Белый ворон

      Рассеянно смазав с загорелого лба выступившие бисеринки холодного пота куском грубой мешковины, Бернт, то и дело болезненно подпрыгивая на передке деревянной телеги — дорога по направлению к Бренне стала уж слишком ухабистой — тихонько потянул на себя поводья упряжки, заставляя запряженную в повозку коренастую пегую лошадь замедлить темп.       Решение это, признаться, далось ему с некоторым трудом: нужно было спешить — чем раньше он окажется в городе, тем лучше, но вот уже какой час поедом его евшая ноющая боль в пояснице взяла вверх.       Раздраженно потирая свободной рукой больное место сквозь холщовую ткань рубахи — угораздило же его накануне с крыши сарая свалиться — мужчина мрачно подытожил для себя, что годы начали брать свое, и в свои сорок лет он был далеко уже не так хорошо приспособлен к долгим изнурительным поездкам на постоянно трясущейся повозке, как в молодости.       Ну, ничего, даст бог, после посещения ярмарки в этом году ему больше не придется пересекать столь длительные расстояния как минимум месяца три — пока не наступит пора урожая, а там, глядишь, и спина уже будет в полном порядке.       А если повезет…       Бернт украдкой зыркнул через плечо, прямо на с виду мирно спящего на мешках с сеном единственного пассажира, прикрытого до подбородка куском прохудившейся рогожи перед тем, как продолжить мысль — …если повезет, за Финна он выручит достаточно денег для того, чтобы спокойно продержаться вместе с дочкой до самой зимы.       Глядишь, к празднованию солнечного солнцестояния даже новое платье для Греты удастся раздобыть…       Мужчина вновь перевел взгляд с узкой вытоптанной проселочной дороги перед собой на уже давно находящегося без сознания юношу — густые волнистые светло-каштановые, с рыжинкой волосы до плеч, тонкие черты лица и гладкий подбородок, и не думавший с возрастом покрываться подростковым пушком…       Даже общий болезненный вид из-за слабого здоровья и постоянного недоедания только еще больше шарма ему придавал, в лучах заходящего летнего солнца он казался очень хрупким, почти прозрачным. Тьфу ты, не мужик — а девица, спросонья так и не различишь совсем. Не зря по семейным преданиям их род когда-то с альвами породнился — в жилах Монссонов явно текла не только человеческая кровь, вот и племянник писанным красавцем уродился — даром, что тьмою порченный…       Бернт неожиданно для себя зашелся сухим продолжительным кашлем — неужто еще и хворь какую подхватил, Аудунар ее подери. Нет-нет, да такая перхота иногда налетает — словно горло изнутри коршун когтями яростно терзает, вроде и к деревенскому знахарю ходил даже — тот только руками развел да порошочки свои горькие выписал, была бы с ними Ингрид, в миг любой недуг вылечила бы…       Воспоминания о безвременно почившей сестре вновь привели Бернта в мрачное состояние духа, теперь к раздражающему ощущению неудобства стали перемешиваться и неуютные нотки старательно подавляемой вины.       Сестру, в отличии от убившего ее при рождении отродья он все же любил, любил достаточно, чтобы все эти восемнадцать лет за племянником приглядывать, даже несмотря на то, что с рождения слабому и болезненному мальчишке пророчили и до совершеннолетия не дожить.       Признаться, Бернт и сам надеялся на такой исход — и обещание данное Ингрид выполнил, и от лишнего рта избавился, только вот хилый на вид ребенок обладал, вероятно, достаточной волей к жизни, чтобы, словно захудалый росток сорной травы в лесу, тянущийся к скрытому за густой листвой деревьев солнцу, дожить до сегодняшнего дня.       Мужчина поморщился, мысленно уговаривая дух сестры упокоиться с миром, ведь обещание Финна вырастить до совершеннолетия он выполнил, а дальше уж пусть сам крутиться, глядишь, какой лэрд богатый иль купец зажиточный на него глаз положит — жить будет лучше, чем они с Гретой. К работе-то хиляк не приспособлен, сколько бы не старался — только мешок с сеном поднимет — уже задыхается, лицо белеет, в обморок падает, никакой пользы двору, нахлебник, одним словом.       Да и прошлый год выдался на редкость неурожайным, припасы кое как до начала лета удалось растянуть, в этом месяце им едва хватило остатков репы да заплесневелой пшеницы, чтобы от голода втроем не сдохнуть.       Еще и этот запрет на охоту в Моркинбаркском лесу по приказу Эрла Виклунда под предлогом возросшей численности племени лесных гоблинов — которых, кстати, ни один деревенский лет пять уже не видал после последнего истребления онных королевскими охотниками из Фалькенвида… Одним словом, причин для того, чтобы племянничка продать на ярмарке, как скотину бессловесную первому, кто денег предложит, старший Монссон находил для себя достаточно. Сделка с собственной совестью перед лицом голодной мучительной смерти далась ему, прямо скажем, довольно легко.       Телегу снова сильно тряхнуло — после долгого подъема в гору повозка резко ухнула с холма, погоняя и без того ускорившуюся испуганно ржащую лошадь, и до этого погруженного в свои мысли Бернта от неожиданности чуть с передок не скинуло.        — Тпру, Сольвейг, да тише ты, бестолочь сивая! Натянув на себя поводья, мужчина, едва удержавшись на трясущейся жалобно скрипящей под ним повозке, кое-как заставил строптивое животное замедлить бег чуть ли не до шага.        — Эх ты, пегашка моя резвая, — мужчина, подавшись вперед, примирительно похлопал лошадь по рябому часто вздымающемуся при каждом вдохе крутому боку.       Успокоив молодую кобылку, Бернт наконец-то обратил свое внимание на с каждой пройденной милей приближающийся высокий частокол, со всех сторон окружающий находящуюся на пути к Бренне деревеньку под названием Лунд.       Почти у самой линии горизонта кажущиеся бесконечными поля наконец-то начали перемежаться отдельными редкими островками широколиственных деревьев, плавно переходя в опушку простирающего на многие сотни и тысячи миль Моркинбаркского леса, уже при одном виде которой у мужчины засосало под ложечкой. Место это было известно своей дурной славой на все королевство, в его сумрачных глубинах и без гоблинов до сих пор было достаточно диких тварей, готовых полакомиться свежей человечиной.       На устах скальдов и менестрелей все еще жив был печальный сказ о том, как один из королей золотых времен, Люкке Хейдрек, вознамерился уничтожить проклятый лес, приказав своим воеводам спалить чащу дотла, пока от нее не останется лишь зола. Да только стоило огню коснуться лесной опушки, как от пылающих деревьев вместе с густым черным дымом начал распространяться пагубный смрад, разъедающий плоть, косивший все живое без разбора, и он не поднимался вверх, а медленно полз по земле едким зеленовато-мглистым туманом, словно одушевленный, протягивая свои эфемерные пальцы ко всему, в чем дышал божественный свет Аудунара.       Столкнувшись с мороком, Люкке все же выжил, да только стал он немощен и слеп, и до самой старости боялся любого шороха, а на смертном одре так и вовсе признался, что в тот день слышал, как деревья стонут от боли, взывая к чему-то или кому-то, человеческому разуму непостижимому. А лес с тех пор и повелось называть Моркинбаркским — «Гнилая кора» на старом наречии.       Вот и Бернт, памятуя и о старых небылицах, и о свежих слухах, от души надеялся, что ему без крайней нужды никогда не придется переступать границы этого таинственного места. До Бренны вели две дороги — напрямую, сквозь самую узкую часть леса, и в окружную — огибая опушку и делая большой крюк через реку Гьёлль — за относительную безопасность во время всего путешествия путникам приходилось платить своим временем.       Так и Монссон старший благоразумно избрал длинный извилистый путь в качестве способа добраться до Бренны. Оставалось только надеяться, что вытяжка из корня дурман-травы, еле выторгованная у жадного знахаря, будет действовать еще хотя бы до завтрашнего утра, и племянничек проспит все время пути, как младенец.       Не то, чтобы Финн, крепко связанный и беспомощный, словно кутенок новорожденный, мог что-то противопоставить рослому мужчине в самом расцвете сил, пусть даже с больной спиной — Бернту так было бы банально проще. Не видеть укора в зеленовато-карих глазах — прям как у Ингрид, не слышать справедливых обвинений, высказанных дрожащим от страха голосом, от которого в груди просыпается ноющая боль.       У него ведь тоже было сердце, не из железа выкован — из плоти и крови, он, в сущности, поступал так только из любви — из любви к любимой дочери, которая всегда была самой важной частью его жизни.       Между чахоточным племянником, за всю свою жизнь до этого момента не принесшего их семье никакой пользы — одни убытки, и Гретой, столь же красивой и, самое главное — здоровой, способной нарожать сотню сыновей своему будущему мужу, возможно даже какому-нибудь баронету или джентри Бернт уверенно выбирал дщерь чресел своих. А место при благородном сэре и для старого заботливого папаши найдется.

***

      Широко зевнув — за весь этот на редкость жаркий день мимо охраняющего южные ворота Олафа Хольма разве что муха лениво прожужжала, разомлевший на солнцепеке одинокий стражник почти всем своим весом оперся на обух воткнутого подтоком в землю бердыша.       Вспотевшее под длинной — почти до колен — плотной стёганкой немытое тело чесалось нестерпимо, хотелось хотя бы ненадолго скинуть с себя тканевый доспех, оставшись в одной льняной тунике, да только глубокий шрам на правом предплечье от шальной разбойничьей стрелы до сих пор напоминал стражнику о себе, приводя его к мысли, что лучше уж от пота насквозь промокнуть, но остаться в живых, нежели лечь в могилу свеженьким и пахнущим одуванчиками.       Как знать — Олаф бросил в сторону опушки леса опасливый взгляд — может был правдой рассказ хромой на одну ногу сгорбленной старухи-травницы Эббы, порой собирающей в чаще целебные коренья, о том, что она как-то раз видела ворона о четырех лапах размером с крупную собаку.       Голова — птичья, черными перьями покрытая, тело и задние лапы с длинным пушистым хвостом — волчьи, а лапы передние — сложенные, словно у мыши летучей, крылья, только в отличии от последней на месте сгиба у зверя имелись дополнительные пальцы, заканчивающиеся длинными изогнутыми когтями наподобие ястребиных.       Детей Вальравна так близко к человеческому жилью увидеть — ой, не к добру, видать не зря старики шепчутся, что после неурожайного года беде быть — чудища лесные покидают свои привычные места обитания в глуши в поисках пропитания.       Похолодевшие от одной этой мысли пальцы за ободрением машинально потянулись к привязанной к поясу талисману: черной ленте, вышитой узором из лиловых цветов. Что за растение было изображено на льняной ткани с таким искусством — Олаф и знать не знал, да и не нужно было — главное, чтобы ведьма Кьётви свое слово сдержала, и Лунд вместе со всеми его жителями несчастья обошли стороной.       Разгладив испещренный морщинами беспокойства низкий лоб, Хольм, в миг вернувший себе былое благостное расположение духа, наконец-то был избавлен от скуки: через открытые ворота со стороны деревни, залихватски цокая копытами, его миновала серая в яблоках кобылка, остановившись ровно так, чтобы простая крестьянская телега, в которую она была запряжена, оказалась вместе с ее пассажирами прямо напротив стражника.        — Куда путь держишь, добрый человек?       Поглаживая свободной рукой рыжую густую бороду обратился Олаф к сидящему на передках мужику, внутренне отмечая видимую невооруженным взглядом истощенность собеседника — впалые щеки, выделяющие и без того острые скулы, темные круги под глубоко посаженными темно-зелеными глазами, лихорадочно сияющими из-под кустистых русых бровей словно два круглых змеевика.        — Да вот, в Бренну на торговую ярмарку собрался… Вместе с племянником.       Последняя поспешная фраза, брошенная как-то невпопад, заставила стражника обратить более пристальное внимание на лежащего в телеге юношу — уж больно крепко он спал, но расспрашивать возчика дальше Олаф стал — мальчонка был как две капли воды похож на своего дядю, а в дела семейные стражнику лезть было не за чем.        — Это на ту, которая завтра в полдень начнется, а? Боюсь, не повезло вам… Весна выдалась жаркая — весь снег на верхушках Модсогнира раньше времени потаял да вместе с горными реками прямо в долину-то и спустился, влившись в доселе спокойную Гьёлль ну и… Вышла из берегов, река-то, и мост с собой ниже по течению унесла — придется крюк делать до самого Веллира, только там теперь и можно на другой берег перебраться.       — Еще почти три дня пути…       Судя по ставшему почти замогильным обреченному голосу возницы, вопрос обязательно попадания на ярмарку для него стоял как нельзя остро. Проследив за тем, как собеседник обратил свой отчаянный взор в сторону узкой уходящей в лес тропы, на которой едва-едва могла поместиться телега, Олаф незамедлительно предостерег незадачливого мужика:       — Не стоит тебе этого делать, добрый человек, в Веллире за переправу с тебя возьмут пару медяков, а чтобы из леса выбраться тебе, может статься, придется заплатить гораздо дороже. Время сейчас неспокойное, ехал бы ты…       Возничий ему и договорить-то не дал, отрицательно помотав головой — тому, у кого нет ничего за душой, остается надеяться только на удачу. Дальше — больше, резко оборвав собеседника, мужик и сам зачастил, словно не его, Олафа, а себя самого пытаясь убедить в чем-то:       — Что-то ты мне, «добрый человек», брехать вздумал, будто я не слышал, как ваши охотнички у таверны пестрой шкурой красноспинного марала хвалились, а бабы им вторили, что нынче земляника уродилась — загляденье просто. Ходят, значит, люди в лес-то, и ничего.       «Так-то местные», — хотел было возразить ему Олаф, но прикусил язык на полуслове, предпочтя разумно промолчать, вместо этого сделав последнюю попытку образумить взъерепенившегося возчика:       — Ну хоть оберег взял бы, говорят, любую встречную мару отпугнёт одним видом…       Сердобольный стражник даже потянулся было к поясу — отвязывать черную ленту, но неблагодарный мужик только на землю ему под ноги смачно сплюнул:       — Тьфу ты, еще и погань языческую мне всучить пытаешься, а сам-то «добрый человек, добрый человек»! Я то человек добрый, светлый — Аудунар меня от всякой пакости защитит, а вот ты, поди, каждое утро с копчика вороньи перья выщипываешь.       У Хольма от слов таких от злости аж челюсти заскрипели, вон даже желвак на щеке вздулся от напряжения — вот и помогай после этого людям.       — Ехал бы ты отсюда, паскуда псоватый.       Вот и поговорили.       Одним движением выдернув бердыш из земли, стражник, выпрямившись, удобно пристроил оружие на правом плече, отводя ставший холодно-отстраненным взгляд от медленно отъезжающей в сторону леса скрипящей на каждом повороте телеге.       Неожиданно сменивший свое направление усилившийся ветер, дующий теперь со стороны леса, вместе с холодящей кожу сиюминутной прохладой принес с собой едва заметный душный плесневелый запашок гнили, от которого у Олафа разом едко защипало в носу.       Смежив веки, одними губами повторил он, словно заклятье, то, что ему когда-то говорила бабушка темными зимними вечерами у жарко пылающего очага, когда нет-нет, но послышится где-то далеко, за ободряющими стенами дома, за глухим частоколом, гавкающе-ухающий крик соведя-шатуна, от которого кровь в жилах стыла. «Севером правят темные боги».

***

      Со всех сторон его окружала теплая, влажная тьма, мерно, волнами в такт сердцебиению, омывая его нагое, свернувшееся в позе эмбриона тщедушное тело.       Он не мог пошевелить и пальцем, не мог даже вздохнуть, словно застыв во времени, как окаменевшая мушка в янтаре, однажды найденная им на дне горного ручья… Сколько это продлилось? Дни, быть может, годы?       Но вот произошло доселе невиданное — весь его маленький мир, жалобно затрещав, раскололся по швам, и его бессильное тело, разрывая окружавший его студенистый кокон, неловко рухнуло на орошенный свежей кровью заледенелый снег.       Его кровью — с все нарастающим ужасом Финн начал осознавать, что его еще не до конца сформировавшаяся оболочка была разорвана ровнёхонько пополам — тонкие ножки так и остались плавать в мутной кроваво жёлтой жиже гнилостного оттенка, наполняющей нижнюю часть разломанной скорлупы огромного яйца. Он даже сделал неуверенную попытку проползти на руках вперед, волоча за собой стремительно раздувающиеся на воздухе вывалившиеся наружу кишки, ловя носом тошнотворный кисловато-железистый запах оголенных внутренностей, но наступившая на его спину тяжелая четырехпалая лапа не позволила ему это сделать.       Острые когти, с легкостью рассекая тонкую кожу, глубоко погрузились в податливую плоть, словно раскаленные ножи в масло, заставив Финна впервые истошно, во все легкие завопить от теперь переполняющей каждую его клеточку доселе невиданной агонии — до этого от сильного шока боли он не ощущал.       — Гляди-ка, а этот совсем негодный уродился, не птенец, а обрубок. Долго не продержится. Обрубок-обрубок, кра.       Скрипучий голос, сопровождавшийся странным пощёлкиванием при каждой паузе, явно не принадлежал человеку — это Финн мог уразуметь даже сквозь плотную пелену застилающей красным глаза муки, которую только едва-едва мог успокоить жуткий, пробирающий до костей холод.       Ему оставалось только надеяться, что онемение от обморожения скоро возьмет над его агонизирующим телом верх и он сможет спокойно навсегда уснуть. Уснуть…       Что-то маленькое и мягкое прыгнуло ему на голову, сквозь волосы больно царапая когтистыми лапками затылок.       — Глупый заморыш сам из недобрых рук яд принял — кормить ему теперь своими соками корни ясеня, цвирк-цвирк.       Пушистый хвост насмешливо скользнул по его заиндевевшей щеке, причиняя дополнительную боль — прикосновение жестких волосков ощущалось так, будто в кожу единовременно сотня острых иголок вонзились. Вместе с этой неприкрытой издевкой в юноше начала просыпаться затаенная обида на собственную судьбу: неужто ему суждено вот так вот глупо умереть, толком еще не пожив? Умереть, так и не сумев посмотреть в лицо своей смерти?       Покоившаяся на обжигающе-стылом снегу рука сжалась в кулак, и, сделав над собой колоссальное усилие, Финн смог кое-как приподнялся на локтях, мотая головой так, чтобы назойливое писклявое существо свалилось с его макушки, но все было тщетно.       Крупная белка необычного окраса — только одна красная полоска вдоль спины от носа и до кончика хвоста выделялась на ее серебристой шкурке, никак не давала себя скинуть, вцепившись в густые волосы юноши всеми четырьмя лапками, между которыми виднелись складки кожи, помогающие грызуну недолго парить, прыгая с дерева на дерево.       — Смотрите, смотрите, обрубок еще не сдался, цвирк-цвирк, да только кто ему теперь поможет? Живым нерожденному судьбы не…       Слабеющими зябкими пальцами нащупав сползший к его его уху — чтоб слышно было громче — пушистый комок, Финн, собрав все оставшиеся у него силы, запустил сопротивляющуюся белку куда подальше, с мясом при этом отодрав ее от себя.       Грызун, впрочем, не растерялся, вовремя раскрыв в полете покрытую шерстью перепонку, он плавно спланировал прямо на косматую голову выступившего из окружающей их непроницаемой снежной бури огромного белого волка.       Разверзлась бездонная темная пасть, усеянная белыми обоюдоострыми, словно вершины Модсогнира в безлунную январскую ночь, зубами, и вместо гнилостного влажного теплого дыхания зверя в лицо Финна пахнуло порывом студеного северного ветра, от которого длинные ресницы его, брови густые покрылись слоем ломкого инея.       — Что скажешь, дитя? Закатим ли мы сегодня небывалое пиршество — или отдадим тебя на съедение корням?       Юноша не знал, как ответить ему на эту загадку, и потому, на последнем, застрявшим комом в горле дыхании синюшными губами лишь едва пробормотал:       — Я хочу жить.       — Да будет так — и помни, дитя — духи лишь раз оказывают подобную милость.       Из тьмы, внемля этому приглашению, разом кинулись на его тощее тело сонмы существ, и принялись рвать на части и без того истерзанную плоть. Наспех жевать, громко чавкая, сглатывая отдельные куски целиком, роняя слюну…       Пока правый глаз, вырванный из глазницы острым крючковатым ястребиным клювом, мог еще видеть, Финн отрешенно заметил, как горбатый щетинистый кабан с одним сломанным бивнем торжественно преподнес волку правую ногу юноши, как белка спикировала вниз, и, усевшись прямо на угощенье, успела урвать несколько крупных кусков мяса, набив им себе ставшие пухлыми щеки перед тем, как большая пушистая белая лапа бесцеремонно согнала ее прочь.       А потом — вновь воцарилась темнота, когда птица, довольно щелкнув клювом, лопнула глаз, словно мыльный пузырь, с удовольствием сглатывая его жидкое содержимое.       Только в этот раз мрак беспамятства лишь ненадолго смежил веки Финна своей нежной рукой — боль вернулась снова, вместе с тем, как первый зверь, вновь войдя в круг, исторг на окровавленный снег содержимое своего желудка.       Кусок за куском, юношу собирали заново, скрепляя плоть живительной слюной, соединяя кости, сшивая куски кожи, словно одеяло лоскутное, набивая искореженные внутренности ледяным снегом, и все это — через страдание настолько неописуемо глубокое, что Финн не раз и не два уже мог бы пожалеть о сделанном выборе, все еще сохраняй он ясный разум.       Не видел он и того, как, вслед за последней частицей его оболочки — мизинцем, пристроенным на свое привычное место благородным круторогим оленем с белой шкурой, обступившие его недвижимое тело плотным кольцом звери наконец расступились, и вперед, мерно покачивая головой, вышла большая безрогая корова.       Все, что Финн ощутил перед тем, как открыть глаза — теплое дыхание ранней весны и влажность широкого мягкого языка на своем лице.

***

      Болезненно вскрикнув от кажущегося таким реальным кошмара, юноша, наконец-то пробудившись, распахнул заспанные глаза, одновременно с этим попытавшись сесть — что, впрочем, не слишком-то ему удалось — туго связанные руки и ноги не позволили этого сделать.       Только рогожка с часто вздымающейся худой груди на дно телеги соскользнула.       — Да тише ты, дурень, я чуть богам душу не отдал, нашел, где кричать…       На лицо Финна легла горячая мозолистая ладонь, не давая юноше больше и слова сказать — Бернт, не теряя времени, соорудив из мешковины подобие кляпа, заткнул им рот слабо сопротивляющегося племянника.       Юноше и оставалась только злобно зыркать на явно не желающего ему добра — прям как белка во сне говорила — родственника. Почему дядя так поступал с ним? И куда его вез? А кстати…       Финн лишь сейчас додумался оглядеться по сторонам, и сделанные им выводы его далеко не порадовали: с обеих сторон повозку окружали плотно прилегающие друг к другу, покрытые островками пестрого мха мощные стволы высоких деревьев, чьи могучие зеленые густые кроны образовали над ними непроницаемый для лучей солнца полог, который под порывами легкого свежего ветра напоминал ритмично колышущиеся морские волны.       В притихшем лесу царил таинственный полумрак — только шелест листвы, тяжелое дыхание Бернта, внезапно перешедшее в сухой кашель, да тихое беспокойное ржание кобылки и достигали слуха Финна. А еще — звук собственного сердца, бьющегося в груди набатом. Стоило юноше заметить этот ускоряющийся темп, как от ставшего оглушающим мерного стука заложило уши.       Воздуха в легких стало решительно не хватать, картинка окружающего мира перед глазами начала плыть, покрываясь яркими пятнами. С горем пополам Финн, усилием воли заставляя себя остаться в сознании, глубоко засопел носом, жадно втягивая в грудь живительный ускользающий вдох.       Внезапная острая боль в районе лодыжки заставила его опустить глаза вниз — на внутренней стороне правой ступни рваными краями зияла небольшая обильно кровоточащая рана, по виду оставленная зубами какого-то мелкого грызуна. Белки.       Вздрогнув, юноша вновь на радостях чуть было не хлопнулся в обморок. Тяжелое осознание, что его недавний кошмар был не сном, а явью, ударило его по темечку обухом увесистого топора, вцепилось, раздвигая ребра, птичьей когтистой лапой в замершее от страха сердце.       От отупляющего оцепенения его пробудили две вещи: то, что, хорошенько откашлявшись, дядя вновь решил подать голос:       — Если сопротивляться не будешь, и тихо до Бренны просидишь — нам обоим услугу окажешь, а если против меня пойти вздумаешь — так я тебя, дохляка, одной рукой придушу и под деревом закопаю — вот и делу конец, сечешь?       И то, что, даже после того, как Финн услышал столь неприкрытую угрозу, слетевшую с уст Брента, давало ему надежду. Под не по размеру просторной шерстяной рубахой — уж больно юноша был худ, где-то в районе впалого живота шевельнулся до этого не замеченный им до щекотного пушистый теплый комочек.       По всему телу пробежало стадо мурашек, когда зверек, цепко хватаясь всеми четырьмя лапками за бледную кожу юноши, ловко вскарабкался к нему на плечо, подобравшись к самому уху.       Бросив в сторону все еще ворчащего что-то себе под нос родственничка опасливый взгляд — заметил ли, Финн попытался одними глазами указать белке на связывающие его ноги путы, и даже почти преуспел в этом: смышленый грызун, проследив за линией взгляда юноши, проворно сбежал прямо к его ступням.       Только вместо того, чтобы обратить внимание на пеньковую веревку, зверек придвинулся ближе к ране от собственных зубов, на глазах у Финна вытащив из защечного мешка отвратительно выглядящий обслюнявленный окровавленный темный кусочек мяса с кожей. Вероятно, именно за этим летяга и увязался за парнем: вернуть плоть на место.       Юноша протестующе замычал — так тихо, как только мог, и на его счастье уставший за долгий день пути Бернт этого не заметил.       Грызун тотчас же остановился, вопросительно наклонив голову на бок, изредка подергивая в воздухе оттопыренным пушистым хвостом. Финн в отчаянии дернул ногой — веревка глубоко впилась при этом в лодыжку, от боли он аж кляп сильнее прикусил, зато зверек наконец-то заметил его потуги:       — Вкусное мясо за помощь, цвирк-цвирк.       Писклявый насмешливый голосок прозвучал прямо в его голове, и Финну оставалось только кивнуть — острые, как бритва, белые зубки взялись за дело, аккуратно перегрызая плотную бечевку за считанные секунды. Юноша облегченно выдохнул носом, ощутив, как путы легко соскользнули с его лодыжек на покрытое тонким слоем сена скрипящее дно телеги.       Белка вновь оказалась у него на плече, вот только на мысленный вопрос Финна — «А руки?» лишь зло посмеялась над ним:       — Одна жертва — одна услуга, мертвым рожденный. Бе-е-едненький птенчик — глазки ворон склевал, слабе-е-енький птенчик — клюв кишки разодрал…       Но, вопреки своим словам, с кляпом справиться летяга таки помогла, правда не без злого умысла. Стоило комку обслюнявленной ткани шлепнуться на колени Финна, как грызун без лишнего промедления всей своей тщедушной тушкой нырнул прямо в открытый от удивления рот юноши, распирая и расцарапывая нежные стенки горла в кровь, опускаясь все ниже по пищеводу.       До смерти ужасающее ощущение шевелящегося живого комочка плоти внутри исчезло только тогда, когда, предположительно, достигло входа в желудок. Болезненно, до слез из глаз, до крови из яростно прикушенной губы давя в себе удушающий кашель — только бы не всполошить Бернта, Финн старательно пытался отогнать от себя даже самые мелкие крупицы воспоминаний о том, как влажная от слюней шерсть щекотала его горло изнутри.       А времени на волнения, между тем, уже не было — дядя, все же учуявший, что что-то идет не так, вновь предупредительно зарычал через плечо в сторону племянника:       — Смирно сиди, сказано было, что всполошился, бестолочь, неужто сдохнуть пораньше захотел?       Пустые угрозы, осознал для себя юноша, хотел бы избавиться — давно уже бы это провернул, но — нет, везет его, не пойми куда, значит, нужен он был дядюшке исключительно живым. А вот избить мог — следовательно, действовать надо было хитрее.       С другой стороны — напоить чем-то ядовитым племянника Бернт не испугался — Финн от этого пойла чуть в ящик не сыграл… Не сыграл ли? Как не крути, вся эта история с кошмаром, где он видел белого волка, а потом его на части растерзали… Что было бы, откажись юноша от своего желания жить дальше?       Парень зябко поежился, словно вновь ощутив на коже ледяное волчье дыхание. Выходит, он сегодня действительно умер — и вернулся обратно к жизни. Ни это ли — часть страшного наследия, наравне с безымянной хворью, терзающей тело, доставшегося ему от матери-целительницы?       Юноша наморщил лоб, силясь собрать воедино все жалкие обрывки сведений, известных ему о еще при его рождении умершей женщине, но сколько бы он не старался, цельной картины в голове все равно не выходило.       Мудро решив отложить все эти пока что бессмысленные рассуждения на потом, Финн принялся внимательно осматривать содержимое телеги, внутренне надеясь обнаружить где-нибудь в сене случайно затерявшееся лезвие от косы или черепок какой глиняный, чтобы избавиться от больно стягивающих запястья путы, но тщетно — кроме прохудившихся мешков соломы, на которых он лежал, куска рогожи да старой ржавой подковы и не было ничего.       Не беда — твердо решивший перестать плыть по течению реки жизни Финн — вон, куда его эта покорность судьбе завела, старался не отчаиваться, памятуя также о том, что третьего шанса на жизнь ему не будет дано. Прежде всего, чтобы привлекать к себе меньше внимания и выиграть время на раздумья, парень постарался накинуть рогожку себе на ноги — авось, Бернт погрызенных веревок не заметит, и перевернуться на другой бок, уткнувшись лицом в подрагивающий на ходу боковой борт повозки.       Задумчивый взор его остановился на видных сквозь щели неплотно прилегающих к друг другу досок проносящихся мимо стволах деревьев, ощетинившихся голыми обломанными ветками, словно иголками еж, покрытых потемневшей от времени почти черной узловатой корой — ясени и осины сменились пихтами, возвещая о том, что возница со своим незадачливым попутчиком находились уже в глубине леса.       Лучшего момента для того, чтобы сбежать, Финну вряд ли удалось бы найти — в его и без того хилом, изъеденном постоянным недоеданием теле итак не оставалось никаких сил, так еще и в желудке начало невыносимо громко урчать, того и гляди, совсем от слабости сознание потеряет. В эти секунды он даже и от проглоченной целиком белки не отказался бы.       — Чё, жрать захотелось-то, падаль неблагодарная, да только не в коня-то корм, не в коня-то! Хочешь, вон — сена пожуй, не жалко.       Нервно расхохотавшись — похоже, Бернт и сам с утра и хлебной крошки во рту не держал, что было неудивительно — в дырявых карманах Монссонов и медяка-то с месяц как не завалялось, возница грубым рывком заставил лошадь остановиться.       — А ты лежи, лежи, отдохни — путь до Бренны еще будет долгий. Все равно у меня воды только на одного себя и осталось.       И снова — истеричный смешок. Шорох неуклюже передвигаемых мешков с сеном, а потом — глухой бульк ходящей ходуном жидкости в полупустом кожаном мехе. Финн сжал зубы, притворившись спящим, стараясь не думать о вмиг пересохшей глотке — пусть себе пьет до дна, пусть — быстрее отлить захочет, а там… Побежит юноша на всех порах в лес, пятками сверкая, и будь что будет.       Лучше от когтей дикого зверя умереть, чем позволить Бернту совершить задуманное, чтобы он там себе не выдумал. Почему-то в том, что не отличавшийся отвагой дядя не захочет последовать за ним прямо в чащу, Финн был уверен. Не нужно было быть прозорливым человеком, чтобы заметить, как взрослый мужчина постоянно по сторонам озирался, словно прячущийся под кроватью от неведомого чудовища маленький мальчик, как у него поджилки тряслись, и при одном взгляде на лес на лице появлялось затравленное выражение испуганного ребенка.       Сам юноша хоть бурелома и побаивался, но ничуть не больше, чем большого города — и там и там его за каждым углом могли поджидать и предательство, и несправедливость, и смерть. Так пусть хоть он наконец сам начнет выбирать свой яд.       Утвердившись в этой мысли, Финн снова затаился, замерев, будто застывшая на ветке сова, пристально наблюдающая за снующей между полусгнившей коричневой листвой суетливой мышью, а ждать пришлось долго: юноша пару раз даже чуть взаправду не уснул, благо, участившийся кашель Бернта не позволил ему это сделать, снова и снова выводя его из состояния полудремы.       Наконец, как Финн и ожидал, дядю приперло отойти поссать, и, в который раз заставив Сольвейг остановиться, возчик соскочил с передок, пристраиваясь спиной к противоположному со стороны Финна боку:       — Промычи хоть, коли тоже слить хочешь, зассаная телега мне не к чему.       Резкий скрип телеги за плечом уже вывалившего хозяйство наружу мужика заставил того обернуться, но реакция его подвела. Юноша, чуть ли не кубарем свалившись с повозки — связанные за спиной руки сильно мешали подобным маневрам, уже переступил границы узкой тропинки.       Только бы он не последовал за мной, только бы… Стучала в его разом опустевшей голове единственная мысль — Финн прекрасно понимал, что если Бернт решит последовать за ним, шансов убежать от преследователя было бы почти никаких — от отчаянного бега в левом боку уже начало нещадно колоть.       Зайцем петляя между деревьями, от души надеясь не напороться впалым пузом на какую шальную ветку, огибая поваленные то тут, то там, полусгнившие стволы сосен, лежащие на укрытой одеялом из опавших иголок, поросшей зеленым мхом холодной земли, юноша уже едва ли дышал — воздуха не хватало, а глаза отчаянно слезились. А хуже всего, что где-то за спиной он уже отчетливо слышал тяжелую поступь увязавшегося за ним Бернта, бранящего племянника, на чем свет стоит.       — Стой, ублюдок, чтоб тебя линдворм раздавил, сто-о-ой, дерьма кусок, надо было тебя еще в младенчестве этими вот руками удавить — матереубийца… Убийца! Убью…       Подгоняемый полу безумными воплями Финн уже и сам не разбирал, куда бежит, он даже затормозить не успел, когда слишком поздно осознал, что оказался на краю глубокого пологого оврага. Земля ушла из-под ног, и юноша покатился по скользкому влажному мху прямо вниз, пока с размаха не шлепнулся задницей в беззаботно журчащий ледяной ручей — вода едва ли доходила ему до колен, ну хоть падение слегка смягчила.       — Ух я тебе задам, погоди только, высерок, спущусь сейчас…       Раздалось где-то у Финна над головой, а затем — звук поспешно удаляющихся шагов, похоже, попадать в овраг его путем преследователь не захотел. Юноше же лучше.       Связанные за спиной руки тут же неуклюже лихорадочно стали шарить по неглубокому дну речушки — для этого манёвра Финну пришлось дугой выгнуться, всем телом погружаясь в студеную воду. Наконец наткнувшись на что-то достаточно острое — обломок камня — юноша принялся изо все сил тереть узел веревки об его щербатую кромку, пока путы нехотя не начали ослаблять свою хватку. А дальше обретение свободы было делом плевым: больно выворачивая кисти рук и худые запястья, парень довольно ловко сумел вытянуть конечности из ослабевшего плена бечевки.       Бережно потирая затекшие ноющие запястья, Финн хотел было уже подняться на ноги, когда услышал совсем рядом с собой инородный плеск. Тотчас же обернулся, и — замер, будто каменная статуя.       Почти вплотную к нему на влажном каменистом берегу сидело на корточках странное существо, больше всего похожее на маленького ребенка — девочку, пусть и очень отдаленно.       Покрытая бородавками и наростами то тут, то там, едва заметно влажно поблескивающая в лесном полумраке кожа, болотно-коричневой расцветки на внешней стороне рук, ног и на шее, и желтовато молочная — на животе, ладонях с четырьмя более широко расставленными, чем у людей, пальцами, между которыми виднелись небольшие полупрозрачные перепонки, на внутренней стороны бедер, скрытой какими-то грязными обмотками груди и, судя по всему — ниже пояса, спрятанного под неряшливо серой набедренной повязкой. Заостренные длинные уши, торчащие из густо покрывающих ее голову странных широких плоских наростов, сужающихся к низу.       Финн сначала принял их за за охапку древесных листьев, пока не заметил, что их «черенки» росли прямо из головы незнакомки, а то, что это была именно она, он понял сразу — уж больно женственной была фигура существа: узкие плечи, широкие бедра, заботливо прикрытая грудь. Едва заметный маленький торчащий вверх нос, широкий, наполненный рядом желтых обоюдоострых, словно зубья у пилы, зубов и огромные выпуклые золотистые глаза без белков — с миндалевидными вытянутыми по бокам большими черными зрачками.       Юноша наконец осознал, что когда-то видел существо, подобное этому, столь же похожее на человекоподобную лягушку — один из охотников ради того, чтобы девок да детей малых постращать, привёз с собой из леса труп убитого им монстра — гоблина. Только тот точно был мужского пола — Финн за всю свою жизнь ни разу не слышал о том, что в мире существовали и гоблинши-самки. Их со сводной сестрой с детства пичкали страшными историями о том, как гоблины специально воруют девочек и женщин для того, чтобы те рожали им детенышей — по мнению людей иного способа продолжить свой род у этой расы не существовало.       С другой стороны, самка или самец — все едино, гоблины сполна компенсировали недостаток ума излишней свирепостью, и юноше в любом случае не стоило ослаблять бдительность в присутствии гоблинши — проблем с ее появлением у него только прибавилось.       Затаив дыхание и уперев руки в каменистое дно ручья — отдельные острые камешки больно впивались в кожу, Финн, развернувшись в пол оборота, к берегу спиной, предпринял попытку медленно отползти от с любопытством пялящейся на него твари. Но не успел он и на сантиметр продвинуться, как, с поразившей его прытью, существо, сначала прижавшись к земле всеми четырьмя конечностями, с громким шлепком оттолкнулось от влажной гальки и ловко прыгнуло прямо на него.       Юноша попытался было скинуть гоблиншу с себя, но она оказалась на удивление тяжелой для своих габаритов, а еще — на удивление сильной. Ее широкие бедра железной хваткой сомкнулись вокруг его поясницы. Издав странный гортанный звук, лишь отдаленно напоминающий лягушачье кваканье, существо принялось с видимым интересом ощупывать оторопевшего от такого обращения Финна — сначала волосы его между холодными влажными пальцами погоняла — понюхала даже, потрогала гладкий подбородок, потом облапала грудь, и наконец — спустилась ниже пояса.       Протестовавший было юноша был остановлен из-за пояса вытащенным кинжалом грубой выделки, острием поднесенным к его шее. На деле это был скорее кусок грубо отесанного камня с обмотанным тряпьем подобием рукоятки.       Финну с содроганием пришлось временно отдаться на милость нападавшей — справиться с вооруженной тварью будучи безоружным виделось ему почти невозможным. Липкая четырехпалая лапа вновь потянулась к его паху, сквозь ткань штанов грубо щупая и наминая его съежившиеся от холодной воды и такого обращения член и мошонку, в чем было мало приятного, пусть и боли она ему своими манипуляциями не причиняла.       Похоже, плоды первого беглого осмотра ее порадовали — смачно, раздувая щеки, квакнув, она расплылась в зубастой ухмылке, затем начав неуклюже пытаться одной рукой стягивать с него штаны. Все еще не понимающий того, что от него хотели, Финн же уже нащупал под боком камень покрупнее — врезать булыжником по сжимающей кинжал лапе, и вновь — бежать… Вот только куда и самое главное — как?       Согласно россказням охотников, гоблины никогда не жили поодиночке, и где одна гоблинша — там и целый десяток. Финн уже начал подумывать, что в такой ситуации быть пойманным Бернтом было бы судьбой куда лучшей, чем оказаться пленником лягушачьего племени, дядя хотя бы убивать его не собирался, а от этих и неизвестно, чего ждать, наиграются, как самцы с человеческими женщинами, и прикончат…       На секунду юноша с содроганием для себя даже представил свою беременность потомством гоблинов — Гарм их разберет, как у их вида там все устроено. Может поэтому эта самка его убивать не спешит. А-а-а, будь, что будет.       Нервно сглотнув, Финн сжал камень посильнее, вот-вот собираясь со всей дури огреть им уже спускавшую с него штаны тварь, как рядом с ними, постепенно приближаясь, вместе со звуком нещадно ломаемых ветвей и кустов, зазвучала и громкая ругань нашедшего наконец дорогу в овраг дяди Финна. На какую-то долю секунды юноша даже закричать с просьбой о помощи хотел, шутка ли — в это позорное для себя мгновение он Бернта почти любил.       Почти.       Но его губ коснулся вытянутый холодный палец, вырывая парня из оцепенения и заставляя его снова обратить внимание на притихшую гоблиншу. Та снова поднесла сжатую в особом жесте ладонь ко рту — теперь уже своему. Тс-с-с, молчок — и даже без угрозы каменным ножом.       Юноша и сам не знал, что на него нашло, но он действительно не проронил и звука, быть может, неожиданно обходительное отношение самки к нему заставило его расслабиться, но сжимающая в кулаке камень ладонь разжалась, и Финн безмолвно наблюдал за тем, как гоблинша, крадучись, в одно мгновение оказалась на другом берегу ручья, и затем — скрылась в колючих зарослях терновника, лишь только раз обернувшись для того, чтобы ободряюще помахать ему. Юноша с удивлением подметил для себя, что по его ощущениям лесное существо не было настолько свирепым, как он поначалу предполагал, странным — да, но не жестоким.

***

      — Ах вот ты где, гаденыш подколодный…       Весь исцарапанный и злой, как соведь, которому наступили на хвост, тяжело пыхтя, Монссон старший наконец-то выбрался из густых кустов дикой малины.       Его дорогой племянничек, весь мокрый и помятый, даже с земли подняться не успел, когда, словно кабан разъяренный, в него чуть не врезался распаленный погоней Бернт.       Смачный пинок под дых подытожил исход их не успевшей начаться перепалки, и мужчина, ничуть не церемонясь с роняющим слезы, скрючившимся в позе эмбриона родственничком, прямо за шкирку потащил его за собой, волоча по земле, будто мешок с дерьмом.       В конец обезумевшего от красной тряпкой застилающей глаза жгучей ненависти Бернт и не думал уже о сохранении товарного вида у его незадачливой жертвы — Финну пришлось обеими руками прикрывать лицо, а то гляди — ветка в глаз попадет, сучок в щеку вопьется, острый камень губу раздерет.       Все, чего хотел сейчас Бернт — добраться поскорее до телеги и свалить из этого проклятого, действующего ему на нервы леса подобру-поздорову. Он даже не задумывался о том, что было бы гораздо проще и быстрее вырубить дохляка одним ударом и на горбушке дотащить до дороги, страх убивал его и без того угнетенный долгими часами пути без отдыха разум.       Куда теперь, в какую сторону? Вон, поломанные ветки — вроде бы в ту, а-а-а, если идти в одном направлении — обязательно на дорогу выйдешь верно ведь, верно?       Стоп, что это, что это там, высоко на дереве мелькнуло? Белка? Да-да, это просто белка, просто белка… Большая и… с синим отливом. Значит, все же птица? Птица-птица, чик-чирик…       Бессвязный панический поток мыслей его прервал отчетливый треск рвущейся ткани — дешевый материал рубахи разошелся по швам, и в вспотевших пальцах его остался лишь жалкий обрывок.       Обернувшись в сторону пытающегося от него подальше отползти Финна, Брент сделал шаг к нему, но только шаг — какое-то насекомое — комар, похоже, больно укусило его в шею.       Рука рефлекторно потянулась раздавить букашку, но вместо этого нащупала торчащую из кожи длинную прямую спицу с пушистым концом. Трясущимися ватными пальцами выдернув странный предмет, мужчина непонимающе поднес его к своим глазам — оперённый дротик, на острие которого, помимо человеческой крови, виднелась еще и некая вязкая полупрозрачная субстанция…       Испуганно заблеяв, словно баран на убой идущий, Брент упал на колени — одеревеневшие ноги совсем перестали его слушаться, по словно бы ставшему чужим телу начало быстро распространяться оцепенение, и трясущемуся от страха мужчине оставалось лишь обреченно наблюдать за тем, как отделившись от неровной коры, по стволам вниз высоких деревьев стали медленно спускаться тени, медленно беря людей в плотное кольцо.       Шелест отодвигаемых веток — и немного в стороне от замершего на месте точно также, как и его дядя, Финна разверзлась дыра в земле, из которой, отчаянно болтая покрытой взъерошенными рыжими волосами головой, цепляясь за плотную почву, показалось еще одно существо, на этот раз юношей доселе невиданное, тоже, впрочем, бывшее самкой — высокая мускулистая грудь под обмотками не давала соврать.       Брент же чуть на месте не обделался от одного вида высокой — с него ростом, плотно сбитой, поигрывавшей бицепсами на мощных узловатых руках меднокожей, почти совсем красной, с черными полосками по бокам туловища и под широко расставленными карими глазами твари…       О хобгоблинах в северных землях лет пятьдесят не слышали, да только вот, перед ним — ярая представительница их рода во всей своей чудовищной неотвратимости.       Яд наконец-то произвел на мужчину свой полный парализующий все тело эффект, и Бернта как подкосило, он беспомощно рухнул на мокрый мох, оглушенно хлопая глазами — единственное, на что он в этот момент был способен.       Скалясь во все свои двадцать четыре острых зуба, хобгоблинша приблизилась к нему и, с легкостью оторвав его от земли, будто пушинку, по свойски перекинула безвольное тело через плечо.       Осоловевшему взгляду Брента открылся перевернутый, ходящий при каждом сделанном существом широким шагом ходуном — вверх-вниз, вверх-вниз, мир, в котором его обступили ходящие по небесной тверди разноцветные двуногие лягушки — он насчитал их штук восемь. Но вскоре потеряв к нему интерес, лупоглазые зубастые карлики в одном исподнем переключили свое внимание на Финна, который рассеянно следовал за ними, не отпуская протянутых рук, словно дите малое.       Роняя беспрепятственно вытекающую из полуоткрытого рта слюну, совсем уж умиротворенный и убаюканный качкой Монссон старший только и подумал сварливо перед тем, как погрузится в сладкую дрёму:       — Порченая кровь с чудовищами сговорилась, эка невидаль! Надо было его еще в колыбели удавить, еще в…