Войти в одну реку дважды

      Зоя сидела, уткнувшись лицом в кресло и беззвучно плача. Если бы не дети рядом, возможно, молодая женщина расплакалась бы в голос, но нежелание привлекать к себе внимание Саши и Сони сдерживало Зою.       — Саша, — подошла к внучке Эльвира Марковна. — А вы с Соней уже были у дедушки? Если нет, то сходите, он же тоже скучал без вас.       Глядя вслед уходящим внучкам и Настасье, которая вскоре пришла, чтобы забрать Володю и Колю, Зоя подумала:       «Сейчас обругает всяко разно. Что же, сама виновата, пожелала обо всем рассказать».       В голове пронеслась совершенно неподходящая к ситуации мысль: зачем Константину Алексеевичу водиться с чужими внуками и называть себя дедушкой?       «Наверное, ему просто интересно, не каждый же день он их видит», — подумала Зоя и посмотрела на свекровь, которая уже вернулась в комнату, по-видимому, проводив внуков к супругу, и закрывала дверь.       — Рассказывай, Зоя, — произнесла Эльвира Марковна, садясь в кресло. — Как вышла на этих людей, что они планируют, что именно ты желаешь сотворить? Откуда взялись такие мысли?       Зоя тяжело вздохнула: подобный допрос от свекрови был, по мнению молодой женщины, первым за все годы ее знакомства с Владимиром и последующими годами, обычно Эльвира Марковна предпочитала поднять руку или предупредить о том, что ей очень хочется это сделать.       — Выйти было нелегко, — вздохнула Зоя, кое-как перестав плакать. — Я вспомнила круг знакомых Владимира, выписала этих людей на бумажку. Потом вспомнила круг знакомых Агнессы, выписала их рядом. Взяла повторяющиеся фамилии, так как, по сути, Владимир и Агнесса друг с другом были не слишком хорошо знакомы, а раз и один, и вторая знали этих людей, значит, это не просто какие-то дурные гимназистки, как любит выражаться Севастьян. Прибросила в голове адреса возможных конспиративных квартир. Потом пошла к Севастьяну, чтобы убедиться, что они неизвестны жандармерии…       «Эту бы энергию да в мирное русло!» — подумала Эльвира Марковна, не ожидая услышать подобное из уст невестки.       В голове Зои пронесся недавний разговор с Севастьяном.       — Севастьянка, братик, — начала Зоя. — Как ты знаешь, я теперь начальница гимназии, должна следить за нравственностью своих девочек.       — Знаю, Зоя, — ответил Севастьян. — И что тебе мешает этим заняться?       — Полная неграмотность в вопросах крамолы, — вздохнула Зоя. — Какие есть крамольные кружки нынче?       — А, может быть, начальница гимназии желает сама заняться крамолой? — спросил Севастьян.       — Севастьянка, ты подумай-то головушкой: какой смысл мне спрашивать у того, кто служит в жандармерии, какие есть кружки! — достаточно искренне удивилась Зоя. — Для того, чтобы меня арестовали в ближайшие дни? Спасибо, кланяюсь в пояс, меня уже жених послал к чертовой матери из-за того самого последнего инцидента с жандармерией. Или ты к тому, что я теперь свободна и могу творить хоть что? Все равно, Севастьянка, еще раз идти под суд как-то не слишком хочется. Нет, все исключительно для блага девочек.       Чуть подумав, Зоя добавила:       — Понимаю, ты не вправе, наверное, адреса говорить — по шапке надают, внеочередное звание выдадут — рядовым братик станет. Но ты хоть намекни как-нибудь!       — Я из-за тебя стал прапором, Зойка, — недовольно ответил Севастьян.       — Не из-за меня, из-за себя, — сказала Зоя. — Ты все тогда затеял, за что и расплачиваешься. Что, не хотят обратно офицерское звание возвращать?       — Вернут, Зоя, вернут обязательно, — буркнул Севастьян. — Просто подождать надо, звания — это не игрушечки, чтобы сначала забирать, а потом обратно возвращать. Убедятся, что не зря деньги получаю — все вернут!       — Зоя, не могу тебя ничем порадовать или, наоборот, нечем огорчать, — добавил молодой человек. — Крамольных кружков в городе нет. Даже намека на них нет. Потому что был бы хотя бы намек — уже все прикрыли бы. Я бы себе попытался звание вернуть. А так… Что скажу: ничего не угрожает твоим девочкам. Если сама ничего не затеешь.       Зоя вздохнула.       — Конечно, я не могла сказать с уверенностью: знает ли что-то Севастьян или нет, но решила поверить ему, — произнесла молодая женщина. — Потом пошла к Ивану, который снабжал меня переводами. Он больше ничем крамольным не занимался. Но на него я особенно и не рассчитывала, он давно, вроде бы, уже отошел от дел. Обошла еще человек пять: нашла только троих, у двух других то ли адреса сменились, то ли уехали они куда-то. Кстати, о тех двух никто из этих трех не знал. Осторожно порасспрашивала этих троих, один по большому секрету сказал, что есть одни люди, которые что-то задумали. Я спросила, насколько люди надежные, мне ответили, что более чем. Я пошла к ним, представилась, уточнила, что жена Володи. Приняли меня достаточно хорошо, недоверия не было — о том, какую я держу гимназию, наверное, каждая собака в округе знает. В общем, от них я узнала, что в столице что-то готовится, возможно — цареубийство. Я решила помочь им деньгами — ну кто виноват, что я что-то организовать не смогу, а то, что стреляю хорошо — это вообще никому не нужно.       Эльвира Марковна не поверила своим ушам.       «И это дите, которое показывало невероятную наивность, вот до такого додумалось? — пронеслось в голове женщины. — Может же, когда захочет! Что с гимназией, что здесь…»       — Что еще вам рассказать, матушка? — спросила Зоя.       — Откуда вообще взялись у тебя такие мысли, — ответила женщина.       — Все слишком просто, матушка, — вздохнула Зоя. — Я недавно поняла, что ничего толком и не умею, кроме как правильно учить девочек, в нужном русле. Но этого явно недостаточно. Поэтому нужно помогать тем, кто что-то затевает. Основной ошибкой Владимира было то, что он или доверялся неправильным людям, или пытался все сделать один. Поэтому одна я ничего делать не буду: раз не получилось у Володи, вряд ли получится у меня. А вот помочь тем, кто что-то затеял — это дело нужное. Вот, правда, если даже вспомнить восстание декабристов — у них же какие ресурсы были! Хоть они их и проморгали, но были же ресурсы! Поэтому нужно и действовать не в одиночку.       — У тебя получается учить девочек — вот и учи их, — произнесла Эльвира Марковна. — Зоя, деточка, вот давай сейчас я попробую как Герхард всегда говорил, попробую словами все объяснить, а не выдрать, как надо бы… Милая моя, вот чего ты добьешься? Ты поможешь деньгами, скорее всего, толку от этого не будет, а до тебя дойдет жандармерия. А сочувствие цареубийству — это приговор только один. Да ладно, даже если и адвокат хороший будет, если и повезет тебе, то или на каторгу отправят, или просто сошлют. И что? Чего ты добьешься? Гимназия, допустим, останется — удастся на себя переписать, если, конечно, жандармерия после такого ее не закроет, а ты-то ни за что, по сути, пострадаешь! Зоя! Тебе в каких-то простых стачках больше принимать участия нельзя, потому что и без того еле избавились от возможных проблем не так уж и давно, а ты о цареубийстве сейчас говоришь! Да тебя первую же проверять станут! Ты уже что-то наобещать успела?       — Нет, — ответила Зоя. — Я предложила деньги, мне ответили, что пока что ничего не надо, но как только будет нужно — это можно будет снова обсудить.       — Зоя, не ходи больше никуда, — с нотками неприкрытого переживания сказала Эльвира Марковна. — Не ходи. Даже если подумала, что раз жених так поступил — можно и в крамолу удариться, не ходи. Значит, не судьба с этим женихом тебе быть вместе, значит, другой свыше предназначен. На тебе трое детей и гимназия.       — Хорошо, матушка, — вздохнула Зоя.