напрягает малость… — Что не так? Кто он такой? — Попов Арсений… — он вздохнул и налил квас в большую кружку. — Не знаю, все ли с ним нормально, просто странно очень все. Ты понимаешь? — Антон в надежде поднял глаза на друга, чтобы столкнуться с разочарованием, когда тот покачал головой. — Нормальный он мужик, чего ты! Жена тканям радуется как ребенок. Каждые несколько месяцев что-нибудь да приобретëм у него! — Да какие ткани! — Шастун всплеснул руками, едва не задев свою кружку. — А чем он занимается? — Не знаю… Не спрашивал. — Он задумчиво нахмурился. — Но когда я занят был, он прицепился ко мне взглядом, и я спросил, всë ли в порядке, на что он сказал, что работает! Кем он может работать, Поз? Он пялился на меня, — в ответ на эти слова Дима приоткрыл рот, будто что-то вспомнил. — Послушай! Читал я про одного Попова в газете. Не тканевый который, а совсем другой! Скандал был большой, давно это было… Вся деревня на ушах стояла. — Что там было? — Не могу сказать, не помню. Но точно знаю, что это даже до суда дошло, за разбирательством следили все, кто мог.       Такие откровения взволновали воображение Шастуна, и на мгновение он задумался, стоит ли расспрашивать об этом помещика напрямую. — Как бы то ни было, — вздохнул Позов, — а дело у меня совсем другое. Выступать буду. В кофейне. Если будет время — приходи. — Правда что ли? — встрепенулся Антон. — Я так рад за тебя, дружище. Посмотрим, что по времени будет. А что жена говорит? — Жена… — Позов замялся. — Не нравится ей это всё. — Первые успехи мужа наблюдать ей не нравится? — Да нет, — он опустил глаза, — не нравится, что забывать про них начал. Но это неправда! Как это вообще возможно? Я просто стал больше занят. Своя у меня жизнь, понимаешь? А Катенька хочет чтоб я всего себя семье да хозяйству отдавал. — И то верно, Поз, — он поймал его взгляд с выражением полного участия и серьёзности, — уделяй им больше времени, ты все-таки глава семьи, пример для подражания собственных детей. Не столько думай об этих выступлениях, сколько о дружности и благополучии самого ценного, что имеешь. — Мое дело тоже ценно, — буркнул Дима, стараясь подавить нарастающее разочарование и обиду. — Не спорю, — хмыкнул Антон. — В любом случае, я только рад, что ты не боишься заниматься тем, что тебе нравится. Рассчитывай всегда на мою поддержку. Попробуй и жену вовлечь в это всё! Она должна понять как это для тебя важно. — Да ей зачем в мои дела вмешиваться, — отмахнулся Дима. — Тогда поступай как знаешь.       Через мгновение мужчины отчётливо услышали крики и ругательства. Повернув головы, они заприметили летящее в них неуклюжее тело и рефлекторно отскочили со своих мест, а человек оказался лежащим на поверхности стола, свернув с него все сосуды с жидкостью.       Антон, как самый настоящий борец за справедливость, уже хотел было дипломатично объяснить пьянице, что нарушать личное пространство незнакомых людей и проливать оплаченные напитки не входит в кодекс чести, открыл рот, как его одернул напрягшийся Дима и торопливо вытолкал из заведения. ***       С благоговением Антон вспоминает последние школьные годы. Это было больше десяти лет назад, а помнится всё так, будто произошло совсем недавно. Первая любовь, первая двойка, первые победы и поражения и бесценные жизненные уроки. Но приятнее всего Антону было вспоминать историю зарождавшейся дружбы, чей конец спустя годы вопреки всему не настал, и этот союз все более напоминал роковую встречу родственных душ в самый неожиданный час.       Однажды в галдящий выпускной класс зашла незнакомая фигура. Дети привыкли ежедневно видеть улыбчивую женщину среднего возраста, на пороге провозглашавшую начало урока, всегда одетую с иголочки и желавшую всем вокруг ничего, кроме добра. В этот раз ученикам пришлось в недоумении затихнуть при виде совсем не привычной им Лидии Михайловны, а молодого мужчины, нервно поджимающего губы и смотрящего прямо в пол. К левому боку он прижимал стопку каких-то бумаг, его очки, кажется, сползали с его носа с каждым шагом, который он делал. Похоже, новичок. С шумом взвалив свой хлам на учительский стол, он выпрямился и оглядел класс. Пустовало одно место в середине второго ряда. Бровь мужчины взметнулась вверх. — Во-первых, меня зовут Дмитрий Темурович, я практикант в вашей школе, сегодня буду вести уроки у вас. Во-вторых, что нужно сделать когда учитель заходит в класс? — стало заметно, что он довольно быстро адаптировался и взял себя в руки как только обнаружил непорядок в классе. Дети неуверенно встали со своих парт, молча разглядывая его. — Перед тем как начать урок, мне нужно кое-что знать. Почему отсутствует один человек? — как только он произнёс это, все пары глаз учеников устремились на одного из них, сидящего за первой партой парня, заметно более высокого, чем остальные. Тот уже готов был ответить на заданный вопрос, он вдохнул и произнёс это словно мантру, без которой не начинается ни один школьный день. — Нет его, Дмитрий Темурович. Он всегда либо опаздывает, либо напрочь отсутствует. — Почему это? — молодой учитель начал раздражаться. — Я с вами позже об этом поговорю, ладно? — уверенность в голосе мальчишки и безмятежное выражение лица успокоили и заинтересовали Дмитрия, поэтому он решил согласиться отложить насущную тему до конца урока. — Для начала, как мне тебя называть? — Парень спохватился и мысленно стукнул себя по лбу за забывчивость. — Меня зовут Антон Шастун. — Ты отвечаешь за них? Почему все молчали? — Я был назначен старостой. — Ясно. В классе было пусто, ученики разбрелись по своим делам, а Антон стоял перед учительским столом, готовый отчитываться. — Дмитрий Темурович, у Гриши ситуация в семье не ахти, — он взглянул учителю в глаза, желая добиться понимая и сострадания к отсутствующему. — Все знают, что плохо у них все. Что отец, что мать — пьют! — он театрально всплеснул руками и состроил неопределенную гримасу, на что Дмитрий только хмыкнул. — Это не оправдывает его прогулы. — Послушайте, я как староста класса должен… — Нет, ты меня послушай, Антон, — учитель снял очки и принялся их протирать. — Ты ничего им не должен. Пытаться загладить их вину тоже. Твоя работа не вилять перед учителями, вымаливая прощение за других, а лишь выполнять немного больше обязанностей. — А Грише вы ничего не сделаете? — Что я могу ему сделать? Разберусь с ним как подобает. А ты прекрати трястись над всеми. Вижу, ты славный юноша. Лучше б к учебе так трепетно относился, — он улыбнулся. — Учеба… — Антон шутя сморщил нос. — Я, кажется, никуда от нее не денусь. — Это верно. Образование получишь, зато какая жизнь у тебя начнется! — Не нужно мне это все, Дмитрий Темурович, — Антон вздохнул. — Родители отправляют после школы изучать право, хотя меня корежит от одного только слова, — Дмитрий посмеялся. — Ничего не поделаешь. Учись, пока молод. Авось разбогатеешь потом. — У моей семьи неплохой достаток, но денег никогда не бывает много, — он ухмыльнулся. — Мне нравится твой настрой! А теперь пообещай что не будешь жаловаться на такую исключительную возможность получить образование и перестанешь думать что репутация старосты держится на том, как искусно он отмазывает халявщиков. — Ладно, обещаю, — вздохнул Антон.       По прошествии некоторого времени Дмитрий Темурович снова вёл уроки в этом классе. У него был выбор поработать в другой школе, но вспомнив ситуацию с малолетним добряком, захотел узнать как у него дела и напросился к ним. Они были рады друг другу, и дружески беседовали на каждой перемене. После этого они долго не виделись, и Антон успел закончить школу и поступить в институт, когда они встретились в третий раз в кабаке, и с того момента зародилась самая крепкая и искренняя дружба, которой позавидовали бы многие. ***       На крыльце снова сидел он — воплощение элегантности и очередной яркий представитель высокого класса. Под гнетом прожигающих солнечных лучей он оделся попроще, на нем была безупречно выглаженная белая рубашка и летние светлые штаны. Когда Антон вышел из-за яблоневого купола, тот с готовностью спрыгнул с кресла и с удовольствием потянулся. — Пленительное солнце снова греет лучами сердце и радует глаз, — протянул он, щуря глаза.       На мгновение Антон сконфузился, но сразу пришёл в себя, не понимая, что могло сбить его с толку. Он молча последовал к конюшне и услышал шаги позади. — Сегодня я с вами! Вам помощь не помешает. — Но Арсений Сергеевич, — сказал Антон, — вы же мне платите… — Плачу, — кивнул он, смеясь. — Не переживай, плата оттого меньше не станет. — Ну хорошо.        Мужчины зашли в конюшню, где их встретили радостные фырканья. Первым на глаза Антону попался породистый благородный конь, от которого так и веяло здоровьем, силой и таким гордым великолепием, какое только могло проявляться в этом белоснежном существе. Но хозяин не позволил задержаться рядом с Графом, и подтолкнул его дальше, в самый дальний угол постройки. Там их ждала старая гнедая лошадь. Заметив приближение хозяина, она едва сумела приподняться с сена и, фыркнув, тяжело сделала несколько шагов к ним. — Тише, дорогая, не напрягайся, — заворковал Арсений Сергеевич, завидев свою любимицу. Он распахнул дверь и на какое-то мгновение скрылся из виду за стенами стойла. Вышел оттуда он уже не один, а аккуратно ведя за собой лошадь, чье состояние забеспокоило Антона, ведь она выглядела так, будто находилась в двух шагах от слияния с бесконечно вечным. — Жимолость, — улыбнулся Арсений Сергеевич. — Что? — Ее зовут Жимолость.       Не самое романтичное имя для парнокопытного, но Антон не стал говорить этого вслух. Вместо этого он наблюдал как хозяин с любовью прижимается к морде Жимолости и вскоре издал показательный вздох, намекая, что время не резиновое, и пора начать что-то делать. Арсений отстранился от лошади и повернулся к нему. — Погладь ее, — сказал он, — ты должен ей понравиться.       Антон дотронулся до переносицы Жимолости под наблюдением ее усталых глаз. «Она совершенно не гладкая» - подумал он, после чего ответил на ее взгляд и сочувственно поджал губы, как будто она поймет этот жест и сможет на него ответить. Однако, она продолжала неподвижно позволять мужчине неловко прикасаться к ней. Возможно, Антон для нее последний человек, с которым ей удалось познакомиться, ибо вся ее наружность передавала фатальную слабость, бессилие перед собственной судьбой, но все же у нее был внутренний стержень, помогающий бороться до конца и урывать последние дни из рук смерти. Арсению Сергеевичу, по всей видимости, надоело созерцать эту картину, — он же попросил погладить, а не потрогать! — и решил взять ситуацию в свои руки, в буквальном смысле. Он решительно накрыл ладонь Антона своей и опустил на шершавую щеку лошади, нежно направляя ее движение. В конце концов, Жимолость заслуживает полноценных ласк! Две руки, переплетенные в одну, какое-то время просто гладили лошадь, и застывший Антон даже подумал, что они так простояли минут пять, как вдруг всему этому пришел конец. Жимолость внезапно затрясла головой, повернулась к Арсению, и как будто в замедленном движении Шастун с ужасом смотрел, как носовая слизь в немалом объеме летит на хозяина.       Такого не мог предугадать никто. Ошеломленный Арсений Сергеевич крикнул своего дворецкого, который в ту же минуту понес чистую одежду с полотенцем в баню. Антон, сам не понимая почему, пошел за ними. У порога в баню Арсений услышал подошедшего Антона, повернулся и в недоумении изогнул бровь. — Я правильно понимаю, вы хотите со мной?       Антона бросило в жар. — Все не так! Извините, не подумал. Уже ухожу, — он тут же пожалел что позволил себе бездумно следовать за ним. — Присядьте у крыльца, я распоряжусь принести вам чаю, — кончики его губ едва заметно приподнялись, прежде чем он скрылся в деревянной постройке.       В смятении Антон вернулся на крыльцо и присел в кресло хозяина. Тут же хлопочущая Варя принесла полную кружку крепкого чая и связку бубликов на подносе. Шастун остался один. Неприятное тепло от неловкой ситуации еще не покинуло его тело, но он не стал много раздумывать, и вместо этого залил сухость во рту глотком горячего напитка. Стало приятно. На минуту он представил себя хозяином сада перед ним, конюшни, дома. Мечтать о таком ему не в новинку, и каждый раз после сладостной эйфории реальность дает о себе знать и бьет по щеке напоминанием о том, куда он вернется вечером, где останется ночевать и какое место он натянуто может назвать «домом». Ему тридцать лет, но он не перестает надеяться, что в конце тернистой тропы его ждет райская обитель, в которой он задержится навсегда. Юридическое образование не дало ему работу, помолвка с дочерью чиновника не закончилась браком, а дом — настоящий дом с родителями, бескрайней нежностью и зачатками будущего — был пламенем стерт с лица земли. И этого он никогда себе не простит.       Поднялся мощный порыв ветра и унес все более нагнетающие мысли прочь. Вместе с тряпкой, что сушилась на веревке. Она взметнулась вверх и устремилась в сторону бани, в окошке которой Антон заметил силуэт Арсения Сергеевича. Что-то упало в его сердце, когда он непроизвольно пригляделся и понял, что его хозяин находился там без одежды. Странное сжимающее внутренности чувство охватило его, и Шастун осознал, что не может отвести глаза. Немигающим взглядом он снова и снова скользил по фигуре помещика с головы до пояса, поблагодарив Бога, что окно не позволяет посмотреть ниже. Тем не менее, пора остановиться. Он с трудом привел себя в чувство и уставился в свою кружку. Дыхание понемногу начало замедляться, и Антон вздохнул с огромным облегчением. Что есть у хозяина, чего нет у него самого? Он знал как выглядят тела, и их вид никогда не выбивал его из равновесия. Возможно, он просто перегрелся.       В это время Арсений Сергеевич уже закончил водные процедуры и, высушивая голову полотенцем, остановился у выхода из бани. От его внимания не ускользнул его честный работник, мирно похлебывавший фирменный Варин чай на кресле. Что-то в его позе отражало кротость и крестьянское смирение, то, как закрыто он расположился на месте состоятельного помещика и не выказывал довольства таким добрым жестом. Но не это заставило Арсения благодушно улыбнуться, а то, с каким усердием Антон рассматривал пространство вокруг себя и избегал смотреть в его сторону, хотя наверняка услышал как хлопнула огромная деревянная дверь. «Прелестно» — с теплотой выдохнул он и зашагал к дому. — Кто б знал что моя любимица таким образом отблагодарит меня за многолетнюю заботу, — весело крикнул Арсений Сергеевич, подходя к Антону. — Я даже не удивлен. Лошадь больна и нужно срочно послать за специалистом. — Не очень доверяю коновалам, — он присел на ступень, — но деваться некуда.       Они помолчали. — Простите за неприличный вопрос, но как давно вы вдовец? — Антон покосился на спину хозяина в ожидании ответа, на что тот рассмеялся. — Вдовец? — Арсений Сергеевич повернул к нему голову. — Не помню чтоб я оставался без супруги. — Тогда где она? — не унимался Антон. — Нет и не было, Антон, — он отвернулся обратно, вздыхая, — всем только и нужно что разузнать про мою личную жизнь. — Я не имел в виду оскорбить вас, Арсений Сергеевич, просто это редкое явление когда господин средних лет не торопится остепениться. — Как приятно, когда человек так просто может выделиться из толпы, — отметил хозяин, подмигивая. — Чем вы занимаетесь? Как зарабатываете на жизнь? — Вам действительно хочется выведать все о моей персоне, — осклабился Арсений Сергеевич. — Я многого не спрашиваю, — пробурчал Антон и, наконец, получил ответ. — Я поэт. — И все? — Нет. — А кто еще? — Вы, наверное, начали забывать, кем приходитесь мне и этой земле. Не помню, чтобы я разрешал вам отдыхать в рабочее время, — Арсений раздраженно сжал полотенце, обернутое вокруг шеи, поднялся и направился к входной двери. — Арсений Сергеевич, куда вы? — Антон оторопел и, обернувшись, смотрел на помещика. Последний, повернув ручку двери, помедлил, прежде чем впиться глазами в Антона и процедить: — Не знаю, какую информацию вы пытаетесь собрать, но будьте уверены, я очень осторожен в своих мыслях, действиях и словах. И я не позволю третьим лицам знать обо мне больше, чем требуется.       И он скрылся в доме, хлопнув дверью. ***       Иван Васильевич решил принимать у себя, поэтому Арсений сто раз проклял страсть интеллигентов ошиваться в многолюдных центрах, прежде чем добрался до места встречи. Помимо нескончаемого гула толпы в ушах отчетливо раздавалось громыхание тяжелого дормеза, на котором он, зашторившись, скрывался от посторонних глаз все время поездки. Дорога занимала чуть больше двух часов, и чтобы скоротать время в обычные дни помещик мог започивать, с удобством устроившись на мягких подушках. Только сегодня он не мог сомкнуть глаз. Время тянулось бесконечно, он то и дело аккуратно выглядывал в окно, но всякий раз сталкивался с разочарованием, отмечая, что до соседнего уезда ехать еще добрых полчаса, а он уже терял терпение. Крикнув кучеру пару ласковых, он получил лишь непреложный ответ, мол, двигаются они и так быстрее некуда. Тогда Попов оставил попытки повлиять на что-либо и смирно просидел остаток маршрута.       Спустя некоторое время экипаж остановился. Арсений отодвинул шторку, и его глаза наткнулись на переполох, творящийся за закрытой дверцей собрания, проводившегося в питейном заведении у знакомого писателя. Он вышел из кареты и устремился к входной двери.       Куча прилично одетых мужчин, разбрасывающихся неприличными словечками, заполнила душное помещение. Официантки едва успевали ставить на стол напитки, как они сразу опустошались, и им приходилось бежать за добавкой. Попов театрально скривился, проходя мимо них, как будто он чем-то лучше этих галдящих бездарей, и заприметил небольшой столик, который занимали такие же два джентльмена, что как раз были ему нужны. — Молодые люди, — почтительно кивнул он, располагаясь на свободном месте. — Ах, если бы… — лениво протянул мужчина, стряхивая пепел с сигареты своими изящными тонкими пальцами, щедро украшенными кольцами. На его лице неизменно покоилось выражение скучающего царя, и каждый, кто сталкивался с проницательным взглядом его темных глаз, мог подумать, что он высоко думал о себе, что есть правда, однако в своем превосходстве он совершенно не брал в голову опускать других. Он как вечное дерево, позволяющее ветерку играть со своими листьями, твердо стоял на земле и не беспокоился о том, что происходит внизу. Тем не менее, он никогда не позволял себе расслабиться, потому что знал, что на него смотрят. Словно облюбованная картина, однажды представшая публике при полном параде, он не мог допустить, чтобы он выглядел чуть хуже, чем «идеально». Поэтому он радовал глаз каждого наблюдателя, поклонника и проходимца выкрахмаленными костюмами, аккуратной стрижкой и тонко уловимым парфюмом, одаривающим собеседника эфирным ощущением присутствия некой магической сферы вокруг этого человека. Отточенные движения, прямая осанка и выученный набор шаблонных фраз не позволяли посторонним лицам разглядеть его истинную сущность. Ведь знать его настоящего не так уж и важно, правда?       Сегодня, как и во все предыдущие разы, он почтил своим вниманием сомнительный клуб творческих людей, состоявший, впрочем, лишь из одних мужчин. Этот кружок не имел никакого влияния в писательской среде, ведь тематика творчества никак не фигурировала в их разговорах на собраниях. Объективно говоря, это две дюжины любителей пригубить да закусить в свободное время в хорошей компании. Несмотря на то, что в клубе были достаточно известные личности, такие, как наш манерный друг, на устах народа он крутился как то, чего настоятельно следовало избегать в мирное время, иначе не видать тебе здоровой физиономии ближайшие месяцы. Не бывало встречи, которая обошлась бы без драк, ругани и задетого достоинства. Такие люди производили впечатление хороших театралов, регулярно дающих всё новые представления, в противном случае было тяжело поверить, как с таким рвением и страстью можно защищать свои короткие матерные стишки от запойного приятеля, который с преогромным удовольствием поливает их первыми попавшимися словами, одновременно с трудом воспринимая реальность, а также наносившиеся ему пощечины от псевдопоэта. Тяжелый случай, однако. Но Арсений привык. Он — часть этого беспорядка, и его тоже есть за что осуждать. Но об этом позже. — Язык бы твой вырвать и улиткам скормить, Серега, — плюнул второй товарищ Арсения неславянской наружности. — Не знаю, кому ты душу продал, но с годами выглядеть хуже не стал. Аж противно.       Прямолинейный, но достаточно терпимый; беззаботный, но женатый; вспыльчивый, но осознанный… Двумя словами — Матвиенко Сергей, один из тех самых авторов матерных произведений, колотящих бедных критиков. Невысокого роста, с короткой стрижкой и карими глазами, к которым он умело подыскивает самые неожиданные сравнения. Пожалуй, опаснейший из всей этой компании, ведь он с детства плох в сдерживании своих бурных эмоций, среди которых на постоянной основе доминируют неблагоприятные. Абсолютный мастер в политических спорах, он умеет опровергать любую точку зрения противника отборными ругательствами и угрозами, тогда любой начинает разделять его взгляды. Но вопреки всему, он нравился людям. В удачные дни он составляет отличную компанию, выслушает, поддержит, даст совет (правда, было бы дикостью, если бы люди следовали им). Узнав его ближе, Арсений понял, что не стоит судить жука по ядовитой окраске, и с тех пор они неразлучны.       Такой комментарий позабавил Лазарева, и на него он ответил лишь приподняв уголок губ, на что Матвиенко закатил глаза, после чего повернулся к Арсению. — Что заставило тебя так поздно приехать?       Попов поджал губы. — Дорога дальняя, а раньше выехать никак не мог. — На тебя не похоже, — Матвиенко внимательно изучил его лицо. — Кислый какой-то Арс сегодня. С чего вдруг? — Не кислый, — Арсений облокотился локтями на стол, смотря прямо перед собой, — просто устал. — Серега прав, — заговорил Лазарев, — что-то явно случилось. — Именно, — подхватил тот, — думаешь, мы не замечаем, когда пропадает эта твоя… участливая улыбка? — Лазарев кивнул в знак согласия.       Попов снова вздохнул. — Да, — он покачал головой словно самому себе, — да. Я вам говорил что нанял человека. — И? — Матвиенко вскинул бровь. — …И он смотрел как я плаваю в лошадиных соплях, — мужчины молча уставились на него. Поправив ворот рубашки, Лазарев отметил: — Что ни день, то узнаем о тебе новое. — Одно лучше другого, — буркнул Серега. — Да какая разница? Не первый раз позоришь свое имя. — Жимолости стало хуже, — тихо сказал Арсений. — Придется завтра с Антоном везти ее к коновалу. — С Антоном, — эхом произнес Лазарев, многозначительно поймав взгляд Попова, который, к своему нараставшему раздражению, заметил, как искривляются губы его друга в издевательской манере. — К чему ты это? С ума сошел? — Матвиенко с возмущением пнул его под столом и повернулся к Арсению, понизив голос. — Что конкретно произошло с твоей Жимолостью? — Расскажи про него, — встрял Лазарев, не унимаясь. — Молодой? — Молодой, — ответил Арсений, спокойно выдержав его взгляд. — Красивый? Чтоб тебя! — Сергей зашипел, получив второй пинок. — Он что-нибудь знает? — Матвиенко серьезно посмотрел на Попова. — Не думаю. — Благодари Бога, что не знает. И пообещай мне, — он сделал паузу, — что на грабли наступать не станешь. — Достаточно с меня рисков. — Больше трех говорят вслух! — загалдел сидящий за большим соседним столом индивидуум. Остальные обернулись в их сторону и ожидающе замолчали. — Больше двух! — не сдержался Арсений и поправил его. Члены собрания засмеялись. — Тем более, — ухмыльнулся тот же самый смельчак, — склонились и шепчутся. О чем сплетничаете, бабы? — Кого ты бабой назвал, мудозвон? — Серега взлетел со своего места и схватил его за шиворот. — Поговорим наедине, а? Узнаешь, что бабы порой способны засунуть тебе самые неожиданные вещи в самое неожиданное место. — Он потащил его за собой в уборную, а остальные довольно засвистели, и никто не решился спасать своего товарища. Арсений лишь пересел на освободившееся место, поближе к Лазареву. — Как дела с повестью? — спросил он. — Унижен, уничтожен, растоптан, — с выражением отчеканил он, откидываясь на спинку стула. — Знал ли ты, Арсений, что за меня снова написали произведение, а я даже пальцем не притронулся к перу? Знал ли ты, что я снова плачу людям чтобы иметь возможность добиться славы и щеголять с сигарой во рту по высшему свету? А я, черт возьми, не знал. — Они никогда не поверят, что писатель может сочетать в себе талант и галантность. Например, я не могу, — грустно улыбнулся он, — а у тебя настолько блестящий ум, что трудно вообразить настолько импозантного человека как ты. — Брось самоуничижение. Ты не просто так перестал писать. — Именно! Перестал… — Взял паузу, — он впился в Арсения взором, не терпящим возражений. — Когда-нибудь цепи спадут с твоего сердца и ты вновь возьмешься за перо. — Спасибо, что все еще веришь в это, — горько усмехнулся он, и, прежде чем Сергей успел ему ответить, громко хлопнув дверью вышел из уборной Матвиенко. Его грудь учащенно вздымалась и опускалась, и помутневшими глазами он нашел своих друзей. — Поговорил. — В этот раз без крови, — отметил Арсений, и по сигналу Сереги они двинулись к выходу.