Обещание

      Когда Камило было 14, его семья и окружение думали, что были готовы к непростому периоду полового созревания и переходного возраста, с которым неизбежно должен был столкнуться подросток, но как же сильно они ошибались. Пубертат настолько сильно ударил мальчику в голову, что он всего за пару месяцев изменился так, что родным первое время казалось, что перед ними вовсе не он, а какой-то другой лицедей, принявший обличье солнечного и доброго Камило. Мальчик не то чтобы на самом деле стал злым, но он уж точно не был прежним, он стал саркастичным, угрюмым и временами грубым, всего за какие-то полгода он перестал быть вечно жизнерадостным и наивным ребенком, но и до взрослого ему явно ещё было очень далеко. Он отлынивал от поручений в городе, в основном коротая время с такими же малолетними бунтарями, как и он сам, мог вполголоса нахамить кому-нибудь из родных, первое время у Камило были частые стычки с Исабелой, но та быстро научилась ставить его на место, так что объектом не слишком добрых розыгрышей и подколов стала Мирабель, которой и так было несладко из-за постоянного негласного давления в связи с отсутствием у неё дара. Семье Мадригаль было сложно, очень сложно, им нужно было одновременно и держать лицо, помогая общине, и успевать контролировать почти что неуправляемого подростка. Они изо всех сил старались мириться с его выходками, пытались ему помочь, хотели как-то облегчить этот трудный для Камило период, но его забота родни по большей части лишь раздражала, он считал, что всё у него идёт нормально, и вообще ему давно стоило стать таким, потому что, как ему казалось на тот момент, таким, как прежде, его не ценили. Разумеется, это была неправда, его ценили и любили именно за то, каким простодушным и милым он был, но, похоже, этого ему было мало, он хотел, чтобы его ценил другой человек, который был занят совсем другими вещами.       Меньше, чем через полгода после того, как Аксель исполнилось 19, она начала встречаться с юношей по имени Фабиан Мартинез. Он был старшим братом Сесилии и с 16 работал в местном баре, поэтому в пекарне они с девушкой не пересекались, как и в свободное время, поскольку гуляли в разных компаниях. А потом, в конце лета, юноша приобщился к семейному делу, так как его отец в силу возраста уже не мог справляться со своими обязанностями так же хорошо, как раньше. Фабиан был младше Аксель на пару месяцев, высоким и худым, светлокожим и кареглазым, как сестра, волнистые светлые волосы длиной до плеч носил завязанными в хвост на затылке, с угловатыми чертами лица, крупным носом и полными губами. Проводя вместе большую часть дня, парень с девушкой влюбились за какие-то пару недель, они гуляли, держась за руки и обнимаясь, в свободное время пропадали в диких садах за чертой города, разлучаясь лишь после полуночи, или вовсе утром, если на следующий день у них не было важных дел. Они выглядели действительно гармоничной и счастливой парой, и это приводило Камило в бешенство. Проходя мимо них на улице, мальчик кидал на пару вороватые взгляды исподлобья, ему было невыносимо смотреть на их улыбки и сцепленные в замок руки, слышать их смех и влюбленные шепотки. Он узнал, что они сошлись, когда Долорес говорила об этом с Исабелой, и сперва не поверил своим ушам, а потом увидел их вместе, они несли выпечку на чей-то день рождения. Фабиан, замедлив шаг, наклонился к девушке, что едва доставала ему до плеча, и поцеловал её в висок. В тот момент осознание ударило в голову подростка, словно молот по наковальне: Аксель его не любит. И вслед за этим осознанием потянулись другие вещи, обжигающие болью, надуманные, разумеется, но разве ход мыслей мальчика в разгаре подростковой лихорадки возможно остановить? Он бесконтрольно думал о том, что она не только его не любит, но никогда не любила, и никогда не полюбит, что все его старания были впустую, словно он стрелял из пушки по воробьям. Ему было так больно, будто его детское сердце безжалостно рвали на куски, будто в трещину, появившуюся год назад, залили расплавленный металл, и это ощущение заглушило всякую надежду, но не любовь, по крайней мере, пока. И от этого Камило злился только больше. Его до чертиков бесило, что Аксель не с ним, что она с кем-то другим, но от этого он не переставал любить её, и это бесило его вдвойне сильнее. И все бы ничего, да только у этой злобы были последствия, и достаточно плачевные.       Будучи практически не в состоянии контролировать себя и свою ревность, мальчик начал крайне не по-доброму пакостить девушке. Проходя мимо неё среди горожан, он принимал случайный облик и мог слегка дернуть её за волосы, или задрать ей юбку, после чего перевоплощался в маленького ребенка и растворялся в толпе, оставляя её, смущенную и шокированную, озиравшуюся по сторонам. Заходя в пекарню, он тоже принимал обличье какого-нибудь ребенка, чтобы незаметно прошмыгнуть в кухню. Там, пока Аксель не видела, он опрокидывал миску с тестом, или поднос с готовой выпечкой. Он абсолютно не думал о том, что девушка может получить нагоняй от Мартинезов, он просто слепо мстил ей, толком не понимая, за что, и после каждой выходки где-то в глубине души чувствовал себя ужасно, но не мог остановиться. Первое время у Камило даже были мысли рассорить Фабиана и Аксель, ведь он запросто мог бы принять облик юноши и наговорить девушке гадостей от его лица, не думая о том, что она поймет, что это не он, ведь их голоса были совершенно разные. Несколько раз он даже перевоплощался в Фабиана и поджидал девушку где-нибудь, но его план всякий раз срывался, поскольку пара была неразлучна, а заявиться к Аксель ночью он не мог, не достигшим 16 лет в общине нельзя было ходить на улицу ночью, Касита его бы просто не выпустила. Поэтому мальчик просто продолжал пакостить девушке, уверенный в том, что она не знает, что это делает именно он. Первое время она действительно не знала, но потом сопоставила факты, и в её голове сложился пазл: беспричинные нападки и неудачи в пекарне начались именно после того, как она вступила в отношения с Фабианом, до этого ни одна душа в Энканто не желала ей зла, во всяком случае, не проявляла его. Аксель была разочарована и крайне огорчена, когда осознала, что всё это — выходки Камило. Его поведение её обижало, она считала, что не заслужила такого отношения, ведь она была не виновата, что не может разделить его чувства к ней. Однако, она не стала ябедничать его семье, она помнила себя в его возрасте, помнила, что тоже его обидела и так и не извинилась, пусть это и не было для него оправданием, но она надеялась, что он перерастет это, переживет трудную подростковую фазу, как пережила и она.       Агрессия, ревность и несносность не были единственными последствиями подростковой лихорадки, накрывшей мальчика с головой. Его тело менялось, как снаружи, так и внутри, это было естественной частью взросления, родители провели с ним беседу об этом, и Камило лишь предстояло ощутить на себе эту сторону взросления. Однажды, закончив с делами в городе, мальчик отправился погулять, чтобы немного прочистить голову и подышать свежим воздухом, и ноги привели его к озеру, которое формировала река, что текла под мостом и обозначала черту города. Озеро было достаточно большое, с почти кристально чистой водой, его окружали дикие цветущие сады и высокие раскидистые пальмы, в наиболее жаркие дни там могла отдыхать по меньшей мере половина города, детей водили купаться во время большого перерыва между уроками, но наибольшей популярностью это место пользовалось у молодых людей в любое время года. Так как озеро располагалось довольно уединенно, рядом с ним днем часто бывали подростки, а к вечеру и по ночам у его берегов собирались ребята постарше. Тот осенний день выдался на удивление жарким, ранним вечером солнце было ещё высоко, и до ушей Камило донёсся женский смех. Мальчику в тот момент не хотелось с кем-либо общаться, но он притаился за шершавым стволом пальмы, потому что его слух вырвал из мелодии женских голосов один особенный, который он мог отличить от сотен других. Несколько юных девушек, подруг Аксель, и она сама, стояли по колено в прохладной воде, болтая, брызгаясь и смеясь. Дневная жара привела их озеру, чтобы повеселиться и охладиться, они то и дело окатывали друг друга водой, зачерпывая её ладонями, и все они были уже почти полностью мокрые. Они все были такие разные, в пестрой одежде, что липла к их телам из-за воды, беззаботные и радостные, такие красивые, но взгляд больших оливковых глаз Камило был намертво прикован лишь к одной. Аксель растягивала губы в широкой улыбке, закрывая лицо руками от очередного снопа брызг, её намокшая графитовая юбка с колумбийскими узорами на поясе и по краю была завязана в узел на бедре, тонкая бежевая блузка всё с теми же узорами промокла почти насквозь, обтягивая её грудь, руки и живот. Подросток впервые видел её такой, он никогда не представлял её такой, не знал, даже не думал о том, как она выглядит там, под одеждой, не мог постигнуть всей её физической красоты. Девушка была одета, даже мокрая ткань не показывала ничего, что не должно было быть доступно взору ребенка, но этого было достаточно, чтобы жар, приливший сначала к щекам и ушам Камило, начал расплываться по телу, медленно закручиваясь в плотный клубок в низу живота.       Мальчик был у озера не больше десяти минут, он убежал домой, пожираемый незнакомыми ему доселе ощущениями. Спрятавшись ото всех в своей комнате, он забрался под одеяло в надежде уснуть. Семью это не удивило, он уже так делал, и они не стали приставать к нему с разговорами, в конце концов, донимать подростка в переходном возрасте — это игра с огнем. Было уже за полночь, а парнишка всё ещё не спал. Он не мог заснуть, он чувствовал себя так, будто у него простуда, тело горело, мысли путались, а под плотно закрытыми веками стоял образ Аксель, и как Камило не старался, он не мог выбросить его из головы, и чем дольше он думал о возлюбленной, чем больше заострял внимание на деталях столь яркого воспоминания, тем больше ёрзал, и навязчивая тягучая боль между ног не давала ему покоя. В попытке принять более удобную позу, подросток начал ворочаться с боку на бок, путаясь в собственной одежде и одеяле, что, в конечном итоге, оказалось между его ног, немного облегчив давление узких брюк на возбуждение, которое Камило испытывал впервые в жизни. Вытащив из-под головы одну из подушек, мальчик обхватил её руками, сжимая ткань наволочки длинными смуглыми пальцами. Снова пытаясь улечься поудобнее, мальчик двинул узкими бедрами, и, вдруг, распахнул глаза, шумно вдохнув ртом воздух. Странное, но приятное ощущение пронзило его тело, и он, сцепив свои тонкие, почти что девчачьи, щиколотки, снова плавно двинул бедрами, отчего узел в низу живота отозвался вспышкой тепла, что щекотало нервные окончания по всему телу. Уткнувшись лицом в мягкую подушку, которая поглощала неровное дыхание и тихие несдержанные стоны, подросток продолжил медленно двигать бедрами, ведь это приносило сладострастное, и всё же мучительное кратковременное облегчение. Но этого было мало. Камило кусал нижнюю губу, перед глазами вспышками проносились воспоминания: не слишком полные приоткрытые губы, вздымающаяся под мокрой блузкой грудь, покачивающиеся, в попытке удержать равновесие, бедра, по внутренней стороне которых стекали капли озерной воды, а боль, вязкая, как смола, лишь на мгновение перетекавшая в странное приятное ощущение, всё не утихала. Левая рука проскользнула под подушкой, дрожащие пальцы нащупали пуговицу, затем язычок молнии и потянули её вниз, а вслед за ней подцепили ткань брюк вместе с нижним бельем и потянули её вниз. Прохлада ночного воздуха коснулась горячей смуглой кожи, рука вернулась на место, сильнее сжимаясь в кулак на уголке подушки, плавные движения бедер стали отрывистыми, резкими, горячая нежная плоть терлась о ткань одеяла, причиняя больше боли, чем наслаждения. Камило то жмурился, то снова открывал глаза, и тут его взор зацепился за его же руку, что покоилась на подушке, и, вдруг, его кисть начала непроизвольно меняться, в темноте, поначалу, мальчику было сложно различить, образ чьей кисти приняла его собственная, но стоило ему сфокусировать взгляд, он понял. Тоненькая полоска света луны, проникавшая сквозь неплотно задернутые шторы, скользила по светлой коже маленькой ладони, которая принадлежала Аксель. Руки девушки он видел часто, когда подолгу проводил время на кухне пекарни, следя за её движениями, он отлично рассмотрел её руки и знал их почти до мельчайших деталей. Рука подростка сама перевоплотилась отдельно от остального тела, он бессознательно сделал это, ведь на уме у него в тот момент были всего две вещи: девушка, которую он любил, и агония, которую он хотел хоть как-то прекратить. Снова вытащив левую руку из-под подушки, Камило приложил свою ладонь к ладони Аксель, её рука была такой маленькой по сравнению с его собственной, и ощущалась совсем иначе, хотя это всё ещё была его ладонь. Сглотнув, мальчик поднес правую руку к своему лицу, слабо коснувшись чужими пальцами пересохших губ, провел ими по щеке и влажным от пота волосам. Оливковые глаза забегали по окружающему пространству, заблестев, рука сползла вниз и нерешительно, но несдержанно обхватила возбужденный орган, выбив из подростка стон, который был громче, чем все предыдущие. Зажмурившись, мальчик расцепил пальцы, обхватил ими край желтого пончо, в котором было невыносимо жарко, но его уже не было времени и смысла снимать, потянули его вверх и легонько протолкнули между зубов, которые Камило стиснул, шумно вдохнув носом. Рука, так и не принявшая своё прежнее обличье, вернулась на место и начала двигаться, принося подростку легкое облегчение, недостаточное, чтобы принести парнишке покой. Он толком не понимал, что делал, лишь хотел, чтобы эта пытка с горьким, от боли, и сладким, от мыслей об Аксель, привкусом закончилась. Время тянулось мучительно медленно, хотя на деле прошло всего несколько минут, но всё же неумелые, смущающие, даже какие-то постыдные движения чужой, и в то же время его собственной, руки принесли ему облегчение вместе с резким падением в пропасть, такую же глубокую и темную, как та, что была между ним и его возлюбленной. Несколько горячих слезинок впитались в ткань простыни, последние хаотичные мысли о том, как сильно он любит Аксель, как сильно он её хочет, как сильно хочет быть с ней, но не может, и как сильно его всё это бесит, пронеслись в голове Камило, прежде чем он, будучи совсем без сил, отключился.       На следующее утро мальчик проснулся от будильника совершенно не выспавшийся и злой, как черт. После первой в своей жизни мастурбации в полубессознательном состоянии с непрямым привлечением Аксель он чувствовал себя отвратительно. Он злился на всё и всех, на весь мир, на себя, и на неё тоже. Приняв душ и переодевшись, подросток спустился вниз, намереваясь прошмыгнуть на кухню до завтрака и перекусить чем-нибудь, ощущая зверский голод. И, к его удивлению, в столовой сидела Исабела вместе с Аксель, та, похоже, принесла семье свежую выпечку к завтраку, о чем свидетельствовала корзинка, стоявшая на столе. Фабиана нигде не было видно, к облегчению Камило, и он тихо прошмыгнул к арке, что служила входом в столовую, и спрятался за ней, намереваясь подслушать, даже не зная, зачем, лишь бы подслушать, о чем говорят подруги. Девушки вели непринужденный разговор в духе «а если бы да кабы» о дарах семьи Мадригаль, в связи с чем, подростку было неясно, но тут Исабела, вдруг, с необычайным теплом сказала, что Аксель ей как сестра и поинтересовалась, какой, как она думает, был бы у неё дар, если бы та была членом их семьи. Девушка тихо рассмеялась, но ответить не успела, откуда-то сверху донёсся голос Джульеты, она зачем-то звала старшую дочь к себе в комнату. Послышался скрип стула о кафельный пол, заклинательница растений сказала, что скоро вернется, и быстрым шагом направилась к лестнице, пройдя мимо кузена, что вжался в стену, надеясь, что его не заметят. Как только до ушей мальчика долетел тихий хлопок двери, он сделал пару шагов к столовой, и, прислонившись плечом к вертикальной опоре арки, развернулся, оказавшись в проходе и скрестив руки на груди. Аксель сидела на желтом деревянном стуле, обводя кончиком указательного пальца узоры на пустой чайной чашке, и она бы даже не заметила Камило, если бы ему хватило мозгов просто уйти и не подать голос: — Не было бы у тебя никакого дара. — Что? — переспросила девушка, повернув голову к источнику голоса. — Говорю: у тебя не было бы дара. Ты ничего такого не умеешь. Ничем не выделяешься. Ты не особенная, — парнишка врал, бессовестно, нагло и очень грубо врал ей и самому себе, будто за него говорило его злобное альтер-эго.       Повисла пауза. Тишина в тот момент словно приобрела свой цвет, вкус и запах, пока её не нарушила Аксель, повернув к мальчику корпус: — Камило, напомни-ка мне, какой там у тебя дар? Ты принимаешь облик других людей? — Ну да, и что? — подросток оттолкнулся плечом от опоры арки и широкими медленными шагами устремился к столу. — А ты не задумывался, почему у тебя именно такой дар? — девушка говорила спокойно, провожая мальчика взглядом и поворачиваясь вслед за ним по мере того, как он приближался к ней, находясь по ту сторону стола. — А ты, что ли, самая умная и знаешь? — с издевкой поинтересовался Камило, вальяжно усевшись на стул напротив Аксель.       Помолчав несколько секунд, девушка поднялась со своего стула, уперевшись широко расставленными ладонями в поверхность стола, что медленно проскользнули вперед, и наклонилась, нависая над подростком и смотря ему прямо в глаза: — Может, у тебя именно такой дар, потому что настоящий ты никому не нужен?       Снова повисла пауза, и в этот раз она была гораздо тяжелее и напряжённее предыдущей. Камило был шокирован, но старался не подавать виду, он никак не ожидал такого ответа, потому что ещё не знал, что язык оскорбленной женщины бывает хлестким, словно плеть. — Сейчас ты, возможно, в это не веришь, но только потому что ещё не успел обдумать эту мысль. А когда обдумаешь, ты поверишь. И будешь рыдать всю ночь напролет, думая о том, что действительно можешь быть нужен только тогда, когда ты кто-то другой. И завтра ты будешь спрашивать у всех, действительно ли это так, и все тебе ответят, что это не правда, но, возможно, соврут из вежливости. Через какое-то время ты перестанешь всё время думать о том, что настоящий ты никому не нужен, возможно, даже перестанешь в это верить, но глубоко внутри навсегда останется зерно сомнения, и оно не даст тебе покоя, - говоря, Аксель, почти не мигая, смотрела на подростка в упор, её голос был ровным и спокойным, она говорила, не задумываясь о последствиях, ведь Камило в своё время не задумывался, а ей невероятно осточертело его хамское поведение и совершенно незаслуженное ею ужасное отношение.       Закончив, девушка выпрямилась и направилась к выходу из столовой, стуча по плиточному полу подошвой своих низких кожаных сапог. Вскоре тихо хлопнула дверь Каситы, которая даже не шелохнулась, когда Аксель вела свой монолог, похоже, она знала о выходках мальчика и сочувствовала девушке, раз ничего не сделала. Исабела вернулась в столовую через несколько минут и удивленно спросила у кузена, куда подевалась её подруга. Камило, все это время растерянно пялившийся в пустоту, несколько раз моргнул и сказал, что той нужно было вернуться в пекарню, и она ушла, передав извинения. Девушка понимающе пожала плечами и ушла в кухню, намереваясь начать готовить завтрак. А подросток, в свою очередь, встал и медленно направился наверх, в свою комнату. В тот момент мальчик впервые за более, чем полгода, задумался о последствиях своих действий, осознав, что из-за своего длинного языка и глупости может потерять свою любовь навсегда.