танцуя на гранях сознания

Рубинштейн выходит, закрывая за собой дверь, и слышно, как металлические ключи звенят. Разумовский насчитывает три оборота в одном замке, и столько же после. Два замка, ясно. Он сидит какое-то время, молча глядя в стену, выкрашенную каким-то нейтральным бежевым — пытается собрать мысли в кучу, сообразить, что происходит. Кажется, ему дали уменьшенную дозу, или вовсе забыли, потому что в голове постепенно проясняется. Наконец он встаёт на ноги. Держится с трудом. Сил нет никаких, тело исхудало. Он вновь слегка удивляется. В комнате даже есть зеркало. Подходит к нему, пошатываясь, и задумчиво разглядывает своё отражение. Лицо ужасно бледное, скорее серое, под глазами синяки, кости выпирают сильнее, чем раньше, яркие, раньше, волосы потускнели и отрасли. Он собирает ладонью хвост, и понимает, что их уже можно спокойно убирать с помощью резинки. Потом бессмысленно смотрит на себя еще с несколько минут, и отворачивается, намереваясь осмотреть помещение. Всё кажется приличнее, чем его одиночная палата в дурдоме. Есть небольшой рабочий стол, на котором лежит альбом для рисования — глаза становятся немного живее, Серёжа поднимает его, и листает. Альбом чистый, бумага среднего качества, но как же пальцы соскучились по карандашу. Рядом стоит подставка для канцелярских принадлежностей — там обнаруживаются цветные карандаши, явно из детского набора, пара чёрных и синих ручек, несколько карандашей, стандартной твёрдости HB, ластик и точилка. Хочется сразу засесть за рисование, но Разумовский решает осмотреться дальше. Есть ещё одна дверь — уборная, совмещённая с душевой. Без какого-то шика, но приличнее, чем в психушке. Обнаруживается и платяной шкаф. На Серёже до сих пор простая медицинская роба из психушки. На тонких запястьях виднеются почти симметричные синяки от жестких полицейских наручников. В нём нет ничего особенного — несколько футболок из дешёвого массмаркета, спортивные штаны, шорты, несколько смен простого нижнего белья. Глаза осматривают внимательно комнату, и легко находят камеру. Скорее всего за ним наблюдают постоянно, но сейчас так хочется влезть в нормальную одежду, что плевать, кто там его увидит. Он сбрасывает ненавистную робу, и натягивает на себя простую черную футболку, меняет боксеры, и натягивает спортивные штаны. Потом обнаруживает рядом мелкие резинки для волос. Их целая пачка, но несколько рвутся еще на пальцах, неприятно отскакивая по ним. Наконец, ему удается собрать неровный хвост, и он смотрит на себя в зеркало. Почему-то это позволяет ему почувствовать себя на капельку лучше. Теперь он выглядит как его студенческая версия перед сессией. Короче, на чуточку приличнее. В голове крутится несколько вопросов, и все они одинакового содержания — зачем всё это Рубинштейну? Почему он это сделал? Зачем ему он? Уставший мозг не может найти ответов, и Серёжа переключается на дальнейшее исследование комнаты. В небольшом стеллаже стоит несколько книг — что-то совсем нейтральное из классики, и парочка по истории и искусству. И несмотря на зудящее в голове беспокойство, он всё равно не может подавить почти детской радости. Надежда рождается — наконец-то он в человеческих условиях. Быть может, Рубинштейн ему даже сможет помочь? Да и Птица молчит. Давно такого не было. Что-то внутри отчаянно кричит, что это всё ловушка, но даже если так, Разумовский не может не попасть в неё — ему просто хочется хоть ненадолго вырваться из своего ада, и кажется, что ему даже удаётся. Как же будет жаль, если он ошибается. Наконец, Разумовский садится за стол, и хватает чёрную ручку. Пальцы аж подрагивают от нетерпения, и какого-то лёгкого волнения. Он не думает, что рисовать, как рисовать, где рисовать. На первой странице альбома появляется ворона. Она чёрно-белая, по притягательному неаккуратная. Штрихи и линии несколько хаотичные. Ворона кажется взъерошенной, растрёпанной, и из-за этого какой-то очень живой, динамичной. А еще уютной. Глаза похожи на человеческие. Каким-то образом Серёже удаётся передать их выражение. Он поднимает альбом, вглядывается в рисунок, и снова кидает на стол, бросаясь вновь рисовать. Детский восторг от того, что картинка выходит такая, что думаешь: вот сейчас сойдет с листа, и полетит, одолевает его, заставляет продолжать. Спустя несколько часов, он видит, что скетчей вышло много. Просматривает все, и фыркает — психоделических набросков уйма. А ещё с удовольствием понимает, что мастерство хоть здесь почти не растерял. На пальцах много следов графита, они испачканы чёрной и синей ручкой. Но Серёжа впервые за долгое время получил удовольствие. Впервые за очень долгое время побыл наедине с собой, и это было спокойно, тихо, приятно. Внезапно он осознаёт — он чертовски голоден. Есть хочется просто до безумия. Желудок саднит от того, как долго он не ел. Однако, никакой еды рядом не видно, и Разумовский возвращается к рисованию, не имея других альтернатив. Через пару часов еду он всё же получает. В двери есть небольшое отверстие, в которое ему просовывают поднос. Еда простая, домашняя, но ужасно вкусная. Варёный картофель, курица, два огурца, стакан апельсинового сока и курица. Набрасывается на немудрёный ужин с таким аппетитом, словно вечность еды не видел. А внутри неприятно начинает назревать тревога. Голова прочищается достаточно, чтобы начать анализировать происходящее тщательно и подробно. Куча вопросов мучают Разумовского — почему он? Зачем он понадобился Рубинштейну? И главное, что он собирается с ним делать? Нет, день, конечно, прошёл прекрасно — он порисовал вдоволь, нормально поел, отдохнул, голова чистая и соображает хорошо, но в чём подвох? Сергей точно знал, подвох есть. Даже не на уровне сознания. Глубже. Всё его естество кричало о том, что доверять Рубинштейну не следует. И что он обязательно сделает что-то ужасное. Но лисье чутье и желание измученного программиста выбраться из кромешного ада, в котором он пребывал так долго, боролись, и никто не мог победить. Вроде всё было хорошо, но ведь в этом и суть ловушки? А может быть, он стал законченным параноиком? Ведь, учитывая его биографию, это совсем не мудрено. Да и тревога — лишь проявление тревожного расстройства, когда дикая смесь разных таблеток прекратила действовать. Но нет же, нет, ну не может всё быть ещё хуже. Или может? Время близилось к вечеру. В небольшое окно заглядывали золотистые лучи солнца. Озорные, светлые, ласковые. Разумовский улыбнулся, подходя ближе, и наблюдая за закатом. Выбраться не представлялось возможным из-за решёток, но он изголодался по солнышку. Абсолютно чистая, невинная радость заполнила его. От солнца становилось так спокойно, все предметы были в сто раз красивее, чем в тени. А ещё календарная дата медленно ползла к лету, и оно даже немножко грело. Закат догорел быстро. Он был невероятно красивым — небо окрасилось в свои самые лучшие краски. Такие чистые не создать человеку. Только природа умеет создавать такие шедевры. Эти оттенки не подвластны руке человека. Если только руке Гения. Такого Гения, каким были Микеланджело и Боттичелли. А вот и сумерки. Выключатель быстро находится, логично расположенный у входа. Комнату заливает искусственный желтый свет. Вновь становится тревожно. Где же Рубинштейн? Он же говорил, что вернётся вечером. Что он хочет с ним делать? Серёжа берёт одну из книг, и усаживается на кровать, намереваясь отвлечься, потому что беспокойство раздражает. От него хочется избавиться. Время от времени он отрывает глаза от чтива, и смотрит на дверь, но Рубинштейн так и не появляется. Уже глубокой ночью ему передают короткую записку от руки. "Извините, Сергей. Наша работа откладывается на завтра." Всего два предложения, и вроде бы, что-то страшное и неизвестное откладывается, и это хорошо, но Разумовский досадует — лучше уж это самое что-то страшное настигнет его прямо сейчас, чем медленная агония страха будет томить его сознание. Хотя, агонией это вряд ли можно назвать. Это сродни ноющей боли — вроде, ничего страшного, но вскоре это ощущение начинает сводить с ума. *** Спустя несколько часов. Повествование от лица Сергея. Глаза совсем сухие. Уставшие ужасно. Все тело ещё наполнено силами, но где-то, даже не определишь, где зудит тревога. Неосознанная, смутная. Это не паническая атака или тревожность, нет. Просто беспокойство, которое не даёт расслабиться. Хочется отдать контроль над собой сну, наконец позволить сознанию отдохнуть, но отключиться болезненно не получается. Хоть головой бейся об стену. В сознании некомфортно. Хочется забиться в угол, закрыть глаза, и завыть. Не заплакать. По-звериному завыть. И мягкая, довольно удобная постель, в которой физически даже уютно кажется раскалённой сковородкой. По ней мечешься и мечешься. Встать — невероятное усилие. Продолжать лежать — пытка. Минуты тянутся неохотно, словно часы кто-то заколдовал, чтобы они шли раз в пять медленнее. Каждая секунда ощущается так, словно причиняет боль. Кажется, что ты проходишь через время так неохотно, пролезаешь в узкую-узкую трубу, а у тебя клаустрофобия. 4:15… 4:23… 4:56… На чём-то сосредоточиться нереально. Измученный, после долгого дня мозг просто не может собраться, сконцентрироваться. Тревога не отступает. Звук хода круглых настенных часов ужасно раздражает. Хочется швырнуть что-то в них, а лучше — руками сломать. Почувствовать это. Почувствовать лёгкий восторг. Безумный восторг. Восторг от того, что ещё одна упорядоченная частица мира перешла в хаос. Сравнительно небольшая применённая сила, но вот уже часы превратятся в бесполезные куски пластика и незамысловатой начинки, в простой мусор. Что делать? Крутится в голове глупый вопрос. Так и вспоминается детская присказка — «снимать штаны и бегать». От абсурдности этой мысли тонкие, сухие губы растягивает улыбка. Ох. Неприятно. Губы совсем пересохли, и после того, как язык по ним скользнул, в тщетной попытке увлажнить, на нём застыл металлический, солёно-горький привкус крови. Привкус, ассоциация с которым накрепко засела в голове. Он ассоциируется с сумасшествием. Он ассоциируется с болью. Он ассоциируется с пьянящими разум убийствами. И с искусством. Как иронично. В голове всплывает воспоминание. За него уцепиться сложно, мысль ускользает, но наконец мне удаётся её выловить, остановить. Я рисовал «Венеру» кровью. Кровью тех глупцов, которых убил в состоянии психоза. Рубинштейн тогда знатно испугался. Он пытался не показывать, но в глазах был ужас. Настоящий. Тот, который невозможно сдержать. И, быть может, я ошибаюсь, в его взгляде мелькало восхищение. Это звучит как чушь, но в тот момент я был на сто процентов уверен. У моего второго Я появился своеобразный поклонник. И, я, видимо, был прав. Вот почему я тут — у Птица появился верный фанат.