Белый ворон

       «…нет, они определенно собираются его съесть. Иначе зачем их заставили мыться, дело ясное — никто грязью на зубах хрустеть не хочет».       Громко чихнул — вода в нос попала, когда хобгоблинша, довольно хихикая, ладонью на затылок надавив, с головой макнула полностью обнаженного Финна в пузырящиеся воды горячего источника.       Так еще и одному принять ванну не дали — скинув с себя всю свою нехитрую одежду, состоящую из набедренной повязки и обмоток, краснокожая самка с готовностью нырнула в небольшой водоем вместе с ним.       Утирая лишнюю влагу с раскрасневшегося лица и мокрых волос, юноша попытался было отодвинуться от находящейся от него в опасной близости полностью обнаженной хобгоблинши, но сделал своим сопротивлением только себе хуже.       Заметив его жалкие потуги, та, ухмыляясь, по-свойски обвила вокруг его впалого живота свои сильные руки, неумолимо притянув Финна к себе. Красный уже совсем не только из-за исходящего от поднимающегося с поверхности воды горячего пара жара, смущенный юноша изо всех сил старался не обращать внимания на приятную упругость прижатых к его спине женственных холмиков большой груди, и уж тем более — на оказавшийся зажатым между его тощих ягодиц полуэрегированный член.       Эта отчетливая контрастность в ощущениях — и женское, и мужское — сбивала его с толку, одновременно с этим будоража разгоряченную кровь, и хотя разомлевшая от приятного тепла воды и податливого тела в крепких объятиях хобгоблинша больше не двигалась, Финн не мог отрицать того, что и сам ощутил некоторое возбуждение, красноречиво выразившееся в форме стремительно восстающего у него между ног пениса, который теперь с почти девичьей стыдливостью юноша прикрывал обеими руками.       Перед глазами тусклой картинкой встало воспоминание о проведенных на сеновале с прельсти́вшийся на его смазливое личико замужней дивчины нескольких сладостных минут, ознаменовавших собой его первый и последний сексуальный опыт. О том, как страстное дыхание обжигало нежную кожу, о том, как требовательны и бесстыдны были прикосновения ее сладких губ, и о том, как приятно оказалось излиться в глубине ее умелого рта, прижав головку к мягкой влажности языка…       С едва слышным присвистом выпустив сквозь плотно сжатые зубы обрывок дыхания, Финн постарался взять себя в руки, одновременно с этим приходя к неутешительной мысли, что предводительнице гоблинов он ничего, кроме своего тела в качестве игрушки для развратных самок предложить и не мог. Подобные мрачные размышления подействовали на него весьма отрезвляюще — до этого колом воинственно стоящий член мигом опал и съежился, признавая свое поражение.       По телу неприятными мурашками пробежал холодок страха — не было у Финна никакой уверенности в том, что ему удастся дожить до рассвета следующего дня.       После не очень продолжительного отмокания в горячей воде, хобгоблинша, энергично стряхивая с себя воду и яростно мотая головой из стороны в сторону, словно насквозь вымокшая большая собака, вылезла из водоема, утягивая за собой и притихшего юношу. Бегло обтерев его с ног до головы заранее заготовленным куском жесткой шкуры соведя и обтеревшись сама, рослая самка деловито всучила ему вместо его привычной старой одежды какие-то лохмотья.       Ввиду отсутствия выбора Финну пришлось быстро смириться со своим новым скудным гардеробом, состоящим лишь из набедренной повязки схожего покроя, что и у хобгоблинши. Что и говорить — даже прикрыв срамное место, смущенный юноша продолжал чувствовать себя непривычно голым.       Сложив руки на груди в попытке хоть как-то прикрыть обнаженное тело, Финн смиренно следовал за уверенно снующей по извилистым коридорам с факелом в руке хобгоблиншей, изо всех сил стараясь не потерять ее широкую спину из виду — невеселая перспектива навсегда затеряться в паутине лишенных света душных тоннелей нисколько его не прельщала.

***

       — …значит, ты говоришь, что хочешь стать гоблинским мужем? — ответила согнувшемуся перед ней лбом в пол мужчине Сив, с издевкой в смеющемся голосе бровь заломив.       Рослый мужик же только и был способен, что слабо утвердительно кивнуть, всем своим жалким видом выражая покорность судьбе — и не поверишь даже, что всего несколько часов назад он хладнокровно пытался ее придушить.       Непредсказуемого приспособленца на груди пригреть? Да ни за какие сокровища мира — хотелось Сив злорадно расхохотаться ему в ответ, но острое желание как можно сильнее растянуть его муки, наслаждаясь каждым агонизирующим мгновением заставило полукровку сохранить маску напускного безразличия — только глаза кровожадно в полумраке сверкнули.       — Человек желает пожертвовать свое тело в дар племени, слышите?        С праздной ленцой обратилась на гоблинском наречии к сидящим на камнях заговорщески перешептывающимся соплеменникам Сив, вальяжно развалившись поперек своего импровизированного трона, подложив под голову свернутые в грубое подобие подушки кроличьи шкурки.       Смежила веки, наслаждаясь довольным гулом радостных возгласов со всех сторон — пусть пленники приносят хоть какую-то пользу; как ни крути, но Сив приходилось признавать, что подвластный ей лягушачий народ уже довольно продолжительное время нуждался в поднятии морали.       Нет-нет, да доносился в этом месяце до ушей ее пока еще робкий ропот недовольства уставших тихо, как мыши, в пещере сидеть да прятаться от каждой тени гоблинш, грозящие рано или поздно перерасти в открытый мятеж.       Благо, у нее теперь имелась под рукой пара относительно здоровых самцов, способных по ее грубым расчетам развлекать соплеменниц как минимум до конца сезона.       Однако долго упиваться своим превосходством Сив не смогла — исторгнутый мужчиной сухой надтреснутый утробный кашель мигом сбил с нее всю спесивость. С нескрываемым подозрением в ледяном взгляде наблюдая за тем, как в миг раскрасневшийся пленник все пытался отдышаться, полукровка медленно сползла с соснового пня. Несколько осторожных шагов — и вот она уже с любопытством склонилась над замершим в страхе с прижатым к впалой груди кулаком мужиком, все еще сотрясающимся в приступе мелкой дрожи.       Мягкое прикосновение пальцев к самому уголку рта пленника, окрашенному в черный выхарканной вместе с мокротой глянцевой вязкой жидкостью. Растерла между подушечками и поднесла к носу, жадно втягивая ноздрями такой знакомый пугающий затхловато-плесневелый запах — гниль.       Неужто с проклятой кровью не повезло столкнуться… Час от часу не легче.       Красными гневными щелочками сузив глаза, Сив выпрямилась, попутно брезгливо вытирая руку о края собственной изорванной мантии, и в словах ее, вновь обращенных к внимательно наблюдающим за всем происходящим гоблиншам теперь сквозило неприкрытое раздражение, почти — досада:       — Этот уже порченый — придется избавиться от него, согласно ритуалам, — на мгновение умолкла, давая возможность прокатившейся по гулкой пещере волне крикливого негодования схлынуть:       — …но до тех пор, пока этой ночью дух не испустит — он будет весь ваш.       Слабое, но хоть какое-то утешение, пусть даже и несколько лживое в своих обещаниях — не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что большая часть веселья достанется Юни.       — Что… Что ты сказала им — что со мной происходит, скажи! Я же вижу — ты знаешь, прошу…       В молитвенной позе припал к ногам ее, отчаянно вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в неровные края покрывающих ее щуплое тело длинных лохмотьев. На самом дне этих потемневших от волнения зеленых глаз плескалось безумными всполохами стылый океан паникой накатившего на мужика страха.       Давай, давай, покажи мне еще — больше страдания, больше отчаяния — пока не выжала из тебя все чувства досуха, пока еще не похитила твой последний вздох. Медленно — будто опытный страстный любовник, знающий, что вся полная сладострастия ночь еще ждала его впереди.       Скрывая за легкой нежной улыбкой краешками губ хищный звериный оскал, пряча мрачное злорадство под покровом мягкого сострадания, Сив почти ласково потрепала его по щеке, елейно пробормотав так, чтобы только он и мог ее слышать:       — Ты разве сам не заметил — ты болен, хворь поселилась в твоей груди. Но не бойся — моему народы известны… способы исцеления недугов, подобных твоему. Только…       По бледному лицу пленника скользнула тень ядовитого сомнения, а за ней… Ох, вот и она себя показала, уродливою голову свою с колен подняв — отравляющая всю суть его надежда, кою так приятно будет своими руками умертвить.       — Только что… — умоляю, я сделаю все, что прикажешь — только спаси…       Приложенный к сухим шершавым губам в повелительном жесте холодный палец ознаменовал конец его уничижительным всхлипам.       — Твоего послушания будет достаточно.

***

      Большой зал встретил Финна разительными переменами в обстановке — исчезла жаровня вместе со всей кухонной утварью, уступив место настенным таинственно мерцающим дрожащими огоньками факелам. Все плоские камни, кроме одного, были заняты нетерпеливо галдящими гоблиншами, а на троне вождя, закинув ноги на подлокотники и сложив согнутые в локтях руки за головой, лениво возлежала черноволосая предводительница, хранящая на лице постное выражение невыносимой скуки.       Его трясущийся мелкой дрожью испуганный дядя, также после недолгого купания оставленный в одной набедренной повязке, теперь стоял на коленях в центре комнаты на свежепостеленных шкурах.       Стоило красноглазой подать знак, как Финна под довольное улюлюканье гоблинш подтащили к самому подножию пня, одним сильным тычком в русый затылок заставив юношу почтительно склониться перед вождем. Вкрадчивый, но все также отстраненно-бессердечный шепот над самым ухом заставил его нервно вздрогнуть:       — Скажи без утайки, щенок — точит ли тело твое недуг какой, быть может — черной желчью плюешься после того, как перхота нападет?       Финн отчаянно головой помотал в отрицании, едва сдержавшись от того, чтобы бросить через плечо вороватый зырк в сторону дяди, которого по его наблюдениям уже какую неделю беспокоил все учащающийся кашель.       Решив, что наконец настал момент для предложения себя в качестве покорной подстилки в обмен на жизнь, юноша попытался было с красноглазой объясниться, но с полуоткрытых уст его не успело сорваться ни звука — та оглушила его неожиданно зычным с повелительными нотками окриком на жабьем наречии, обращенным к ее соплеменникам.       Замешкавшемуся Финну и минуты на дальнейшие раздумья не дали — вот он уже оказался в самом центре пещеры рядом с дядей благодаря стараниям хобгоблинши, до этого в томительном ожидании застывшей с правого бока грубо вырезанного из сосны трона.       — Тепло поприветствуем же новоиспеченных женихов лягушачьего народа!       Нарочито торжественно, будто бы гоблинши действительно могли понимать человеческий язык, и красноглазая говорила это не только для того, чтобы над ним и Бернтом поиздеваться. С деланным радушием улыбается во весь рот до ямочек на румяных щеках, а в алых радужках неизбывно горит лишь темное пламя ненависти.       «Женихов»… Выходит богатый на выдумку дядя уже успел обратить ситуацию в свою пользу, воспользовавшись первым же шансом на то, чтобы попытаться вымолить у жестокой предводительницы пощаду. А это также означало и то, что красноглазая с самого начала не ждала от Финна ответа на свой каверзный вопрос, только играя с ним — решение жить ему или умереть на самом деле никогда от него не зависело.       — Испейте же нашего гостеприимства!       Гоблинши, похоже хорошо знающие что от них в этот момент ожидала вождь и без дополнительных указаний, с готовностью поднесли пленникам две щербатые глиняные неглубокие чаши, почти до краев наполненные странной прозрачной жидкостью — если бы не ее необычная густота, Финн вполне мог бы принять ее за обычную воду. А еще этот не внушающий доверия сильный запах — болотисто-тинный, с душными мускусными нотками и едва уловимым сладковато-цветочным послевкусием.       Трясущимися от волнения руками приняв подозрительное подношение и вместе с тем — не спешащий вкусить неизвестного напитка из чаши, Финн недоверчиво покосился на Бернта, решительно опрокинувшего в себя всю жидкость в одном большом судорожном глотке.       Кривясь от отвращения, дядя вытер рот краем рукава, всем своим видом демонстрируя, что, за исключением судя по всему отвратительного вкуса, жидкость была относительно безобидной. И все же…       В голове вновь болезненным воспоминанием всплыла издевательская фраза: «…сам из недобрых рук яд принял…», и Финн, наконец-то приняв непростое решение, от которого, вероятно, зависела его жизнь, осторожно отставил чашу в сторону, стараясь при этом не замечать все это время буравящего его немигающего холодного взора красных глаз.       «Уверен?» — читался едкой издевкой невысказанный вопрос на лице ее. Да только вместо озвучивания оного, красноглазая молча пальцем поманила Финна к себе, продолжая ехидно ухмыляться. И он, пусть и с некоторой опаской, подчинился, спешно поднявшись с устланным шкурами пола и приблизившись к подножию трона.       Стоило ему вновь оказаться на коленях перед красноглазой, как к его ногам, тихо звякнув металлическими звеньями, упал узкий ремешок.       — Надевай, щенок, и помни, что твоя жизнь теперь принадлежит Сив.       Как ему показалось — целую вечность провозившись с непослушной застежкой, все никак не поддающиеся напору трясущихся влажных от пота пальцев, Финн наконец-то услышал тихий щелчок замкнувшегося на его горле ошейника. И как бы дико это не звучало, но вместе с этим отчетливым звуком, обозначающим окончательную смерть его былой свободы, юноша также ощутил и колоссальное в своей всеобъемлемости облегчение, осев наконец на пол обессиленным мешком с костями.       Выходит, он сделал правильный выбор — прошел негласное испытание, выжил, пока что — выжил… И только теперь, рука об руку с обретением шаткого ощущения защищенности от посягательства на свою жизнь к нему пришел и совсем иной вопрос — «А что теперь будет с его дядей?».       И Финну даже не пришлось мучительно долго строить догадки — ужасающий до глубины ответ пришел сам собой, заставив его обернуться.       — А теперь смотри, смотри, не отводя взгляд — что могло случится с тобой.

***

      С Бернтом тем временем уже начали происходить шокирующие изменения, без всяких сомнений вызванные действием разлитого по чашам неизвестного происхождения яда.       Болезненно раскрасневшийся, словно в кипяток опущенный рак, мужчина вдруг как-то совсем тяжело задышал, отчетливо ощущая, что вместе с ухнувшей в пустой желудок отравой по уставшему телу начало распространяется горячей тягучей зыбью пока еще необъяснимое для него чувство, от которого ставшая вдруг слишком чувствительной кожа покрылась приятными мурашками, а кончики пальцев начало нестерпимо прокалывать.       До этого отчетливо ясный разум теперь затянуло вязким туманом, сквозь который едва-едва могли теперь продраться здравые мысли, словно Бернт был слишком пьян, опрокинув в себя не меньше бочки перебродившего эля. Его подернутый сальной пленкой дурмана осоловелый взгляд бездумно блуждал по расплывающемуся перед глазами окружению, не в силах будучи уцепиться хоть за что-то — вместо четкой картины он видел лишь безумно пляшущее марево цветных пятен, от лицезрения которого к горлу подкатывала легкая тошнота.       Мужчина больше не испытывал ни страха, ни беспокойства, и даже тот факт, что его причиндалы стало уж слишком тесно в тканевой повязке его более нисколько не удивлял и не смущал, лишь принося связанное с крайней степенью возбуждения неудобство. Нисколько не сомневаясь, Брент, завыв сквозь зубы от болезненного ощущения трения грубой ткани о нежную кожу, неуклюже стянул с себя столь мешающиеся теперь холщовое исподнее, являя миру свой болезненно эрегированный, воинственно торчащий вверх член.       Будь мужик в здравом уме, тотчас бы отметил для себя, что никогда еще в его жизни хуй до таких размеров и твердости у него не раздувало, но он даже неуклонно смыкающихся вокруг него плотным кольцом молчаливо стягивающих с себя жалкие подобия одежды гоблин не заметил, будучи полностью погруженным в свои собственные кажущиеся нереальными острые ощущения.       Стоило собственной шершавой ладонью каменный ствол ближе к набухшей розовато-сизой головке обхватить — опять заскулил жалобно-просяще, роняя нитку мутной слюны с влажных губ, грубое прикосновение словно огнем обожгло, казалось, стоит пятерню отдернуть — увидит красный отпечаток ладони на бугрящейся венами крайней плоти.       Ужасно до дрожи во всем теле хотелось снять накопившееся сексуальное напряжение — он сейчас был готов не то, что гоблиншу — свинью выебать, сделать все, что угодно, лишь бы унять нещадно терзавшую его почти до боли физической нечеловеческую уже — дикую похоть. Вот и на низкорослых зубастых самок он накинулся уже не как Бернт, простой деревенский мужик, а как бешеный зверь безымянный, совсем уже потерявший способность связно мыслить.       Немилосердно прижав голову жалобно квакающей Синегорлой к волчьим шкурам свободной рукой, одним поспешным рывком вонзился в самые глубины ее абсолютно гладкой обильно истекающей прозрачной слизью тугой киски, беря ее по собачьи, с отрывистыми влажными шлепками мошонки по упругим покрытым черными пятнами зеленым ягодицам каждый раз, когда их разгоряченные тела соединялись.       Безумное в своей остроте удовольствие было ничуть не похоже на то, что мужчина когда либо испытывал в своей жизни с человеческими самками — узкая, словно бы у девственницы, пизденка при каждой поступательной фрикции нежно обхватывала его член так отчаянно, будто пытаясь в себе удержать — и ему невероятно нравилось преодолевать это слабое сопротивление. Он так погрузился в смакование собственного наслаждения, что и не заметил того, что к утробно стонущей под ним, будто ума лишенной Синегорлой присоединилась ее соплеменница, обратив внимание на нее только в тот момент, когда перед самым его носом замаячила вторая нагло оттопыренная кверху на этот раз лимонно-желтая задница в мелкую черную крапинку.       Недолго думая, Бернт, словно к оазису в пустыне, жадно припал ртом к заботливо подставленному под ласки анусу, то и дело проводя языком мокрые дорожки сверху вниз, к соблазнительно источающей сладковато-болотистую на вкус густую жидкость призывно раскрытой маленькой аккуратной киске. В какой-то момент к губам присоединились и пальцы, которые он, предварительно смазав в естественной лягушачьей смазке, теперь попеременно погружал то в одно, то в другое отверстие, лаская и растягивая, попутно наслаждаясь извлекаемыми из отчаянно подмахивающей в такт движениям гоблинши мелодично-певучими звуками.       Тандем их, впрочем, продлился недолго: вот Синегорлая, надсадно квакнув, всем телом зайдясь в судороге накатившего тяжелой лавиной оргазма, совсем обмякла, от чего до этого удобно устроившаяся у нее на спине Желтозадая кубарем на пол покатилась, но передышки так и не успевшему кончить Бренту не дали — место сполна натрахавшихся самок тут же заняли новые, доводя озверевшего мужика до все новых вершин исступления.       Влажные длинные языки, достающие при каждом неряшливом слюнявом поцелуе чуть ли не до глотки, скользкая гладкая прохладная на ощупь кожа, уютно умещающиеся в ладонях упругие сиськи — самое то размерчик, жаркие требовательные рты, вбирающие его член в себя так, будто от этого зависела жизнь их обладательниц, и даже иной раз болезненные мимолетные прикосновения острых зубов — он успел уже изучить податливые развратные тела гоблинш вдоль и поперек, с головой утопая в трясине неизбывного экстаза, словно бы сливаясь с ними в одно целое.       К безмерному блаженству, однако, начала примешиваться и леденящая внутренности горечь отчаяния — сколько бы он не пытался приблизить столь желанную разрядку — кончить все никак не мог, отчетливо ощущая, словно бы его уже болезненно ноющий от перенапряжения и безостановочной отчаянной ебли многострадальный член у самого основания сжимала чья-то грубая невидимая рука.       Вместе с медленно выветривающимся из головы дурманом Брент вновь почувствовал, как пока еще отдаленно — на самых границах все еще мутного сознания вновь замаячил страх за свою жизнь, и пока его безвольное тело продолжало отдаваться позывам животной страсти, его истерзанная душа уже начинала молить о том, чтобы все это поскорее кончилось — во всех смыслах.

***

      Сколь не пытался бы Финн — все не мог отвести завороженного немигающего взгляда от чудовищной в своем гротеске картины разудалой гоблинской оргии с его обезумевшим дядей во главе, открывшейся перед ним.       Делу не помогало и то, что теперь он сидел голой задницей на неровном подлокотнике трона, чувствуя, как в мягкую кожу впиваются многочисленные занозы, пока красноглазая — пока Сив с удовольствием по хозяйски мяла в своих ладонях его уже порядком восставший пенис, играя с ним, словно кошка с мышью, которую собиралась в скором времени съесть.       В очередной раз сильно ущипнув его за уже довольно опухшую от такой грубости мошонку — ей нравилось слышать его болезненное шипение сквозь плотно сжатые в тонкую ниточку губы — вождь довольно промурлыкала, злорадно щуря свои алые очи, в которых не было места даже для самой крохотной крупицы сострадания или теплоты:       — Нравится наше «гоблинское гостеприимство», а, Щенок? Подожди — сейчас будет самое интересное…       Повелительный щелчок пальцев в сторону хобгоблинши, уже какой час недовольно сопящей и пускающей слюни от жадности, и обстановка в пещере вновь переменилась, одного вида грозно раздувающей ноздри стремительно надвигающейся на них рослой самки хватило, чтобы голые гоблинши бросились в рассыпную, оставив ошалело хлопающего глазами Бернта в одиночестве.       Нетерпеливо сдернув с себя набедренную повязку — аж ткань жалобно затрещала, краснокожая принялась неспешно обхаживать пока еще сбитого с толку мужика, то плечи его повелительно поглаживая, то вниз по спине прямо к ягодицам спускаясь круговыми движениями шершавых ладоней.       Все еще находящийся под действием возбуждающей отравы Бернт довольно быстро присоединился к ставшим взаимными ласкам, воровато забираясь пальцами под грубую ткань обмоток, стягивающих большие холмики грудей, старательно оставляя при этом без внимания упирающийся ему в живот красной истекающей смазкой головкой толстый член.       Коротко беззлобно хмыкнув в ответ на эти неловкие манипуляции с ее телом, хобгоблинша мягко, но настойчиво надавила обеими руками на плечи мужика, заставляя его вместе с собой опуститься на пол. Легкий толчок в грудь — и испуганно сжавшийся в комочек Бернт оказался под ней, полностью в ее власти — сколько бы не сопротивлялся, но пересилить обладающего чудовищной силой монстра ему бы не удалось. Дернула его согнутые в коленях ноги на себя, так, чтобы пришлось ему неловко спину выгнуть, заставляя всему свету продемонстрировать мерно сжимающееся при каждом вздохе-выдохе плотно сжатое колечко розового, поросшего русой шерстью ануса.       Тут-то Финн наконец не выдержал — в суетливом ужасе отвернулся, толком уже не видя, как одна из гоблинш с готовностью поднесла краснокожей не выпитую им чашку с ядовитой слизью, да только надолго восстановить душевное равновесие ему не удалось: от звонкой пощечины аж искры из глаз вылетели.       Удар был не слишком болезненным, но зато весьма неожиданным — в маленьких лишенных ногтей бледных ручках силы было далеко не так много, сколько решительности. Яростно дернули за кольцо на ошейнике, заставляя подавиться набранным было в легкие воздухом, до этого деланно мягкий тон сменился на злобное угрожающее ворчание:       — Открой глаза, если не хочешь этой ночью закончить также — это мое тебе последнее предупреждение. Меня лучше не злить, веришь?       И он верил.       Хобгоблинша, тем временем, уже вовсю разминала указательным и средним пальцами густо смазанный слизью анус, деловито погружая пальцы внутрь до самых костяшек. Наверное, Брент уже бы во весь голос протестовал, если бы его рот не был занят — одна из особенно предприимчивых самок, воспользовавшись его замешательством, уже во всю елозила бирюзовой промежностью по его скользкому от ее естественных соков лицу, одновременно с этим обвиваясь очень длинным ловким языком вокруг его болезненно багровеющего от ненаходящей выхода похоти хуя.       То, что раньше хоть отдаленно походило на секс по обоюдному согласию все больше начинало напоминать насилие, и хобгоблинша, наконец-то удовлетворившись растянутостью заднего прохода бессильного что-либо сделать по этому поводу мужика, только подтвердила своими дальнейшими действиями возникшие у Финна в голове мрачные рассуждения.       Сноровисто пристроив к худосочному заду Бернта свой внушительный прибор, краснокожая, довольно пыхтя и то и дело облизывая кончиком языка полные губы, принялась уверенно давить всем своим весом сверху на мужчину, похоже, невероятно наслаждаясь каждой секундой, медленно, но верно погружаясь в святая святых неподатливого мужского тела.       В смятении, к которому подмешивалось и отвращение, и едва уловимое порочное наслаждение процессом, в котором он все никак не желал признаваться себе, Финн наблюдал за тем, как, дюйм за дюймом, член рослой самки исчезал внутри его дяди, беспомощно бьющегося под с обеих сторон надежно прижимающими его к полу гоблиншами.       Финальное поступательное движение бедер с аккомпанементом из хриплого надсадного стона краснокожей и паникующего бульканья Брента — и вот на удивление вместительная прямая кишка к его дяди приняла в себя хобгоблиншу всю — до самой мясистой покрытой рыжими тонкими волосами киски. Вновь перехватив его ноги под коленями обеими руками, рослая самка принялась пленника со вкусом трахать, сначала осторожно — почти не вытаскивая члена из растянутого до предела багрового ануса, а потом, осмелев — и вовсе перейдя на сопровождаемую развратным хлюпаньем смазки и участившимися приглушенными всхлипами Бернта яростную долбежку, будто дух пытаясь из него таким образом выебсти.       Лишь изредка она прерывалась на то, чтобы размазать очередную порцию слизи по собственному извлеченному из раздолбанной дырки крепкому стояку только для того, чтобы снова его по корень в натруженный зад вогнать, и долго эта по своему мучительная сладострастная для обеих сторон экзекуция продолжаться не могла.       Вероятно почуяв несомненную близость неуклонно наступающего оргазма, хобгоблинша, одной рукой нетерпеливо согнав с груди пленника одну из гоблинш, освобождая тем самым член мужика из ее крепкой хватки, резко сменила позицию, опускаясь теперь уже на его колом стоящий прибор своей изголодавшейся по проникновениям щелью, еще сильнее прижимая при этом его колени к своим бокам, полностью при этом управляя процессом совокупления.       Ее собственный хуй теперь комично болтался из стороны в сторону, мокро шлепая по ее накачанному прессу при каждом глубоком приседании — и все же Финну в такой ситуации было совсем не до смеха, особенно учитывая, что сложись обстоятельства иначе — хобгоблинша самозабвенно бы скакала уже на нем, а с его комплекцией…       Быть ему раздавленным, не иначе.       Дело тем временем приняло уже совсем скверный оборот — ведомые отданным Сив зловещим знаком — демонстративно пальцем по шее провела, гоблинши вновь навалились на Бернта — двое держали руки, пока третья, сидящая на лице мужика, принимала из рук свободных соплеменниц угрожающе блеснувший в полумраке зала острием кинжал — на этот раз настоящий, не каменный, с темным лезвием, покрытым грубыми узорами в виде множащихся расходящихся от центра к кромкам колец.       Пораженный увиденным Финн только и мог, что, инстинктивно вжав голову в плечи, затаить в груди вдох, забыв напрочь, как дышать в то мгновение, когда металл коснулся оголенной розовой кожи на горле его дяди, и знать не знающем, что его сейчас ожидает.       Вновь хотелось смежить веки, руками лицо прикрыть, спрятаться, исчезнуть — но тщетно, сжавшие мертвой хваткой запястье пальцы не давали ему возможности хоть на миг сбежать из жестокой реальности. И горькая правда состояла в том, что с одним уверенным движением руки — не дрогнула даже ни разу — нож распорол податливую плоть, выпуская наружу буйный кровавый поток, безжалостно разбивающийся о часто вздымающуюся монолитную грудь ликующей хобгоблинши.       В том, как алому фонтану сопутствовал победный залп мутной белесой жидкости, вырвавшийся из стремительно опадающего члена рослой самки, в том, как взорвался последним оргазмом внутри нее все еще эрегированный отросток умирающего человека, в отчаянии заливая ее лоно своим скорбным семенем. А потом — на глаза Финна возложила свои нежные руки тьма благостного забытья, когда он, не выдержав столь чудовищного в своей жестокости зрелища, наконец-то потерял сознание от пережитого шока.

***

      «Как быстро все закончилось — а жаль, так еще и этот сосунок посмел без разрешения отключиться, башкой об пол бухнувшись, испортив ей, тем самым, все веселье» — так недовольно размышляла про себя Сив, уже чуть ли не до мяса успев искусать большой палец в бессильной злобе, пока наблюдала за тем, как гоблинши избавлялись от ставшего теперь бесполезным для племени трупа убитого ими человека.       Было велено сжечь все, кроме пропитанных черной жижей сизых легких и обвитого темными узловатыми корнями сердца, растущими, казалось, прямо изнутри его. Юни же в это время была занята уходом за ушибшим голову — даром, что не до крови — едва успевшим прийти в себя мальчишкой; у великовозрастной дурочки, похоже, проснулся материнский инстинкт, не иначе: она считала щенка ребенком.       — Зачем… Зачем вы убили его — ты же сказала, что он сам хотел быть гоблинским мужем — а значит, он был нужен вам…       Едва-едва мозги от пола отскреб, а уже — огрызается, имея наглость обращаться к ней, когда не спрашивали. Ну, ничего — полукровка еще сполна с ним наиграется, вот только сил наберется — усталость от нескольких проведенных без сна дней в пути начала давать о себе знать.       Вероятно поэтому Сив и решила ему в кой-то веки ответить без лишнего зубоскальства, для пущей наглядности продемонстрировав сидящему на коленях Юни пленнику подвешенное на бечевку обескровленное изуродованное порчей сердце: — Видишь корни? Это следы хвори, для которой нет лекарства — гниль явно уже давно поселилась в твоем родственничке, отравляя само его дыханье. Он итак бы сдох, не протянув и двух месяцев — слишком глубоко уже вгрызлась в него болезнь, да только попутно при этом он бы и всех окружающих позаражал — тебя в том числе, понятно?       Несмелый и недоверчивый, но все же — утвердительный кивок, позволяющей ей продолжить доходчивые разъяснения.       — Нам, тварям лесным, болезнь не страшна, но и пользы от того, чтобы позволять живому мертвецу все вокруг чернотой пачкать, пока и ты харкать темной кровью не начнешь, для нас нет. Считай, что дело обошлось малой кровью, впрочем, — зловеще сверкнула совсем не таящими явную угрозу очами, поддавшись в его сторону:       — Благодарить за временное сохранение твоей жизни можешь лишь самого себя — выпей ты лягушачьей слизи — вскрыли бы тебя, как и дядьку твоего, вдоволь перед этим натешевшись.       Искренне упиваясь плещущимся в его больших зеленых глазах невысказанным ужасом, Сив, довольно потянувшись до хруста в онемевших конечностях, обратилась уже к сестре, вознамерившись до самого утра следующего дня игнорировать полюбившегося ей щенка — вдоволь помучить его она еще успеет:       — Уход за оборвышем, раз он тебе так понравился — поручаю тебе, можешь хоть спать с ним в одной кровати — мне все равно. Главное, — сделала многозначительный упор на последнем слове:       — Не ломай, он принадлежит прежде всего мне, ясно?       Для пущей убедительности даже за впалую щеку сестру демонстративно потрепала, обозначая свою терпеливую благосклонность.       — Юни не хотеть делать больно, Юни следить и не давать его другим в обиду.       — Отлично.       Пружинистой походкой, не оглядываясь удалилась из зала, без труда в полной темноте найдя извилистый неуклонно поднимающийся в гору отвесный путь, ведущий к ее личной комнате — с виду совсем крохотному отверстию в скале, имеющей настоящую крепко сбитую дверь на входе и скрытый за развешанной на стене мягкой шкурой марала тайный, дополнительно скрытый простенькой магией проход.       Плотно затворив дверь, сбросив на свое каменное, укрытое набитой пухом молодого соведя периной ложе свою длинную закрытую мантию, оставшись, в чем ведьма родила, Сив скользнула по узкому коридору в свои секретные покои, представлявшие из себя закрытую со всех сторон природную пещеру, с испещренного выходящими на поверхность расщелинами потолка которой узкими лучами низвергался серебристый лунный свет, сверкающей рябью скользя по глади образованного подземным родником водоема.       Согласно собственной привычке, полукровка остановилась у единственного рукотворного предмета, ярко выбивавшегося из природной необжитости окружения — большого накрытого куском плотной серой ткани зеркала в медной — позеленевшей местами от сырости раме.       Шуршание сдергиваемого полотна — и вот Сив уже глаз не сводит со своего неподкупного в своей честности отражения, буквально смакуя липким комком схватившимся в груди отвращением к самой себе.       Кожа на теле ее впрочем, как и спрятавшиеся под ней мышцы, начиная от ключиц и заканчивая верхней частью бедер чуть выше коленок были до уродливого прозрачными, словно бы мутное стекло, сохраняя лишь призрачные контуры, во всей своей отвратительной натуралистичности демонстрируя все происходящие внутри ее тела естественные процессы — ей даже казалось, что под защитой из ребер, под розовыми мешками легких она могла видеть ровное биение надежно спрятанного сердца.       Как и всегда — надолго ее не хватило, беспомощно прижав ладонь к губам — сейчас вырвет, Сив, тяжело, будто загнанный зверь дыша, вновь скрыла отражающую поверхность под льняной серостью, направив свои стопы к таинственно мерцающим водам озера. Склонилась, зачерпнув ладонью немного прохладной жидкости и поднося ее ко рту, делая первый освежающий глоток.       Только вдоволь напившись, Сив заметила, что еще недавно спокойная поверхность водоема теперь морщинилась зыбкой рябью, знаменуя о том, что полукровка была в пещере не одна.       — Ох, ты снова здесь… Ну, давай — плыви сюда, — приветливо похлопала себя ладонью по бедру, усевшись попкой на особенно большой булыжник на берегу, беспечно свесив бледные ступни в темную глубину озера.       Что-то большое и бесформенное начало медленно темным полупрозрачным пятном подниматься со дна, пока вокруг икр застывшей в томительном ожидании девушки не обвились толстые гладкие щупальца с плоскими мясистыми, напоминающими по форме наконечники стрел концами, осторожно поднимаясь все выше и выше, пока наконец не сомкнулись надежно упругим кольцом вокруг ее тонкой талии.       С легкостью отрывая Сив от земли, они осторожно вознесли ее над водой — к ним присоединилась еще одна пара конечностей, уверенно поддерживающих на весу ее тонкие руки, пальцы которых любовно поглаживали оплетающие запястья живые путы. Девушка позволила себе полностью расслабиться, отдаваясь на волю голубовато-прозрачным влажным все множащимся и множащимся щупальцам.       Вот одно из них, юрко скользнув между широко раздвинутых стройных ног, изучающе коснулось самым кончиком ее лишенного волос лобка, заставляя Сив в предвкушении закусить губу.       Девушка уже едва сдерживалась от того, чтобы поторопить безымянного любовника, как всегда сохраняющего по звериному чуткую осторожность в обращении с ней, просить ей, впрочем, все же не пришлось: стоило отростку спуститься чуть ниже, прикоснувшись к ее уже порядком намокшей от возбуждения киске, стоило втянуть в свою желеобразную плоть источаемые телом девушки соки сквозь покрывающую щупальце плотную оболочку, как существо, разом осмелев, тут же перешло к активным действиям.       Утончившись для большего удобства, упругая конечность, приятно щекоча нежную слизистую поверхность, слепо ткнулась прямо в приглашающе раскрытое отверстие, удлиняясь и расширяясь, мигом заполняя до самого входа в матку лоно отчаянно всхлипывающий от сладостного удовольствия Сив.       Ощущения были поистине невероятными — упругое щупальце не совершало возвратно-поступательных движений — оно извивалось, копошилось, сворачиваясь тугими узлами внутри нее, даря настолько неописуемое наслаждение, что девушка уже на этом моменте не была способна более связно мыслить. А ведь это было только начало — к нежно ласкающей изнутри ее киску конечности присоединилась и другая, теперь призывно прижимаясь к ее полу раскрытым опухшим от укусов губам в ожидании, и долго упрашивать Сив не пришлось — смиренно открывая рот пошире, она позволила влажному отростку скользнуть внутрь, позволила ему беспрепятственно трахать ее горло, пока сама надсадно втягивала через нос ставший такой редкостью воздух в те недолгие мгновения, когда упругая нежная плоть замедлялась, давая ей необходимую передышку.       Где два — там и три, впрочем. девушка уже и до трех досчитать не смогла бы, полностью отдавшись процессу, бездумно покачиваясь на волнах омывающего все ее тело океана похоти.       Особенно толстое щупальце, нашедшее путь ко входу в ее задницу уже особенно не церемонилось с наглым вторжением в и без того наполненное отростками тело Сив, впрочем, благодаря своей гибкости и постоянно выделяемой слизи, реальных травм девушке это резкое вторжение со стороны существа не доставило.       И без того внушительных размеров отросток, достигнув самых далеких глубин ее прямой кишки, начал еще сильнее раздуваться, и если бы Сив все еще была способна ясно мыслить и могла бы пощупать в этот момент свой слегка раздувшийся живот, ее бы наверное только больше возбудило ощущение отчетливых толчков под пальцами.       А вот видеть… Видеть подобную картину ей уж точно не хотелось бы — с ее-то полупрозрачной кожей одного беглого взгляда хватило бы, чтобы окончательно девушку с ума свести. Но все, что могла сейчас осознавать Сив, на беду ли или на счастье — это умопомрачительное наслаждение, идущее рука об руку с умиротворяющим чувством заполненности.       Сколько раз она уже успела кончить, все выше и выше взбираясь по скалам на вершину экстаза?       Столько, сколько не способна была уже подсчитать — существо унялось только тогда, когда задыхаясь после особенно сокрушительной разрядки Сив уже почти потеряла сознание: разом сжавшись, щупальца оросили ее внутренности поистине монструозным количеством вязкой безвкусной жидкости, от которой живот мигом раздуло, как после особенно плотного обеда.       Исторгая голубоватую слизь из всех трудолюбиво разъебанных отверстий, Сив оказалась вновь осторожно опущена на камни, из-под полуприкрытых век наблюдая за тем, как ее безгласный любовник медленно исчезает в глубинах озера, лишь на мгновение мелькнув в темных водах пестрым перламутром витой раковины.       — Ты хотя бы слепой, — задумчиво пробормотала себе под нос полукровка перед тем, как, сделав над собой поистине колоссальное усилие, встать с холодной земли:       — Тебе все равно, как я выгляжу.       Едва стоя на дрожащих ногах, Сив враскорячку поплелась в сторону входа в свою комнату, даже не пытаясь удержать в себе остатки чудовищного семени, позволяя ему свободно стекать по внутренней стороне бедер.       Безвольно рухнув на мягкую подстилку, подняв в воздух целую тучу пыли, укрываясь собственной грязной мантией, вождь племени лягушек наконец-то позволила себе погрузиться в глубокий, лишенный сновидений удовлетворенный сон.