танцуя на гранях сознания

Тишина и темнота. Полный покой, кажется, но ощущение чужого присутствия никуда не исчезает. Стены простые, чёрные. Я сижу в сплошной комнате без дверей и окон. У меня складывается чёткое ощущение, что всё происходящее мне только снится. Я стою посреди комнаты, и все стены от меня удалены одинаково, словно кто-то до миллиметра вымерял, куда меня поставить. Темнота начинается рассеиваться, горит кроваво-красным. Я прикрываю глаза — свет такой яркий, что слепит. Кожу начинает печь жар. Это огонь. По внезапному порыву открываю глаза. Огненная сфера, в которой формируется что-то чёрное. Фигура медленно вырисовывается, и я не могу отвести взгляда от зрелища, несмотря на то, кажется, сетчатку сейчас выжжет к чертям. По лицу течёт что-то горячее. Я ловлю языком капельку, и понимаю, что это слёзы. По телу, медленно разливается боль. В каждой клеточке тела словно атом раскалённого вещества образовался, но я не могу пошевелиться. Даже рот открыть, чтобы закричать. А тело в огне тем временем продолжает расти. Мне кажется, я сейчас окончательно сойду с ума, даже несмотря на то, что я и так безумен. В конце у него вырисовываются перья — привет, Птица. Вот мы и встретились вновь. Он выходит из огня, и всё внезапно прекращается. Я отворачиваюсь, стираю с лица небрежно слёзы. Птица улыбается. —Доброе утро, Сергей. Солнечный свет внезапно бьёт в глаза, я подскакиваю, и понимаю, что сон закончился, и более того — вчерашнее не было глюком измученного сознания. Меня сушит, как после тех трёх пьянок, когда я настолько напивался, что не мог вспомнить, что натворил. Все мышцы и косточки побаливают. На меня, довольно улыбаясь, смотрит Рубинштейн. —Доброе. —хриплю я так, что кажется, что вчера сорвал голос, хотя я сказал всего несколько слов. —Как спалось? —жизнерадостно спрашивает он, и я сдерживаю себя, чтобы не поморщиться. Что его так обрадовало? —Нормально. —рассказывать о прелестях того, как весело делить голову с Птицей я не собираюсь, поэтому вру без зазрения совести, и беру с тумбочки кувшин. Руки дрожат ужасно, но к счастью, мимо стакана я не промахиваюсь. Стекло быстро наполняется водой, и я подношу его к сухим-сухим губам. Несколько жадных глотков. На меня смотрят как на интересный экспонат в музее, и я борюсь с желанием сказать ему пару очень ласковых слов. Наверное, я должен испытывать благодарность — и я испытываю, однако, внутри всё равно зреет недоверие и какая-то неосознанная неприязнь. За всё время в психушке я совершенно потерял способность разбираться в себе. Мысли перепутаны огромным идиотским клубком, думать очень сложно, не говоря уже о самокопании и понимании, откуда берутся мои эмоции. Наверное, не будь я настолько уставшим, я был бы переполнен дикой агрессией, но я уже не чувствую почти ничего. Точнее, не чувствовал, до вчерашнего дня, который стал глотком чистой воды для путника, потерявшегося в пустыне собственного Я. —Простите, я вчера был слишком занят, у нас случилось несколько пренеприятных случаев. К моему огромному сожалению, и сегодня я не смогу с вами поработать. Отдохните пока. Мы начнём послезавтра. —почему-то я опять досадую. Неизвестность хуже пытки. Чего наконец ему нужно от меня? Какие цели он преследует? Вернусь ли я в свой личный ад? *** Рубинштейн уходит, и Разумовскому приносят завтрак — банальная овсянка, чашка чая, яблоко. Он набрасывается на еду — аппетит возвращается, есть хочется ужасно, а в дурдоме он совсем исхудал. Ничего страшного, там и в детдоме кормили хуже. Потом усаживается за рабочий стол, и начинает рисовать. Это помогает систематизировать всё в голове. Рука свободно скользит по бумаге, создавая всё новые и новые образы. С лица словно стирают тень вечную тень болезни, в чистых голубых глазах спокойствие, сосредоточенность и ясность. Руки даже дрожать перестают. Так проходит несколько часов до того, как ему приносят такой же незамысловатый, как и завтрак, обед. Серёжа берётся вновь за чтение. Как же ему приятно отвлечься от всего происходящего — непозволительная роскошь. День проходит тихо, безобидно. Слишком тихо и безобидно. Как затишье перед бурей, и с закатом, где-то внутри вновь растёт тревога. В какой-то момент Разумовский вскакивает, не в силах больше заставлять себя сосредотачиваться на строчках. Текст просто проходит мимо него. Он беспокойно ходит по комнате, из угла в угол, теребя кончик своего небрежного хвоста, и думая. Делать это сложно, все ускользает от его внимания. В каком же он ужасном состоянии. Но, Разумовский не был бы Разумовским, если бы не добивался своего. Постепенно, мучительно, шаг за шагом он заставлял себя осознавать. Осознавать своё Я, осознавать происходящее. —Меня зовут Сергей Викторович Разумовский. Я программист, директор Vmeste, вырос в детдоме, у меня… Чёрт. —говорил он сам себе, пересекая комнату снова и снова. Снова и снова пытался собрать себя по кусочкам. —Я Сергей Викторович Разумовский, вырос в детдоме, после отучился в МГУ и создал Vmeste. Руководил компанией… Блять, ещё раз. Только спустя несколько часов, которые настырно, по секундам отбили часы он полностью выстроил в голове историю собственной жизни. Однако, существовало одно огромное НО. Серёжа никак не мог вспомнить своего лучшего друга, а он знал, что тот точно был. Даже воспоминания смог найти. Помнил, что был без памяти в него влюблён, но ничего, абсолютно ничего не помнил о его личности. Словно воспоминания кто-то методично стёр. Бесстрастно подкралась полночь, и Разумовский наконец-то лёг спать. И, когда солнце начало робко вылезать на небо, расцвечивая его пурпурными, и оранжевыми, словно пламя, красками, он проснулся с одним единственным словом на губах. —Олег!