Белый ворон

      С каждым новым босым шажком по неровной, ставшей каменистой почве, подступь его становилась все неуверенней — не помогало юноше и то, что теперь ему приходилось брести совсем вслепую. Глаза Финна были перевязаны куском плотной ткани — очевидно, что жабий народ не желал открывать пленникам путь к своему обиталищу.       Как будто деревенский юноша мог настолько хорошо ориентироваться в заваленном буреломом да гнилым валежником хвойном лесу — вокруг, куда не глянь — лишь серо-черные голые стволы сосен и пихт в щетине из обломанных лысых веток, один от другого не отличишь.       Вот и приходилось Финну всецело полагаться на крепко сжимающие обе вспотевшие от волнения ладони маленькие осклизлые лапы, уверенно утягивающие его за собой, в самое сердце Моркинбарка. А что еще было делать ему, горемычному, нежели покорно следовать за своими молчаливыми похитителями, особенно после того, как гоблинши с такой легкостью справились с его дядей?       До обострившегося из-за временной слепоты слуха юноши донеслось громкое хриплое сопение все еще мирно дрыхнущего на плече идущей во главе небольшой процессии краснокожей рослой гоблиншей Бернта.       Шмыгнув заложенным носом, Финн только головой слабо помотал да поежился зябко: уж лучше так, на своих двоих брести, чем быть отравленным неизвестным ядом, особенно в случае слабого здоровьем парня.       А в том, что, предприми он хоть самую ничтожную попытку сбежать, его бы дротиками нашпиговали, как дикого кабана стрелами, юноша нисколько не сомневался. И пришлось бы кормить ему разлагающейся плотью своей корни ясеня — в фатальной несовместимости своего тощего тела с любой, даже самой слабой отравой он был уверен.       А между тем идти становилось все тяжелей — от усталости непослушные ноги совсем заплетаться начали, спотыкаясь о каждый торчащий из плотной земли корень, каждый камень на дороге пересчитывая.       К неутомимо тянущим его вперед незримым, но хорошо осязаемым влажным ладоням прибавились мягкие, но настойчивые тычки кулачками чуть пониже лопаток — «Быстрее, быстрее». И это не считая того, что он уже какое-то время не чувствовал онемевшие от холода сбитые в кровь пальцы на расцарапанных, черных от налипшей к ним грязи ступнях. Да и оставленная белкой еще свежая рана на правой стопе и не думала переставать болеть — Финн все пытался отогнать от себя тревожные мысли о том, что ей уже давно в пору было загноиться.       Но у нынешнего чувства крайнего неудобства было и свое, пусть даже весьма спорное, преимущество: из-за совсем не летней тенистой лесной прохлады, накопившегося уже сполна утомления и крайней степени жажды юноша был освобожден от пространных мрачных раздумий о своем не сулящем ничего хорошего будущем. Все, на чем был сосредоточен его затуманенный истощенный разум — как не испустить дух прямо здесь и сейчас.       В очередной раз угодив ногой в невидимую для его незрячего взора неглубокую яму на тропинке, Финн как-то особенно неуклюже подвернул ступню — ему даже показалось, что до его ушей донесся отчетливый хруст перед тем, как в лодыжке сильным пламенем резко вспыхнула дикая — до слез из глаз — боль. Юноша аж волком взвыл, не в силах и шагу больше ступить.       Опустившись на корточки, Финн принялся отчаянно растирать место ушиба, но тщетно — облегчения прикосновения к стремительно распухавшей от отека щиколотке не приносили. От пульсирующей в ноге неуемной боли Финна начало мутить, пустой желудок скрутило спазмом, а голова отчаянно закружилась.       Сквозь душное марево подступившей к горлу тошноты юноша едва замечал возникшую вокруг него суету, пока ноющее место не облепили невидимые прохладные пальцы. Финн снова зашипел сквозь зубы — осмотр был грубым и бесцеремонным.       Руки снова исчезли, уступая место оживленным шушуканьям, и сколько бы юноша не вслушивался, ни слова человеческого в этих странных певучих гортанных звуках — берущих то высокие, то низкие ноты, перемежающихся кваканьем, не уловил. Если это и была осмысленная речь, Финн и словечка в лягушачьем языке не понимал. Проклятье — он раньше и понятия не умел, что гоблины способны вот так легко общаться между собой.       По спине холодной волной прокатился остылый пот — что они собираются с ним сделать? Не будут же они с ним, «бедненьким», ножку ушибшем, как с торбой писаной носиться? Может, просто бросят его одного в лесу помирать, или просто на месте прирежут, как молодого поросенка — человечиной по слухам и они полакомиться были горазды?       Но вместо острых каменных кинжалов у себя в боку Финн ощутил, как вокруг лодыжки обвилось что-то на редкость липкое и одновременно с этим — упругое и плотное, будто покрытая слизью змея, или… Длинный язык. Кожу на загривке мигом наморщило пробежавшее по ней рябью целое стадо крупных мурашек — юношу всего от отвращения передернуло. Гаденькое ощущение того, что его настойчиво облизала огромная лягушка, прошло не сразу, и только после этого Финн с удивлением для себя заметил, что измазанная в вязкой слюне щиколотка перестала ныть совсем.       Юноша даже попытался было на радостях встать, но вместо этого брякнулся задницей обратно на твердую землю. Боль не просто прошла — парень совсем перестал чувствовать онемевшую, словно бы ставшую чужой, ногу. Раздумывать над своим незавидным положением дальше ему не дали: чья-то сильная, совсем не похожая на лягушачью — жесткая и шершавая, с сухой, словно древесная кора, кожей, рука подхватила его с земли, затем закинув поперек обнаженного, словно из гранита вырезанного — приземление было жестким — плеча.       Похоже, удали большой гоблинше было не занимать. Пусть и с некоторым усилием — было заметно по участившемуся надсадному кряхтению, но ей вполне удавалось нести на себе обоих лишенным возможности самостоятельно передвигаться мужчин. Беспомощно болтаясь на весу вниз головой, будто торба с дерьмом, коей, в сущности, он и являлся — кожаный мешок, наполненный требухой, — Финн старательно сдерживал тошноту, ведь хоть на пустой желудок блевать было нечем, слюной подавиться во время рвоты можно было запросто.       Парень только и мог, что большими судорожными глотками хватать холодный воздух, мысленно молясь всем и светлым, и темным богам, чтобы эта пытка поскорее закончилась.

***

      Внимательно, мерно раздувая узкие ноздри-щелочки, принюхавшись к теплому дуновению ветерка из глубин пещеры, хобгоблинша удовлетворенно коротко цыкнула языком в сторону сгрудившихся в опасливом ожидании за ее широкой спиной низкорослых соплеменниц — все чисто.       Поудобней пристроив свою драгоценную ношу на обеих, порядком уже затекших плечах, Юни нырнула в гостеприимную темноту, в которой она видела почти также хорошо, как видит окружающий мир человек летним солнечным днем.       Сестра еще не вернулась — в извилистых коридорах, ведущих в обитаемую часть подземелья, в воздухе витали только уже почти выветрившиеся следы ее присутствия, ее индивидуальный мускусный запах уже был едва различаем.       Сделав над собой колоссальное усилие, хобгоблинша даже попыталась в уме прикинуть, сколько пробуждений она уже не видела Сив, но быстро сдалась на трех — со свободными пальцами считать было бы гораздо проще.       Тело — большой, а голова — маленький.       Зато Юни была самой сильной в племени, и поэтому ей всегда доставался лучший кусок кабанятины… после сестры, конечно же. И хитрой — от одного воспоминания о своей придумке с замаскированной ветками ямой хоблгоблинша довольно захихикала себе под нос — как они перепугались, человеки-то, когда ее увидели… Кстати о людишках.       Свернув на полпути к кладовой, Юни из узкого, ничем не освещаемого прохода — с тяжелым грузом на плечах она едва помещалась в нем — вошла в самую большую залу обжитой гоблинами части пещеры, служившую племени импровизированной столовой.       В отличии от купавшихся во мраке извилистых туннелей-коридоров, эта овальная комната была отнюдь не природного происхождения — уж больно ровными были покрытые глубокими перекрестными бороздами известняковые стены и низкий потолок. У гоблинш ушел целый сезон на то, чтобы расширить изначально неглубокую полость в скале, основная часть работы, впрочем, досталась Юни.       Тут-то хобгоблинша наконец-то избавилась от своей неудобной ноши, бесцеремонно скинув с себя обоих мужчин на выстланный звериными шкурами пол у небольшого полукруглого углубления в стене напротив единственного выхода из зала.       Удовлетворенно почесывая зудящий крестец костяшками узловатых пальцев — ногтей-то у нее с рождения не было, Юни присела на один из выложенных широким полукругом вокруг центра пещеры плоских гранитных камней, не сводя пристального взгляда с предназначенного для пленников алькова, намереваясь сторожить добычу в таком положении хоть всю ночь — пока не вернется сестра.       Она даже на достигший ее чуткого слуха мягкий топот шлепающих по каменному полу босых ног не стала оборачиваться, предупреждающе фыркнув в сторону любопытствующих соплеменниц.       Только одна из притихших было гоблинш посмела приблизится достаточно близко — прыткая, всегда отличавшаяся даже для гоблина исключительной наглостью Синегорлая подкралась к Юни с правого боку, жадно разглядывая пленных самцов, одного — покрупнее да помясистей, все еще безмятежно дрыхнущего, и и второго — хилого да костлявого, уже стянувшего с глаз повязку и беспомощно зыркающего по сторонам широко выпученными невидящими глазами.       Еще один мелкий шажок вперед на всех четырех — и на укрытое длинными зелеными спутанными жгутами, напоминающими водоросли, темечко опустился тяжелый, пригвождающий к самой земле кулак. Расползшись по полу испуганным блинчиком, Синегорлая только сдавленно квакнула, признавая свое полное поражение — с не брезговавшей физическим насилием хобгоблиншой приходилось учится терпению.       Никто не имел права и пальцем пленников трогать, пока не вернется Сив, бывшей с самых первых дней существования их общины негласно признанным вождем. Беспрекословно слушаться приказов сестры Юни побуждали две весьма веские причины. Даже своим скудным умишком она понимала, что по праву сильного ей все равно всегда доставались лучшие куски добычи, лучшее место у жарко горящей жаровни студеными зимними ночами и привилегия занимать небольшую заводь горячего подземного источника, столько, сколько ей захочется, и все это — без надобности думать о процветании племени.       А вторая причина…       Юни нервно сглотнула от одной лишь пугающей мысли о том, что вождю приходилось слишком часто иметь дело с той, что лишь носила на себе человеческую оболочку, притворяясь тем, чем на самом деле не являлась. Женщины этой хобгоблинша каждой частичкой своей чуткой звериной натуры боялась, и узы кровного родства на ее отношение к ведьме никак не влияли.       Скорее бы вернулась Сив — чаша терпения Юни глубиной явно не отличалась.       Неожиданно громкий, удушливый кашель заставил задумавшуюся было хобгоблиншу вновь обратить внимание на пленников, один из которых — тот, что покрупнее — наконец-то очухался от навеянного лягушачьим ядом беспамятства, подавившись во сне собственной слюной.       Оценив всю незавидность своего положения, отчаянного слепо шаря руками в обступившей его темноте, словно в поисках опоры, рослый самец испуганно заверещал, беспорядочно тараторя на своем человечьем, то с надрывом — истерично и зло, то — чуть ли не шепотом, умоляюще.       Юни только голову на бок от такого странного зрелища вопрошающе склонила: и чего это он не унимается, помирает, что ли?       Жаль, а ведь она на этого крупного человека уже глаз положила, уж больно тщедушен был по сравнению с ним тот, второй — от одного ее прикосновения переломился бы, как тростинка.       Да и у детенышей, как известно, в штанах было не густо — а хобгоблинша по своему примитивному разумению была уверена в том, что другой пленник не был взрослым самцом.       — Человеки в темноте не видят.       Подала голос расслабленно распластавшаяся голубовато-сизым пузом кверху на соседнем камне, словно лист кувшинки на поверхности воды, Синегорлая, заметив жест непонимания со стороны мускулистой соплеменницы.       Похоже, певучий звук ее низкого голоса заставил большого самца наконец замолчать — теперь он, все еще испуганно озираясь, замер, старательно прислушиваясь, вжавшись спиной в стену алькова, словно загнанный в угол зверек.       — Правда? Хм-м-м…       Хобгоблинше было достаточно только языком цокнуть, чтобы позади нее с новой силой суетливо зашевелилась словно бы и ждавшая этого знака кучка двуногих лягушек, не прошло и нескольких мгновений, как залу озарил тусклый подрагивающий при каждом движении теплого воздуха свет горящего факела. Вслед за ним была внесена и наполненная углями четырехногая большая жаровня, которую гоблинши осторожно приземлили в самом центре комнаты.       Оба пленника, теперь болезненно щурясь — их глаза слишком медленно привыкали к смене освещения, наконец-то смогли встретиться взглядами с их похитительницами, и, судя по их затравленно-испуганным, побледневшим от волнения лицам — самцов увиденное совсем не порадовало.

***

      — Это все из-за тебя, червь ты поганый — сидел бы смирно в повозке — жив бы остался, а теперь…       Яростно шепчущий на ухо Финну Бернт прервал свою тираду ради того, чтобы в очередной раз с лающим присвистом в сжатый кулак прокашляться — приступы неуемной перхоты посещали его все чаще и чаще.       — …каюк нам обоим пришел. Видишь вон ту огромную краснокожую тварь — глазами нас пожирает?       Финн в ответ только еле заметно кивнул, в свою очередь стараясь в сторону рослой гоблинши не смотреть — уж больно пронзительным был ее внимательный взгляд, за последние полчаса она не то, что с места не сдвинулась — даже не моргнула ни разу.       — Это хобгоблин, а порождены на свет они могут быть только человеческими женщинами — вот и думай теперь, почему нас вместе с пленными бабами не поселили! Наверняка большая часть их племени на охоту отправилось — а в окрестностях остались только самки, а мы им в лапы и угодили!       Юноша на эти слова лишь недоверчиво головой покачал — зал, в котором они находились, хоть и был большим, по его прикидкам вряд ли мог вместить больше полтора десятка этих существ, да и каменных сидений он насчитал ровно девять, если не считать грубо выдолбленный прямо из соснового пенька стул, укрытый цельным куском волчьей шкуры — предназначенный, по всей видимости, для отсутствующего в данный момент вождя лягушачьего народца. Вероятно, отца краснокожей — больше самцов он среди снующих по пещере гоблинш не наблюдал.       Озвучивать свои умозаключения Финн не стал: не в той ситуации они находились, чтобы спорить из-за обстоятельств, от них не зависящих. Бернт же в свою очередь не затыкался, пытаясь компенсировать свою беспомощность словоохотливостью:       — А знаешь, почему? На мясо нас пустят, вот почему, даже младенцам известно, что гоблины в живых только женщин и оставляют, мужики им без надобности-то! Спета наша песенка…       Тем временем существа, похоже, и правда собирались трапезничать: к теперь уже ярко пылающей жаровне, пышущей черным, поднимающимся к самому потолку пещеры едким дымом, прибавилась и иная примитивная кухонная утварь.       Закопченный от постоянного использования небольшой гнутый металлический щит без лямок, щербатый глиняный горшок, наполненный какой-то темной жидкостью, двузубая вилка с длинной ручкой — с нее почти уже стерлась вся позолота, а еще — изорванный посеревший от грязи дамский веер с обгорелыми на кончиках перьями — его использовали для раздувания углей.       По всей видимости — мрачные трофеи разбоя на лесной дороге. Что стало с самими жертвами нападений — думать Финну совсем не хотелось. Может, и прав был дядя — освежуют их, как молодых куропаток, и на огонь…       Словно отвечая на его немой вопрос, три гоблинши, натужно пыхтя и кряхтя, внесли на широком подносе несколько огромных, словно бы зубами вырванных из туши — каменными ножами, чай, ровненько не отрежешь — еще дымящихся темно-красных ломтей мяса неизвестного происхождения, и тут же принялись теми же ножами их на мелкие кусочки кромсать, пока другие уже пристраивали на жаровню щит, обильно поливая его жидкостью из кувшина, оказавшейся подобием масла.       Нарезанные кусочки резво отправлялись на импровизированную сковородку, и скоро всю пещеру наполнили вызывающие неконтролируемое слюноотделение аппетитные запахи ароматного жареного мяса, от которого у Финна тотчас же живот свело — стараясь дышать через рот, он все силился глаза оторвать от манящего зрелища, но сделать ему это ну никак не удавалось — шутка ли, он и сам не помнил того, когда в последний раз пробовал мясо… Тем более настолько свежее и сочное, истекающее соками…       Все поплыло перед глазами, исходящий от жаровни свет теперь бешеным огоньком перед глазами метался, и Финн, ослабев, упал навзничь, тяжело дыша, пока потолок ходил ходуном, словно при землетрясении — вот-вот упадет на него…       Совсем не потерять сознание ему помогла лишь одна странность: перед глазами вдруг появилась двузубая вилка, с нанизанной на нее лакомым кусочком хорошо прожаренного мяса, с которого ему на кожу, неприятно обжигая, упала капелька горячего жира.       Тут же подскочив, словно в зад ужаленный, юноша увидел перед собой присевшую на корточки краснокожую хобгоблиншу, чуть ли не тыкавшую ему столовым прибором в лицо. Сам не верящий в свое счастье он попытался было протянуть руку к вилке, но рослая самка его только по руке больно шлепнула — «не трогать», и снова застыла, словно в ожидании чего-то.       Непонимающий, что же от него хотят, Финн только и мог, что действовать наугад. Не пытаясь больше перехватить прибор, он смиренно приоткрыл рот, будто птенчик в гнезде, ожидающий, что вот сейчас прилетит мамочка и скинет в него свежепойманную мошку.       Между приоткрытых губ тут же проникли жесткие грубые пальцы, заставляя его разевать пасть как можно шире, принявшиеся зачем-то с интересом сначала ощупывать его зубы, останавливаясь на резцах, а потом и вовсе — больно сцапавшие за язык.       Продлился этот странный осмотр на его счастье недолго: сполна удовлетворившая свое любопытство хобгоблинша наконец отняла свою руку от его ноющего рта, возвращая на место вилку, позволяя Финну самому одними губами снять выстраданный кусочек с длинных зубьев. А потом — еще один, и еще, пока совсем обескураженный юноша не стал походить на набившую щеки зернами про запас полевку.       Довольно захихикав, самка, перед тем, как оставить его в покое, грубовато потрепала юношу по макушке, ероша мягкие светлые волосы, но Финн уже мало внимания придавал окружающему. Смежив веки, он сосредоточился на активном движении челюстями. Мясо, как он и предполагал, оказалось невероятным объедением, пусть и имело незнакомый странный сладковатый привкус.       По всему телу растеклась приятная теплота, казалось, вместе с судорожно сглатываемыми им мясными соками к нему возвращались утраченные силы. Хобгоблинша, тем временем, обратила свое внимание и на безуспешно утирающего слюни Бернта, уже несколько минут не сводящего завидущих глаз с проникновенно жующего племянника.       Мужчина попытался было последовать примеру Финна — сидеть смирно, рот раскрыв, но это не произвело на краснокожую никакого впечатления, хмыкнув, она опустила поднос с мясом на пол перед тем, как подняться с корточек.       Развернувшись к пленникам спиной, она одним движением спустила с упругих ягодиц набедренную повязку и лишь затем обернулась к оторопевшим от такого зрелища мужчинам лицом. Финн чуть от удивления не поперхнулся, силясь понять, что он такое видит перед собой и как такое вообще могло существовать в природе, что сверху — баба, а снизу…       А снизу у скалящейся острозубой улыбкой, сложившей на груди руки хобгоблинше болтался совсем не иллюзорный и совсем не женский внушительных размеров даже в лежачем состоянии…       — Хуй… У бабы — и елда до колен, батюшки-светы…       Тихо пробормотал себе под нос Бернт, выпучив глаза. Явно довольная вызванным эффектом — даже недолгую паузу выждала, пока наслаждалась зрелищем, странная самка продолжила экзекуцию, попытавшись жестами показать застывшему, будто соляной столб, Монссону старшему, что она от него хотела.       Сначала — показала пальцем на истекающее соками мясо на подносе, затем ткнула в сторону Бернта, и наконец — показала на свое лежащее на полу исподнее.       Перепуганный мужик только головой непонимающе помотал, на что хобгоблинша, недовольно нахмурившись, крепко схватила Бернта за русые вихры и потянула вверх, заставляя его встать в полный рост, лицом к лицу. Снова — язык жестов, на сей раз более красноречивый, и покрасневший, словно рак, Монссон старший начал медленно стягивать с себя портки, пока не оказался ниже пояса таким же обнаженным, как и его похитительница.       Финн едва пересилил себя от того, чтобы отвернуться — лучше уж сразу было увидеть и понять, что на самом деле двуногие лягушки от них хотели, чем, пряча глаза, отчаянно пытаться убежать от неприглядной правды, которая рано или поздно пленников бы все равно настигла.       Довольно утробно квакнув, хобгоблинша, опустила ладонь на вялый стручок Брента, по хозяйски оглаживая его, затем — приласкала покрытые светло-русым кучерявым пушком яички, игриво гоняя их между пальцами. После этого она переместила руку на свой собственный член, будто бы сравнивая габариты, а потом и вовсе — сгребла оба дрына в охапку, приложив один к другому для наглядности.       Финну со стороны стало заметно, что в отличии от человеческого мужчины мошонки у нее не имелось: на ее месте находилась покрытая рыжей шерсткой вполне себе женственная щелка.       У бедного трясущегося, словно лист осиновый, мужика на этом моменте совсем колени подкосились, и сполна удовлетворенная увиденным хобгоблинша наконец отпустила его, позволяя Бернту упасть перед ней на колени. Шорох натягиваемой на бедра ткани — и краснокожая оставила пленников в покое, будто бы разом потеряв к ним всякий интерес.       Монссон старший, давясь злыми слезами унижения, спешно надел на себя штаны. «Интересно, почему она поступила с ним иначе?» — думал про себя Финн, пока уже оправившийся от шока Брент, придвинув к себе поднос, деловито запихивал успевшее остыть мясо себе в рот, кусок за куском, видимо, надеясь таким образом отвлечься от неудобных воспоминаний.       Мужик как раз успел справиться с половиной всей порции, когда одна из гоблинш приволокла за собой в комнату нечто серое и большое… Нечто, оставляющее за собой кровавый след, нечто с длинными аккуратными ушами, пышной гривой и трогательными черными глазами, сейчас подернутыми пеленой трупного окоченения…       Голову лошади.       Отчаянно давясь, Монссон старший одной рукой отпихнул от себя злосчастный поднос, другую прижав ко рту, отвернувшись от жуткого зрелища, он прижался лбом к холодной стене, пока его желудок выворачивало наизнанку.       Звуки сильной рвоты сменились всхлипываниями и рыданиями, сквозь которые до уха Финна донеслось и вполне членораздельное:       — Солвейг, бедная моя лошадка…       Юноша и сам еле-еле подавил подступившую к горлу тошноту — конину у северного народа не то, что не принято — запрещено было есть еще в незапамятные времена, когда лошадей приносили в жертву во время сакральных ритуалов во славу темным богам. Со временем жертвоприношения сошли на нет, а вот традиция закрепилась, дожив до нынешних дней.       Взгляд юноши упал на недоеденное Брентом мясо, и в давно уже не ведавшего такого пиршества желудке предательски заурчало.       Осторожно, будто бы самому себе не веря, Финн потянулся к еде, и, виновато вздохнув, принялся поглощать кажущуюся теперь безвкусной конину — лошадь уже была мертва и ее нельзя было спасти, а он еще находился в мире живых, и в ближайшем будущем ему понадобятся все силы, какие он успеет накопить — для того, чтобы выжить.       Мысленный взор его вновь вернулся к картине того, как его пожирают звериные духи — и это больше не пугающее его воспоминание придало ему так необходимой в этот момент решимости.       Покончив с трапезой, осторожно поглаживая болезненно раздувшийся от обилия еды живот, Финн улегся на спину, устроившись на шкурах поудобнее. Незаметно для самого себя он быстро погрузился в глубокую, лишенную сновидений дрему.

***

      О том, что нечто отличное от привычной рутины успело произойти за время ее недолгого отсутствия, Сив с присущей ей прозорливостью ощутила еще на подступи к их подземному обиталищу.       После долгого подъема в гору по узкому дну давно пересохшего ручья, игриво петляющему между массивных, поросших изумрудным мхом, каменных глыб, снедаемая опасениями полукровка только утвердилась в своих подозрениях: у входа в пещеру ее ожидали брошенная соплеменниками развороченная деревянная телега, и, чуть поодаль, у чахлых оборванных кустов шиповника — грубо разделанный труп пегой лошади, лишенный, ко всему прочему, головы. Большая часть натекшей под тушу крови уже впиталась в размокшую темную землю, а над развороченным боком, жужжа, серым облаком вилась стая жирных мясных мух.       Если ведьма об этом прознает, когда познает — на одно племя гоблинов по эту сторону леса станет меньше.       От досады рука сама ко рту потянулась, и Сив принялась остервенело грызть лишенную ногтя подушечку пальца, лихорадочно пытаясь сообразить, как из этой ситуации им теперь выпутываться и куда бежать.       Взгляд красных, с вертикально-вытянутыми, как у кошки, зрачками, затравленно пробежал по вершинам окружающих расщелину пологих скал, по веткам убегающих ввысь древних сосен — не мелькнет ли где белым пером зоркая сорока, но лес был спокоен и молчалив, лишь где-то вдалеке слышался мерный стук красноголового дятла.       Глубоко вздохнув — соберись, не время давать слабину — Сив приблизилась ко входу в пещеру, и, набрав в грудь побольше воздуха, издала короткий утробный повелительный «ква», эхом расходящийся по узким коридорам в самую глубь подземелья.       Не прошло и минуты, как, влажно шлепая по темным тоннелям, на прогалину услужливо высыпалась толпа щурящихся от дневного света разномастных гоблинш, не прекращающих неразборчиво галдеть в разнобой, словно стайка потревоженных ворон.       Окружив предводительницу, они, чуть ли не пританцовывая от возбуждения, принялись, перекрикивая друг друга, на разный лад повторять, в сущности, одну и ту же мысль:       — Мы поймали, поймали! Человеки! И вкусное мясо! А Юни — злая, плохая Юни… Юни не дает играть с самцами — хочет оставить их себе-себе…       Сив только тонкую бровь скептически выгнула, мысленно возрадовавшись тому, что не зря оставила большую сестрицу за главную: наученная горьким опытом столкновения грубой силы с магией рослая хобгоблинша беспрекословно слушалась ее во всем. Ну, почти во всем — в поле зрения Сив вновь оказались распотрошенные мешки с сеном под ногами.       — Избавьтесь от всего этого ненужного хлама до заката, и так, — колючий холодный взгляд красных глаз медленно скользнул по лицам притихших соплеменниц:       — …чтобы следов действительно не осталось. Иначе я снова отдам людишек Юни — а она не любит делиться.       Ответом ей послужили хоть и слабые, но все равно недовольные возгласы, которые, впрочем, быстро сменились испуганным визгом, стоило только Сив одним движением сложенных в форме острого птичьего клюва указательного и среднего пальцев заставить рассыпанное по дну телеги сено ярко вспыхнуть, словно пропитанный в масле факел. Еще один взмах рукой — и пламя потухло, оставив после себя лишь угольки.       Дальнейших возражений не последовало, и Сив, рассеянно утирая струящуюся из носа вниз по тонким губам и острому подбородку свежую кровь, вошла в пещеру, удовлетворенно прислушиваясь к все удаляющимся с каждым шагом звуками закипевшей напряженной работы за спиной.       Смешно — родиться магом в теле полукровки, хоть и способном примитивную волшбу творить, но всячески ее отвергающим, это было также нелепо, как если бы гоблинши могли отравиться своим собственным, выделяющимся со слюной, ядом. Но не имей полукровка этого фатального изъяна — не топтать бы ей сейчас землю, не дышать теплым воздухом пещеры, пропитанным запахами жареного мяса, человеческого пота и лягушачьих тел — Кьётви не позволила бы.       Сестра встретила ее крепкими объятиями, точнее — бесцеремонно подхватив привыкшую к такому обращению, и потому не сопротивляющуюся Сив за подмышки, Юни прижала ее к своей широкой груди, но только на мгновение — тотчас же отстранившись, хобгоблинша резво развернулась на каблуках, тащя за собой все еще висящую на ее руках Сив, словно куклу.       — Смотри — Юни поймала в лесу чужаков!       Ты только послушай ее — довольная какая, а, гордость собой так в голосе и сквозит… Ум бы еще имелся — цены б не было.       — На землю меня для начала опусти. Вновь ощутив твердую почву под обмотанными полосками грубой ткани босыми пятками, Сив недовольно вперилась в всполошенных громкими радостными возгласами хобгоблинши пленников.       О том, что со стороны она смотрелась не слишком-то угрожающе, Сив нисколько не заботилась: какая разница, что думает о тебе твой враг, если ему скоро от твоих рук умирать?       А было их двое — мужчина и… мальчик? Нет, скорее просто слишком щуплый и худой юноша. Похожи между собой — тот же цвет глаз и волос, один на двоих волевой подбородок. Родственники. Простая, местами затертая до дыр от постоянной носки, грязная одежда, общий изможденный и истощенный вид — обыкновенные простолюдины. Но самое главное, что привлекло ее внимание — отсутствие черных повязок в их нехитром гардеробе. Неужели — не местные?       Если так, то, — Полукровка нервно сглотнула: — …то на этот раз все могло обойтись малой кровью.       — Юни… Что я тебе и остальным говорила про людей?       Озадаченно почесав затылок, хобгоблинша, хоть и с некоторыми оговорками, часто запинаясь, повторила то, что перед уходом шесть дней назад ей втолковывала Сив:       — Никому человеков на дороге не трогать… и не показываться на глаза. Юни днем сидеть в пещере, выходить… только ночью, потому что она большая и заметная…       — Так, хорошо, тогда что они здесь делают?       Картинно всплеснув руками, раздраженно поинтересовалась у нее Сив, бесцеремонно тыкая бледным пальцем в притихших мужчин.       После некоторой паузы, потраченной на глубокие раздумья — Сив могла поклясться, что почти видела, как в голове Юни с трудом прокручивались плохо смазанные шестеренки-мысли — хобгоблинша таки нашлась с ответом:       — Сив сказала — не трогать человеков на дороге, но ничего не сказала про человеков в лесу.       И не поспоришь. Хоть полукровке и хотелось выместить на скудоумной сестрице злость за собственную ошибку — надо было отдавать приказы яснее, делать она это не стала. Ппрошлое нельзя было изменить, тем более — направленным на Юни гневом.       Вместо этого предводительница лягушачьего народа перешла к вопросам более насущным.       Выудив из складок своей безразмерной мантии черный покрытый тонкой вышивкой лоскут, она демонстративно помахала им перед носом Юни:       — У них при себе были такие же повязки, ленты, платки, может быть?       Та в ответ только бесхитростно плечами пожала, глазками карими хлопая — да кто-ж его знает, сестрица, мне было не до того. Сив это обстоятельство не слишком расстроило — Юни была в помещении не единственной, кому можно было задавать вопросы.       Тщательно прочистив горло — давно ей не приходилось прибегать к использованию общего наречия, полукровка приблизилась к пленникам, по виду уже с самого начала прислушивающимся к их явно не понятому — какой человек в своем уме вздумает жабий язык разучивать, разговору с сестрой.       — Вы — откуда вы родом?       Молчат, удивленно лупая на нее своими зелеными, как марево сплетающихся древесных крон над головой в ветреный летний день глазами.       — Вы из Лунда? Знакомо?       Если мальчишка и понятия не имел, о чем идет речь, то мужику постарше вышитый на черном лиловый цветок был явно знаком — уже слишком ярко на его изможденном лице отобразилось удивление, быстро сменившееся узнаванием. Значит, все-таки местные…       Вопросов становилось больше, чем ответов, и неопределенность ситуации уже порядком Сив раздражала. Ну ничего — способов разговорить оказавшихся в полной ее власти пленников у нее было еще много. Но сначала — найти предлог для того, чтобы избавиться от сестры.       — Юни, — вновь обратилась полукровка к соплеменнице: —       — Отправляйся ко входу пещеру — проследи, чтобы остальные в точности выполнили мое поручение. Справишься?       Энергичный кивок — и простодушной Юни уже и след простыл, даже выяснять, в чем, собственно, состоял приказ, который непременно нужно было исполнить, не стала. Они обе знали о преимуществах и недостатках своих ролей, и потому манипулировать позволяющей это делать хобгоблиншей было проще простого, чем осмотрительная Сив не чуралась часто пользоваться — чтобы она только делала без своей большой сильной сестренки?       Коротко хмыкнув себе под нос, Сив с легкостью перешла обратно на человеческую речь:       — Раз уж мы остались на еди…       Договорить ей не позволили — как она и ожидала, стоило только внушающей одним своим видом угрозу хобгоблинше покинуть зал, как осмелевший пленник накинулся на нее с кулаками, повалив прямо на холодный каменный пол.       На ее шее сомкнулись крупные мужские руки, не давая нормально дышать, в нос ударила уникальная в своей тошнотворности смесь неприятных запахов с тонкими нотками рвотных масс, застарелой мочи и давно прогнивших зубов.       Вцепившись в нее мертвой хваткой, того и гляди — задушит, мужчина, сполна ощутив свою власть над ее тщедушным телом, перешел из скуления на приказной тон, свято веря, что ситуация разворачивалась теперь в его пользу:       — Заткнись и слушай, морово отродье, — сейчас ты покажешь мне путь из этой богами забытой дыры, не дав своим прихвостням — а я знаю, что ты у них тут главная — меня расте…       — А что если я не собираюсь тебе помогать?       Резко прервала его Сив, сполна наслаждаясь вызванной реакцией — вон, как этого трусливого малодушного человека от недоумения перекосило, попутно отстраненно размышляя о том, как будет смаковать его мучения перед смертью, когда придет время.       Цепкие пальцы на мгновение сжались так сильно, что у полукровки аж в глазах все потемнело, а грудь сдавило резкой нехваткой воздуха, но лишь на мгновение — не настолько он уж был дурак, чтобы упускать свой единственный шанс на спасение. Не настолько отчаянный, чтобы своего заклятого врага вслед за собой в могилу утянуть. А зря.       — Тогда я тебя прямо здесь и убью — у меня жалости к чудовищам нету, слышь — руками своими удавлю!       Если бы могла — рассмеялась ему в лицо, да только вряд ли бы смех получился достаточно звонким — так, осевший хрип из сжатого горла.       — А ты попробуй — посмотри, как ты сможешь в одиночку выбраться из темных пещер. Готова на свою жизнь поспорить, что там тебя ждет только смерть — либо от рук моих разъяренных соплеменниц, поджидающих тебя у единственного выхода, либо от клыков гигантских кротов, — Сив выдержала многозначительную паузу, делая так необходимую ей передышку:       — …а таких здесь водится много. Лучший исход? Сдохнуть от голода — не так болезненно будет.       Хорошенько приложили головой о каменный пол, аж искры яркие из глаз посыпались, похоже, в конец измученный ее издевками пленник все никак не мог смириться со своим безвыходным положением.       — Думаешь, сука красноглазая, я не смогу сделать тебе так больно, что ты сама о пощаде молить начнешь?       Нет, не сможешь, да и времени у тебя совсем не остается, так что ты выберешь — бежать в темноту в одиночку, или потащишь меня с собой — будто это тебе хоть чем-то может помочь… Решай, решай, решай… О.       Сив с некоторым опозданием осознала, что волосы на затылке стали непривычно мокрые — а значит, игра в волки-зайцы стала заходить слишком далеко. Пальцы рук приняли давно заученные позиции, оставалось лишь только дать мысленный посыл, но полукровка так и не воспользовалась заготовленным заклинанием, ибо ее отвлекло зрелище куда более интересное, чем пытавшийся ее удавить отчаянно пыхтящий пленник.       Тот, второй человек, которого она сначала приняла за подростка, до этого лишь затравленно наблюдавший за происходящей борьбой, если ее можно было так назвать, поднялся со шкур, и, подойдя вплотную, положил свою руку на плечо раскрасневшегося родственника. Отца, может быть, или…       — Отпусти ее, дядя.       Как мило — строит из себя благородного, пожалел ее, значит — маленькую и беззащитную, больше на человека похожую, чем на монстра — с бледной кожей, с длинными черными волосами — только жабьи глаза и выдают в ней полукровку? Сладко будет сердце его из груди выдрать, пока дышит еще, или нет — слишком избито, может, отсечь ему руки и ноги, отдав на потеху Юни — ее личные ножны на член?       — Она просто играет с тобой — убьешь ее — и нам конец. О, а щенок-то, оказывается, поумнее кобеля-то будет, умеет видеть дальше своего носа. Пальцы на шее тем временем медленно разжались, символизируя ее вновь обретенную свободу, сломленный пленник, сильно дрожа всем телом, отполз от нее подальше, словно от крысы чумной.       Пьяно пошатываясь от невыносимого головокружения — все-таки слишком сильно она затянула с этим представлением, не рассчитав силы собственного тела, основательно потрепанная Сив еле с земли поднялась — и не скажешь даже, что это она сейчас была безраздельной хозяйкой положения.       Примостившись на ближайший к ее заднице камень, она, стараясь не замечать расходящиеся перед глазами рябью черные круги, победно ухмыляясь, вновь повторила свой прежний вопрос, будто ни в чем не бывало:       — Вы из Лунда?       — Да чтож ты за чудовище такое, Гарм душу твою к лапам прибери — даже звери дикие боли бояться, а тебе будто и нипочем все — погань нечистая… Не буду слушать — изыди из головы моей… Изыди…       Уши прикрыл и вжался в угол, глаза зажмурив — похоже, с этим поговорить пока что не удастся, ну, ничего — предчувствие скорой смерти многим развязывает языки. А вот что касается быстро схватывающего юноши…       — Нет, мы родом из Лейкфрёда, что к востоку от…       Щенок резко осекся — на лице его глубокой тенью залегла гримаса испуга, и Сив не нужно было и секунды на раздумья, чтобы осознать причину этого изменения — на темную ткань плотной мантии вновь капала алая кровь. Буднично утерев ноздри рукавом мантии, она повелительно махнула рукой в сторону замолчавшего парня, жестом заставляя его продолжать, но вместо окончания разъяснений Сив услышала совсем другое:       — Почему… Ты позволила дяде так с тобой обойтись? Для нее самой ответ был прост и понятен в своей очевидности, но полукровка все же не спешила его давать, раздумывая над тем, какие слова, лживые или нет, могли бы причинить ее собеседнику больше страданий.       Перед ее внутренним взором уже разворачивались все возможные варианты событий, выбирай любой — она могла надавить на жалость, заставить его действительно симпатизировать себе, чтобы потом раздавить, как букашку, могла и обнадежить, даруя робкую надежду на спасение…       Могла бы и просто оборвать этот разговор, уйти, подвесив на тонких, взрезающих кожу струнах мучительного ожидания конца… И все же она выбрала правду, ибо животный ужас, густо замешанный с отвращением, в чужих глазах она любила больше всего:       — Твой дядюшка в чем-то прав — я с рождения не способна испытывать физическую боль — хоть ножом режь, мечом руби, на костре сжигай, все одно — ничего не почувствую. Что, пожалуй, действительно делает меня настоящим чудовищем. Вероятно, поэтому единственное, что доставляет мне настоящее удовольствие в жизни — так это смотреть, как другие страдают, испытывая на себе то, что мне недоступно. Только и всего.       Сив поднялась с насиженного места, подходя к настороженному юноше все ближе все ближе; хоть он и был на полторы головы выше ее, ей не составило никакого труда, встав на цыпочки, цепко ухватить его за подбородок, заставляя наклониться как можно ниже.       — И мне будет очень приятно смотреть на то, как тебя сломают, щенок.       Ее взгляд из отстраненно-холодного стал изучающим — что ответит ей на это начинающий забавлять ее юноша — разозлится иль запаникует, быть может — оттолкнет? Странный щенок — когда расправою лютою угрожает ему — только глазками смиренно хлопает, но — не боится, а стоит показать ему свою собственную слабость — пугается, будто смерть увидал.       — Что сделать мне, чтоб сохранила ты жизнь мою?       Ничего — хотелось ответить ей, хотелось вновь позлорадствовать, что мертвы они уже были с дядькой, когда переступили границы тропы лесной, что теперь им недолго совсем землю топтать осталось — отпустить их обратно к людям она не могла, иначе висеть ее отсеченной голове на поясе королевского охотника на чудовищ, как и головам всех ее соплеменниц, сказать даже, что это был вопрос выживания, либо они — либо мы…       Но слова комом встали в горле, а все почему — из-за банального любопытства — как будет выглядеть это бледное лицо, когда она наконец-то сумеет его задеть — докопаться до самой сути, до самого естества, чтобы сделать как можно больнее? И потому с губ ее сорвались совсем не те слова, что она хотела на самом деле сказать:       — А ты сам подумай, щенок — чем ты можешь мне угодить, у тебя есть время до вечера — на закате…       Лишенный ногтя палец красноречиво нарочито медленно провел по его горлу линию от уха до уха, и даже через это мимолетное прикосновение Сив могла ощутить, как горячо и быстро бьется его пока еще живое сердце.