Life Can Be Beautiful | Жизнь может быть прекрасна

      Гермиона переживает.       Из-за Драко она чувствует себя идиоткой, и теперь, сердито собирая вещи, она проклинает его за чтение нотаций о том, что он не имеет права целовать женщин и доводить их до исступления, будучи священником, который не может состоять в отношениях.       Но когда Гермиона ложится в тщетной попытке заставить себя заснуть, гнев сменяется смущением. Она поцеловала его — ну, в ответ, но поцеловала, — прекрасно зная, кто он такой.       Ворочаясь с боку на бок, она отчаянно пытается выбросить его из головы, прогнать электрическое ощущение губ и забыть прижатое к себе тело.       И не может, потому что это не было похоже ни на что, испытываемое ею прежде. Потому что Драко, произнося её имя, заставляет сердце трепетать, заставляет смеяться своими рассказами и неумением танцевать.       Стоя под дождём, он заставляет её поверить в то, что у жизни есть смысл.

***

      Она знает, что нужно увидеться с ним перед отъездом, но, стучась в дверь кабинета, всё равно напугана.       — Войдите, — откашливается он, и Гермиона задумывается, не провёл ли он тоже полночи без сна, или, может, она никогда не замечала, как его голос звучит по утрам.       Она открывает дверь.       — Привет… Гермиона… Прости…       — Прошу… — Гермиона закрывает глаза и делает глубокий вдох, — мне нужно тебе кое-что сказать, пока я не ушла.       Ему явно не по себе, но он кивает и указывает на единственный стул перед столом.       Гермиона смотрит на стул так, будто у того вот-вот вырастет рот и проглотит её.       — Думаю, я постою, — она потирает руки и прижимает кончики пальцев к джинсам, выжидая.       Подняв голову, она встречается с ним взглядом и вынуждает себя забыть, как потемнели его глаза, когда он поцеловал её прошлой ночью, и как серебро в них отражало тусклый свет во время танца.       — Я сожалею о том, что произошло прошлой ночью, — начинает она, поднимая руку, когда он открывает рот, чтобы прервать её. — Нет… я не говорю, что это моя вина. Но мне жаль, что всё так вышло. Мы стали друзьями, верно? Странно это признавать, но думаю, за эти два месяца я общалась с тобой больше, чем с кем-либо ещё за последние десять лет. И мне очень понравилось разговаривать с тобой…       — Мне тоже, — вмешивается он.       Гермиона одаривает его укоризненной улыбкой.       — Пожалуйста. — Она в ужасе: если он прервёт её, она не выскажет всё, а ей нужно выговориться.       — Я была так зла, когда ты ушёл, так растеряна, и я думала, что мир ужасно несправедлив. На мгновение мне показалось, что если я что-то чувствую к тебе, — она прерывисто дышит, — а ты — ко мне, то устаревшие обеты безбрачия не должны иметь значения. Что эта одежда, которую ты носишь, не должна иметь значения.       Его ноздри дёргаются, и она делает шаг вперёд, проводя пальцем по столу и продолжая:       — Но потом я осознала, что это неправильно, да? Ты неделями рассказывал мне все эти истории, показывал, каково это, каждый раз, когда останавливался на пять минут, чтобы порисовать с ребёнком. Думаю, теперь я понимаю, почему ты дал эту клятву, почему носишь эту одежду. Ты стал таким удивительным человеком, Драко, и я так горжусь тобой. Потребовалось много времени, чтобы понять, что я не могу разлучить тебя с той клятвой, которую ты дал. Что это не просто кусок ткани.       Когда я впервые оказалась здесь, я пыталась по полочкам разложить твои образы: хогвартский Драко, теперешний Драко и Драко между. Я смотрела на тебя как на головоломку, которую нужно разгадать. Но теперь я вижу тебя всего, и ты стал лучше, — она прикусывает губу, сдерживая слёзы, — ты понимаешь боль так, как многие никогда не смогут понять, и ты добр к ней. Ты заботлив и…       Слёзы медленно стекают по щекам, и она пытается улыбнуться.       — Я понимаю, что никогда не смогла бы сравниться с тем, чем ты здесь занимаешься. Ты создал эту невероятную жизнь из ничего, и я никогда не смогла бы встать у тебя на пути.       Его лицо искажается от боли, глаза блестят, а пальцы белеют от силы сжатых рук. Он, похоже, отчаянно хочет заговорить, но она шикает на него.       — Мне просто нужно, чтобы ты знал, как я горжусь тобой… о боже, я уже говорила это, да? — Она волнуется, не в силах остановить жар, ползущий к щекам, но заставляет себя продолжить:       — Возможно, я приехала сюда, чтобы снять проклятие, но за последние месяцы ты сделал для меня больше, чем мог себе представить. До приезда я была довольна просто своим существованием. Я выполняла свою работу, поддерживала дела и игнорировала всепоглощающее одиночество, которое въелось мне под кожу. Я убедила себя, что однажды, если наберусь терпения, найду нечто большее.             Она вытирает щёки.       — Но ты показал мне, что жизнь может быть прекрасна. Что мне нужно перестать жить ради какой-то туманной мечты о завтрашнем дне и ценить то, что у меня есть сегодня. И где-то по пути — между тостами на поваленном стволе дерева и стоянием под дождём — я влюбилась в тебя. — Глаза Драко округляются, и она качает головой. — Я знаю, знаю. Этого не может быть. Но я хотела, чтобы ты знал, и поблагодарить тебя за всё. И я, — хихикает Гермиона, — не сожалею о прошлой ночи. Может, она внесла суеты и неловкости, но я бы предпочла этот один поцелуй, чем вообще ничего.       — Гермиона, — заикается он, разинув рот, и ей кажется, что пара слезинок скатывается к его губам.       — Тебе не нужно ничего говорить, — Гермиона снова пытается улыбнуться. — Мне просто нужно было это сказать, чтобы ты знал, независимо от того, как всё закончилось, как я рада, что познакомилась с тобой, и насколько ты замечательный. Пожалуйста, береги себя, Драко.       Он молчит, отводит взгляд, и Гермиона кивает, поворачиваясь к выходу. Как только её ладонь прижимается к дверной ручке, Драко зовёт её:       — Гермиона.       Она замирает, медленно оборачиваясь.       — Я тоже рад, что познакомился с тобой. Счастливого пути.       Ей удаётся сдерживать слёзы, пока за ней не захлопывается дверь.

***

      Гермиона думает, что дома всё будет казаться чужим, что после месяцев, проведённых в Гватемале, она увидит мир в новом свете. Но в квартире всё те же лавандовые стены и переполненные книжные полки, запах смога и петрикор.       Она погружается в знакомую обстановку: привычно берёт кофе в кафе и покупает бутерброды у доброй продавщицы в магазинчике напротив офиса. Какое-то время это помогает. Пока Гермионы не было, в почтовом ящике накопилось более чем достаточно работы, а возвращение магии в повседневную жизнь придаёт ощутимое чувство комфорта.       Но иногда во время дождя, если Гермиона прячется под навесом или стоит на балконе, она представляет рядом Драко и его улыбку. Незаметно для себя она оказывается заваленной воспоминаниями о том, как сидела на капоте его побитой машины, ела пупусу или с опущенными стёклами слушала «Lay Lady Lay», пока они медленно ехали по городу.       Два месяца спустя, сидя за тщательно организованным столом, она сдаётся. Гермиона роется в ящиках в поисках заметок с оксфордской лекции и натыкается на промокший от дождя клочок бумаги, который, должно быть, случайно выпал из сумки и попал в ящик.       Это, возможно, даже никак не связано с руинами Майя и не относится к ним, но внезапно стена, которую Гермиона построила, кропотливо склеив скотчем и подперев рутиной, рушится.       Прошло два месяца, а она клянётся, что всё ещё чувствует прикосновение пальцев Драко к своей шее и его язык, скользящий по нижней губе. Рыдание вырывается из горла при воспоминании о хриплом смехе и о том, как сверкали его глаза, когда он танцевал.       Она накладывает заглушающее и отпускает себя, позволяя каждому чувству, которое проглотила, и воспоминаниям, которые пыталась забыть, овладеть собой.       Потому что, как бы она ни старалась двигаться дальше и забыть, оно всегда рядом, ожидает под дождём или в тексте песни Боба Дилана. Боль в груди, которая, как Гермиона уверяла себя, со временем пройдёт, всё ещё обжигает, как невероятно жаркий огонь, каким-то образом разгорающийся ярче.       И она чувствует себя идиоткой, влюблённым подростком, не способным избавиться от временного увлечения. Только с возрастом всё как-то усугубляется, ведь она знает, что никогда раньше такого не испытывала, и не может представить, что это может случиться с ней снова.       Остаток дня она проводит на баклажановом ковре в кабинете, игнорируя сообщения и Патронусы, которые кажутся абсолютным пустяком. Только когда слёзы наконец утихают и конечности начинают дрожать, она думает о Драко за гранью собственного горя.       Она вспоминает, как он вырос из ничего, как ему удалось из отбросов, которые преподнесла ему жизнь, построить нечто замечательное. Как, смотря на дождь, он не замечал грязи, превращающейся в слякоть, или испорченного пикника, он видел нечто чудесное.       «Они не могут все быть любимыми».       «Когда я смотрю на них, они все любимые».       Она вытирает слёзы и встаёт. Решимость наконец-то побеждает тоску.       Неважно, является Драко Малфой частью её жизни или нет, Гермиона всё ещё может жить здесь и сейчас и всё ещё может найти счастье.

***

      Четыре месяца спустя       Она роется в бумагах на кухне, когда лёгкий стук во входную дверь заставляет её вздрогнуть.       Все мысли об офисе и компании улетучиваются при виде Драко Малфоя, стоящего в проёме в рваных брюках цвета хаки и выцветшем тёмно-бордовом свитере.       Это невозможно, думает она, он здесь и одет как обычный магл. Как бы Гермиона ни щипала себя, он не исчезает, просто стоит, взглядом впиваясь в неё.       — Привет, — говорит он наконец.       Гермиона уверена, что должна ответить, но может только разинуть рот, пытаясь понять, как Драко Малфой оказался у её квартиры в магическом Лондоне.       — Не хочешь выпить кофе? — спрашивает он, и что-то щёлкает в голове, она начинает смеяться, вспоминая давно забытую мысль о том, что никогда не сможет выпить кофе с Драко Малфоем. Он улыбается, хотя в уголках его глаз появляются морщинки от волнения, что она никак не останавливается.       — Привет, — в конце концов выдавливает она. — Ты правда здесь?       Несмотря на все доказательства, указывающие на то, что он здесь, это кажется невозможным.       — Да.       — О, — говорит Гермиона, прижимая руку к боку, чтобы не схватиться за сердце. Потому что он здесь, на пороге её квартиры, и его глаза выглядят так же, но отчего-то по-другому, и от ямочек на щеках и изгиба его улыбки всё ещё разливается тепло. — Кофе, да… — она путается в словах, представляя, как сидит с ним в магловском кафе дальше по улице, болтая с ним, как будто они просто два друга, которые навёрстывают упущенное. Это кажется неправильным. — У меня есть кофе, я могу сварить. Хочешь войти?       Он выдыхает.       — Хочу.       На кончике языка вертится тысяча вопросов, но почему-то она теряет дар речи. Гермиона следит за каждым его движением, боясь, что, если отвернётся, он исчезнет или она проснётся.       — Не против, если я использую магию?       Его челюсть напрягается, но он кивает. Поставив заклинанием кофе вариться, она подталкивает Драко к дивану, поражённая, как его глаза бегают по комнате и расширяются при виде загромождённой книжной полки и наполовину окрашенной стены, которая отделяет гостиную от кухни.       — Итак, — Гермиона садится на противоположный конец дивана и нервно теребит край юбки на коленях, — что ты здесь делаешь? И почему ты одет… — она тычет в него пальцем, — не как священник?       Его затуманенные глаза и опущенные плечи кажутся какими-то неуместными без чёрной ткани.       — Я, э-э… — он обрывает себя и проводит рукой по брюкам, — я добровольно отрёкся от сана.       — В смысле?.. — уточняет она, умоляя себя не тешиться надеждами.       — Я больше не священник.       Она застывает и снова пугается, что это сон.       — Что случилось?       Он чешет затылок, и этот знакомый жест согревает её.       — После поручения в Гватемале я вернулся в Лондон, магловский Лондон, и провёл какое-то время с наставником.       Она задаётся вопросом, как долго он здесь — так близко и в то же время так далеко. Он рассказывает ей о переводе старых фолиантов и ответах на письма беженцев, его лёгкая улыбка исчезает, а шея краснеет.       — Отец Мэттью сразу понял, что что-то не так, — объясняет Драко. Глаза Гермионы округляются. — Всё, что я делал, казалось пустым, как будто я выполнял действия, просто потому что должен.       — Не было смысла? — Её голос — едва слышный шёпот.       — Думаю, — он облизывает губы, — что встреча с тобой и столкновение с прошлым заставили меня понять, что я так и не примирился с тем, кем я был, и с тем, что сделал. Я просто похоронил это в облачении и служении.       Он рассказывает ей о долгих днях, проведённых с наставником за обсуждением Священных Писаний и поручений, философии, Бога.       — Он сказал не позволять вере держать меня в заложниках, что моё звание, возможно, было просто ступенькой. Религия всегда будет частью меня, но, думаю, сейчас мой путь лежит в другом месте.       — Ох, — выдыхает Гермиона, пытаясь найти своё место в этой истории. Она понимает, что это эгоистично, но отчаянно хочет знать, думал ли он о ней за эти шесть месяцев, которые прошли с их последнего разговора, повлияло ли на него её отсутствие так же, как на неё — его.       — Я солгал, — на его губах появляется лёгкая улыбка. — Когда ты спросила, вернусь ли я когда-нибудь в волшебный мир, я сказал, что это не имеет значения. Но на самом деле я просто испугался. Думаю, мне нужно было встретиться с тобой снова, чтобы заслужить твоё прощение, осознать, что я действовал из страха.       Узел завязывается у неё в животе, и она резко кивает.       — Это хорошо, — выдавливает Гермиона.       — Да. — Драко пристально смотрит на неё, точно хочет, чтобы она что-то сказала, но она понятия не имеет, что именно. — Ты так и не написала мне.       — Что? — переспрашивает Гермиона, совершенно сбитая с толку этим вопросом.       — После твоего отъезда я думал, что однажды прилетит сова.       — Ты не писал мне, — подмечает она.       — Ну да, но отправить почту из магловской Центральной Америки в магическую Британию почти невозможно.       Она боится сказать ему правду, как ночами сидела с пергаментом и пером, как раз за разом проверяла цену на межконтинентальную сову. Сглотнув, Гермиона признаётся:       — Я боялась, что ты ответишь.       Его глаза расширяются.       — Я боялась, что скажу, как скучаю по тебе, а ты не напишешь в ответ. Или скажу, что хочу навестить тебя, а ты начнёшь уговаривать не делать этого. Или, — её дыхание прерывается, — ты скажешь всё, что я так хотела услышать, а я всё равно буду чувствовать себя ужасно. Потому что я знаю, как важна для тебя вера, и не хочу мешать этому, — она прикусывает щёку, силясь отвести взгляд, но что-то удерживает его прикованным.       — Знаешь, есть ещё одна причина, по которой я вернулся. Почему я больше не мог быть священником. — Он придвигается к ней чуть ближе, ведя пальцем линию по шву дивана.       — А? — Гермиона старается подавить нарастающее давление в груди.       — Я не мог перестать думать о тебе.       Она не способна вымолвить ни слова, едва может моргать. Шум от кофеварки звучит в такт его словам, как мелодия, снова и снова проигрывающаяся в голове.       — Тебе придётся повторить это, — шепчет Гермиона.       Его робкая улыбка становится шире.       — С того дня, как ты ушла, я думал только о том, каково танцевать с тобой или обедать и обсуждать философию и геополитику. Куда бы я ни пошёл, что бы я ни делал, без тебя я чувствовал себя опустошённым.       Она нерешительно тянется к нему, с облегчением выдыхая, когда он придвигается ближе и сжимает её руку.       — Гермиона Грейнджер, — продолжает он, устремляя взгляд к её губам, — я думаю, мне пришлось пройти через всё это, стать священником и открыть для себя религию, чтобы сегодня оказаться здесь. Всё это — Священные Писания, философия — помогло мне понять мир по-другому, так что я смог увидеть тебя. Ведь, так или иначе, без тебя я не смогу жить полноценно. Без тебя я едва могу спать или думать. Ты сильная, пылкая и добрая. И в какой-то момент — между спорами о моральном релятивизме и историями о ликвидации проклятий у кочевых племён в Казахстане — я влюбился в тебя.       Она должна дышать, она должна говорить, но лишь крепче сжимает его руку.       — Ты знала обо мне худшее и всё же нашла в себе силы полюбить меня всего, Гермиона… — он произносит её имя, как молитву, и она больше не сдерживает слёзы. — Извини, — его улыбка исчезает, и он убирает руки, но Гермиона останавливает его.       — Не извиняйся, — пищит она, притягивая их сцепленные ладони к груди.       Его глаза светятся, но Драко качает головой.       — Я должен был сказать тебе до того, как ты ушла…       — Ты не мог, — её улыбка становится шире.       — Я не мог, — соглашается он. Их разделяет всего пара сантиметров — они так близко, что Гермиона слышит лёгкий запах шалфея лосьона после бритья и учащённое дыхание. — Я люблю тебя, Гермиона.       Как бы сильно ей ни хотелось прильнуть к нему, прижаться к его губам и посмотреть, остался ли он на вкус таким же, она в ужасе.       — А как же всё остальное?       — Что остальное?       — Я имею в виду волшебный мир, мою работу… — У неё ещё не было возможности сказать, что она уволилась и на общественных началах открыла собственную фирму, стала путешествовать и смотреть на мир.       Он прерывает её поцелуем, и напряжение в груди испаряется. Она вцепляется в его свитер и испытывает облегчение оттого, что, несмотря на потерю прежнего призвания, Драко всё тот же. Кончики его пальцев всё ещё покрыты мозолями, которые нежно царапают её спину, а глаза всё ещё мерцают, когда Гермиона прикусывает его губу.       Прижимаясь к её лбу, Драко берёт Гермиону за подбородок, большим пальцем касаясь губ.       — Мы всё решим вместе.       — Мне очень нравится, как это звучит.       Она снова целует его, задумываясь, устанет ли когда-нибудь от его мягкого стона или того, как его грудь жмётся к её груди. Она задаётся вопросом, не закончатся ли у них истории, которые можно рассказать, а потом понимает, что они могут просто сотворить новые.       — Драко?       — Да?       — Я тоже тебя люблю.

***

      Пять лет спустя       Жизнь течёт быстро и в то же время медленно, отмеченные на ней ориентиры перемежаются с пустой дорогой. Между тем именно крошечные моменты — километры, потраченные на то, чтобы добраться куда-то с любимым человеком, — делают жизнь прекрасной.       Гермиона думает о каждом пройденном ориентире, о самых важных рассказывает в письмах друзьям. Она вспоминает их зимбабвийскую свадьбу в четырнадцатом году — в деревне, от которой Драко был без ума, в окружении незнакомых людей, в месте, где Гермиона прежде никогда не была. Это было прекрасно — каждый их танец, вся съеденная кукуруза были совершенно идеальны, пока рука Драко всё время её обнимала.       Она вспоминает, как вновь познакомила Драко с Гарри и Роном, как они совершенно удивили её отсутствием хоть намёка на враждебность или осуждение.       «Нам уже не шестнадцать, — с дразнящей улыбкой упрекнул её Рон. — Мы видим, какой счастливой он тебя делает».       Это не те ориентиры, которые ограничивают: они ни на чём не выгравированы. Это такие моменты, как прямо сейчас, когда она сидит в «Спайдере» семьдесят четвёртого года, на починку которого Драко потратил два года, и ветер беспорядочно развевает волосы. Это ленивые субботы, проведённые на диване за чтением дрянных романов под «Knockin’ on Heaven's Door», доносящейся из проигрывателя на кухне.       Это момент, когда они впервые занимаются любовью поздней ночью в городке недалеко от Йоханнесбурга, с дрожащим дыханием и трясущимися руками. И ещё когда она просыпается каждое утро в объятиях Драко с новым солнцем прямо за окном.       Они сворачивают с шоссе, подъезжая к местному ресторану, в котором, как клянётся Драко, подают лучшие «разбитые яйца» в мире. Она тут же скучает по ветру, свободе и теплу пустой дороги.       — О чём думаешь? — он заправляет несколько выбившихся локонов ей за ухо, пронизывая своим взглядом насквозь.       — Как наша жизнь прекрасна.