Войти в одну реку дважды

      Севастьян пробыл под домашним арестом всего лишь утро, но успел уже тысячу раз пожалеть, что отправился не на гауптвахту. Возможно, полковник, решивший, что, с учетом звания, Севастьяну уже не очень положено отправляться в подобные места, порадовался бы, что Севастьян не наслаждается внеочередным отпуском, а усиленно отбивается от матери, которая была явно возмущена подобным поступком выросшего сына.       — Господин майор! — возмущался полковник не так уж и давно. — Что за самовольство? Учения без каких-либо предварительных договоренностей, в учениях принимают участие гражданские, а распускание рук! На учениях! Я боюсь предположить, что тогда творится у вас не на учениях!       — Ваше высокородие, кто же знал, что барышня будет так вести себя, как подследственные не позволяют, — ответил Севастьян.       — На гауптвахте ваше место, — сказал полковник. — И мне безразлично, что ваше звание далеко не из нижних чинов.       «Сейчас бы устав наизусть зубрил и строевую подготовку проходил, — подумал Севастьян. — А не от мамы отбивался, все ей неймется…»       — Так уж и быть, две недели домашнего ареста, — наконец произнес полковник. — Под слово офицера, что за забор вашего дома ни ногой.       — Слово офицера, — ответил Севастьян.       Севастьян спустился вниз, увидел возле входа в жандармерию Асю и спросил супругу:       — Зоя где?       — Обиделась и ушла, — ответила молодая женщина.       — Так-то проводить бы надо было, — сказал Севастьян. — Будем надеяться, дойдет сама без каких-то проблем… Эх, Ася, тебе завтра в гимназию идти, это я поспать смогу…       — Выходной? — спросила Ася.       — Две недели домашнего ареста под честное слово, что за ворота дома не выйду, — ответил Севастьян. — Все твердил, что на губе мое место, а потом передумал.       — А остальным? — уточнила Ася.       — Остальных обругал и по домам отправил, — сказал Севастьян.       — Бумаги-то где? — спросила Ася, переживая за свою программу.       — У меня, — ответил Севастьян. — Программа у меня, а про протокол обыска никто не писал. Программа уже тысячу раз засвеченная в жандармерии, даже если бы и осталась, ничего бы с этим не было.       — А вдруг бы решили, что Зойка ее у тебя стащила? — уточнила Ася.       — Не решили бы, — отмахнулся Севастьян.       Дома их ждали Александра Витальевна и Михаил Павлович — несмотря на то, что Севастьян сказал, что его вызывают на спецоперацию, а Ася должна просто помочь, родители решили не ложиться спать и подождать, пока вернется сын с женой.       — Как все прошло? — спросила Александра Витальевна сына.       — Завтра расскажу, — отмахнулся Севастьян. — Сейчас спать пора.       С утра Ася пошла в гимназию, а Севастьян, решив, что в двухнедельный отпуск никто не поверит, сказал матери:       — Вчера были не учения. Зойку хотел напугать. В итоге я остался виноватым, а не она.       — Что с Зоей? — испуганно спросила Александра Витальевна.       — Зою Михайловну мало бил в юности папа, вот она такой и выросла, — ответил Севастьян.       — Что с Зоей? — повторила вопрос женщина.       — Зоя решила пойти по пути Владимира, устроить «что-нибудь», а что именно — она даже решить не смогла, — начал Севастьян. — Поделилась этим с Асей. Ася рассказала мне. Я предложил Асе дать Зойке ту программу, по которой уже тысячу и одно задержание проводили, благодаря которой я майором стал, а потом напугать ее.       — Не Зою мало бил папа, а тебя, Севастьян, мы где-то недовоспитали, раз характер вот так начал портиться, — прервала рассказ Александра Витальевна.       — Зою задержали, — Севастьян решил никак не реагировать на слова матери, — начали пугать каторгой да высшей мерой. В общем, она быстро раскололась. Потом ей сказали, что все это неправда, она в истерику. Я вывел ее из истерики, это узнало начальство. Все, виноват я, а не Зойка, а за рукоприкладство две недели домашнего ареста.       Слово за слово Александра Витальевна смогла узнать всю правду, что произошло в жандармерии, а потом с немалым ужасом сказала сыну:       — И ты так уверен в остальных? В том, что они потом все не извернут и не захотят отправить Зою под суд, а себе сделать новое звание?       — Да, уверен, — ответил Севастьян. — Тем, кто в этом участвовал, я доверяю. Кроме того, понятно же, что это за программа, ее в жандармерии уже все читали. Нет, значит, Зоя возьмет и сама сочинит все то же самое! Да и программа написана рукой Аси, Зойка ее даже не переписывала!       Однако Александра Витальевна не спешила соглашаться с сыном. Утомившись объяснять, что ничего бы Зое не было, а мать просто по-матерински не к месту беспокоится, Севастьян подумал:       «На губе, может быть, и то спокойнее было бы…»       Воспоминания о гауптвахте за несостоявшуюся дуэль с Захаром были не такие уж и печальные: да, много времени занимали такие малонужные, по мнению Севастьяна, для офицера занятия, как зазубривание устава наизусть и строевая подготовка, но в свободное время он, как офицер, не занимался хозяйственными работами, а просто сидел и читал. Начальство достаточно лояльно отнеслось к причине, которая отправила Севастьяна в столь неприглядное место, поэтому вместо разрешенной религиозной литературы ему выдали какие-то книги, затесавшиеся в подобном месте — по-видимому, не один Севастьян попадал в эти стены «не очень виноватым», поэтому читать удавалось и Лермонтова, и каких-то малоизвестных авторов, и даже газеты.       В глубине души Севастьян понимал, что, учитывая причины его несостоявшегося попадания на гауптвахту, с высокой долей вероятности ему бы выдали только Библию или, если бы удалось обвести вокруг пальца других офицеров, то и Коран — эту книгу Севастьян читал последний раз во время подготовки и первых лет службы в жандармерии, наравне с историей Франции и Французской революции, однако даже Коран в качестве разнообразия вряд ли бы позволил провести ему время на гауптвахте не так тоскливо.       Ближе к обеду домой пришла Ася.       — Ася, как настроение у Зои? — спросил Севастьян.       — Не поймешь, какое, — честно ответила женщина. — Обижается и вполне обоснованно.       — Пообижается и перестанет, — сказал Севастьян.       Однако уже через полчаса к Лыковым пришла Зоя.       — Зоенька, деточка, зачем же ты на прошлое так смотришь? — больше обеспокоенно, нежели с осуждением, спросила Александра Витальевна. — Зачем тебе это надо?       — Была уверена, что смогу пойти против системы, но… — Зоя вздохнула. — Душевные качества пока что слишком слабы.       — Зоенька, нет нужды в этом, живи ты уже спокойно, занимайся гимназией и радуйся этому, — сказала женщина. — К чему тебе очередные проблемы?       — Причина моих очередных проблем — это Севастьян, — ответила Зоя. — Воспитывали нас одинаково, вот только из меня достойный член нашего общества вырос, а Севастьян подследственных так избивает, что даже под домашний арест попал.       На голос сестры вышел Севастьян. Сразу же увидев не очень умелый макияж на лице Зои, молодой человек сказал:       — Зоя, поверь, я не хотел тебя вот так… Но ты же сама никак не останавливалась…       — Значит, мог бы подождать или, что еще лучше, не устраивать подобный балаган, — ответила молодая женщина.       Севастьян ничего не ответил, а чуть позже, оставшись наедине с сестрой, сказал:       — Зойка, спасибо тебе за то, что не выдала меня.       — А стоило, — ответила Зоя.       — Выдала бы меня — сама бы следом пошла, — произнес Севастьян. — Я бы на гауптвахту надолго пошел, а ты — под следствие.       — Ты бы на гауптвахту, наверное, тоже бы только до суда пошел, — сказала Зоя. — А потом бы и погон лишился. И, может быть, тоже под суд бы пошел.       — Зойка, спасибо тебе за то, что сумела так удачно все сообразить, — нехотя повторил Севастьян, пытаясь вернуть разговор в более мирное русло.       — Севастьян, — ответила Зоя. — Скажу откровенно: не ради тебя старалась, а ради чести фамилии, о которой папенька так переживает. Так у него хотя бы сын не запятнал честь фамилии и дочь, может быть, благодаря удачному замужеству, умудрится как-то смыть с себя тот позор, который навлекла на себя и остальных, а так был бы еще и сын, с позором изгнанный из жандармов. И, отводя глаза, он бы всем говорил: «Севастьян теперь не в жандармерии, а в полиции служит». Да не майором, а каким-нибудь поручиком.       — На тебя не похоже, — сказал Севастьян, чувствуя некоторую наигранность в голосе Зои. — Ты просто не захотела меня выдавать, потому что приличная барышня.       — Да, Севастьян, я — приличная барышня, — согласилась Зоя. — А ты поступил более чем неприлично. Если бы ты даже выдрал меня, как тогда за оружие, я бы еще могла хоть как-то простить тебя.       — Поднимать руку на женщин нехорошо, — ответил Севастьян.       — Кто бы говорил! — воскликнула Зоя. — А вчера я просто поскользнулась и ударилась о стол!       — Целенаправленно избивать кого-то нехорошо, — уточнил Севастьян. — Поднимать руку можно только на детей, и то, не за каждую мелочь, а за что-то серьезное.       — А теперь вспомни, за что и сколько раз тебя, да и что там тебя, нас с тобой папа прощал, после чего замолчи, — ответила Зоя. — В показаниях путаетесь, Севастьян Михайлович! Поднимать руку на женщину нехорошо, но врезать со всей дури по лицу можно, а перед этим устроить балаган — так сам Бог велел. Несостыковочка выходит.       — Считай, Зойка, как хочешь, вот только я и вправду хотел как лучше, — сказал Севастьян. — Извини, если вышло что-то не так.