Колыбельная для дрожащего сердца

Что такое истина, если не отражение наших собственных страхов? Что мешает человеку быть честным с самим собой - тот самый первобытный ужас перед пустотой внутри или банальная привычка носить маску до тех пор, пока она не прирастает к коже намертво? Когда именно происходит этот надлом, эта тихая капитуляция перед ложью? Быть может, в ту секунду, когда мы впервые предаем мечту детства, заменяя сияющий идеал тусклым светом компромисса? Или же это случается раньше - в момент первого осознанного взгляда в зеркало, когда вместо героя сказок мы видим лишь уставшего исполнителя чужой воли? Эти вопросы, тяжелые и вязкие, как смола, редко тревожат умы обычных людей. Но они были воздухом, которым дышал Сан, болью, которая мучила его уже очень давно. Он был её воплощением и её заложником одновременно. Его золотистые волосы, словно только что созревшая пшеница, всегда были слегка растрепаны, а ярко-красные веснушки, разбросанные в уголках щек, доходили до носа, делая его настоящим подобием солнца. Он улыбался так широко и искренне, что казалось, будто он способен растопить любой, даже самый прочный лед. Но за этой ослепительной улыбкой скрывался ворох сомнений. Одно дело врать чужим. Закрыть на это глаза можно. Чужие люди приходят и уходят, их мнение эфемерно. Но когда врешь самому себе... Сан часто ловил себя на мысли, что это даже смешно. Он смотрел на свое отражение в полированной поверхности кофейного автомата и видел там не воспитателя детского сада, а лишь актера, играющего для всех роль улыбчивого «Солнышка», за которой он прятал свою неуверенность и страх одиночества. Он долго успокаивал себя, что «Все хорошо. Все так, как должно быть». Но отражение лишь криво усмехалось в ответ, показывая правду: всё совсем не так. Обычный день в Мега Пицца-Плексе был похож на сложный, идеально настроенный механизм. Повсюду разносятся радостные, порой оглушающие голоса детей, которые наконец уговорили своих уставших родителей провести выходной здесь. Воздух пропитан густым, сводящим с ума ароматом сладкой ванили молочных коктейлей, терпким запахом томатной пасты, расплавленного сыра и горячего теста. Играющая на фоне музыка - тщательно подобранный плейлист из поп-хитов и саундтреков к мультфильмам - дополняет эту картину, делая помещение ещё ярче, еще более шумным и живым, заставляя неоновые вывески пульсировать в унисон ей. Для Сана этот шум был одновременно и спасением, и пыткой. В этой какофонии звуков он мог спрятаться от собственных мыслей, утопить их в бесконечной череде дел. Для взрослых это было место отдыха после тяжелой недели, для детей - портал в бесконечное приключение. Маленькие посетители, избавившись от родительской опеки, отправились в детский сад - островок покоя и безопасности внутри бурлящего океана развлечений. Здесь за ними присмотрят дружелюбные - по крайней мере, так гласила должностная инструкция - воспитатели, пока взрослые отдыхают от прошедшей недели за бокалом свежевыжатого сока или огромной порцией карбонары. Сам детский сад встречал детишек не просто яркими цветными горками и разными лабиринтами, - это была целая «экосистема», созданная для того, чтобы удовлетворить каждую детскую потребность в познании этого мира, превращая все в интересную игру. Здесь стены были выкрашены во все цвета радуги, а пространство заполняли лабиринты из мягкого пластика, такого приятного наощупь, горки, уходящие в облака пара от увлажнителей воздуха, и батуты, способные подбросить ребенка к самому потолку. Это было место, где энергия била ключом, заставляя малышей хотеть быть везде и сразу: скатиться с самой высокой винтовой горки, построить самую высокую башню из больших мягких кубиков, нарисовать самый красивый рисунок и успеть поиграть в догонялки до начала тихого часа. Невозможность сделать это все создавала у малышей первое, легкое разочарование, которое Сан научился мастерски развеивать своей улыбкой. Сан, которого дети ласково звали Солнышком, был душой этой вселенной. Его рабочий день начинался не с проверки списков посещения, - что очень бесило его напарника -, а с искренней улыбки, способной растопить любой лед недоверия. Каждый новый день не отличался особым разнообразием, вот и сегодня весёлый воспитатель появляется из-за угла мягкой горки неожиданно, слегка пугая юных друзей своим внезапным появлением. Его голос звучит как весенний ручей - звонко и жизнерадостно. - Привет-привет, малыши! Как у вас дела? Мы с вами отлично проведём время, не так ли?! - дети, увидев Сана, тут же бросились к нему, окружая своего воспитателя плотным наполненным радостным гомоном и криками кольцом. - Так-так! - Сан ловко подхватил двух самых резвых малышей на руки, делая пару оборотов вокруг себя, вызывая радостную волну смеха. - А ну-ка марш за столики! Сегодня у нас плотная программа! Будем рисовать то, что нам приснится сегодня на тихом часу! Отпустив малышей на пол и отправив за столики с красками и огромным количеством листов бумаги, парень заметил девочку, которую раньше не видел. Новенькая? Она сидела в самом дальнем углу комнаты на мягком пуфике. Положив ручки на свое платьице, она мяла края и казалась совершенно потерянной. Её хрупкий силуэт выглядел неуместным и даже призрачным в этом царстве шума и ярких красок. Она была одета в розовое платье с оборками внизу, которые сейчас были безнадежно помяты. Светлые, желтовато-белые волосы были распущены, немного вьющиеся кончики падали на плечи. Сан мгновенно оценил ситуацию, скорее всего понимая всю суть ее паники. Страх разлуки с родителями был одним из самых сильных страхов в его практике. Дети часто проецируют свой гнев и обиду на родителя, убеждая себя в том, что их бросили, хотя причина может быть банальной - срочный звонок или задержка на работе. Но для ребенка эти несколько минут ожидания растягиваются в вечность, наполненную ужасом одиночества. Подойдя к маленькой гостье, которая принялась вжиматься в стенку, только заметив воспитателя на горизонте, Сан присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне, создавая для маленькой принцессы доверительную атмосферу полного спокойствия. Он говорил тихо, мягко, стараясь не спугнуть её резкими движениями. - А ты чего не идёшь к остальным? - девочка подняла на него огромные изумрудные глаза, уже подернутые пеленой готовых пролиться слез. Нижняя губа задрожала. - Я к маме хочу... она меня бросила, да? - прошептала она, потирая глаза, с которых вот-вот должны были сорваться изумрудные капельки. - Я ей больше не нужна! В груди Сана кольнуло острой жалостью. Он знал эту боль. Знал, каково это - чувствовать себя ненужным, брошенным. Именно поэтому он так отчаянно цеплялся за свою работу, даря детям то тепло, которого, возможно, недоставало ему самому. - Ну что ты, конечно, нужна! - Сан протянул руку и осторожно погладил девочку по голове. Его прикосновение было теплым, полным безграничной заботы и любви. - Послушай меня. Твоя мама просто ушла на работу. У взрослых иногда бывают важные дела, которые нужно сделать прямо сейчас. Но потом она обязательно придёт, и вы вместе пойдёте домой. Не плачь, всё будет хорошо. Пойдем порисуем вместе с остальными? Там столько новых красок! - от этих спокойных речей, произнесенных голосом, полным солнечного света, напряжение начало покидать хрупкое детское тело. Девочка шмыгнула носом последний раз, робкая улыбка тронула уголки её губ, и она доверчиво кивнула, вытирая капельки слез ладошкой. Воспитатель воодушевленный своей маленькой победой, предложил маленькой гостье свою руку, чтобы пройти к столикам вместе, но та отчего-то замешкалась и, помотав головой, кинула: «Я сама». Глубокий вздох помог Сану не зацикливаться на детских капризах и продолжать работать в прежнем ритме, наблюдая за творческой деятельностью малышей. Высоко вверху, под самой крышей комплекса, в тени массивных вентиляционных коробов пара глаз также наблюдала за происходящим внизу. Мун сидел на перилах неподвижно в своей излюбленной позе: сгорбившись, обхватив одно колено рукой и аккуратно уместив на него свою голову. Его алые глаза не мигая следили за тем, как второй воспитатель справляется с работой. Нет, он не следил. Просто волновался. И волнение это касалось вовсе не благополучия напарника. Мун беспокоился за детей. Мало ли что может выкинуть этот Солнечный придурок? Да всё что угодно. Устроить танцы посреди тихого часа? Легко! Покрасить всех детей в жёлтый цвет ради «солнечного настроения»? Вполне вероятно! Отдать им все конфеты из буфета, разрешить рисовать на стенах или, того хуже, начать с ними обниматься. Мун считал тактильный контакт излишним проявлением слабости. Но почему-то каждый раз, когда Сан успокаивал очередного рыдающего малыша, в груди того что-то неприятно сжималось, заставляя кривится и закатывать глаза. Именно поэтому Мун всегда должен был быть начеку, ведь даже в этот самый момент, пока дети были отданы на попечение самим себе, тот решил разыграть пантомиму со стенкой. Ну не дурак ли? Тихий час наступил также неожиданно, как летняя гроза после знойного дня, сопровождаемый звоном колокольчика в руках ночного воспитателя. Уставшие за первую половину дня, наигравшиеся до упаду детишки сами побежали спать. Удивительно, не правда ли? Дети обычно ненавидят дневной сон больше всего на свете. Но Сан... Да, Солнышко умел вымотать детей до такого изнеможения, что они засыпали прямо во время рисования, тыча кисточкой по лицу соседа. А секрет прост: несколько веселых, активных игр, чередуемых с творческими заданиями, и ваше чадо спит сладким сном, давая взрослым драгоценные часы тишины. Следуя за своим напарником, Сан отвёл притихших гостей в специальную комнату, созданную с единственной целью - убаюкать. Здесь царил полумрак, пахло лавандой и чистым бельем, а единственным источником света служили крошечные диоды, имитирующие ночное небо. Идущий впереди Мун плюхнулся в своё любимое кресло, бордовая кожа которого давно вытерлась на подлокотниках от бесчисленных часов бездействия. Закинув ногу на ногу, воспитатель демонстративно смотрел в одну точку на стене. Ну да, как же без этого? Его хмурая физиономия была такой же неотъемлемой частью интерьера, как и тусклое ночное освещение. Пихнув напарника в плечо, мол, сделай лицо попроще, Сан поплёлся в свою маленькую комнатку, чтобы отдохнуть и подготовиться к следующей половине дня. Ему нужно было перевести дух, смыть с себя липкую усталость и просто посидеть в тишине пять минут. Мун же остался один на один со спящими детьми и своими мыслями, прочно засевшими в голове и мешающими спокойно расслабиться и почитать новую книгу. Все же для него это место было не просто местом отдыха, а наблюдательным пунктом, царством одиночества среди шумного хаоса. Дневной свет был ему физически неприятен - он резал его привыкшие к полумраку алые глаза, заставляя щуриться и чувствовать себя уязвимым. Он смотрел на спящих детей сквозь полуприкрытые веки. Для его напарника они были полны чистой энергией, были солнечными зайчиками, которых нужно направить в нужном направлении. Для Муна они были маленькими людьми со своими тайнами. Вот тот мальчик у окна во сне хмурится - ему снится что-то тревожное. А эта девочка улыбается - ей снится сахарная вата, она сама громко и долго рассказывала об этом всем детям. Он знал их всех по именам, но никогда не позволял себе привязываться. Привязанность - это слабость. Встав с кресла, которое издало жалобный скрип, Мун пошёл совершать свой ежедневный обход. Он медленно шёл между рядами кроваток, заглядывая в каждое спящее лицо. Под этим тяжелым, проницательным взглядом алых глаз притворяться спящим было тяжело, да и практически невозможно. Любой проказник, решивший схитрить, тут же выдал бы себя малейшим движением ресниц. На все упрёки Сана о том, что тот ведет себя с детьми слишком строго, Мун спокойно оправдывал такое скрупулезное поведение работой, которую он прилежно выполняет: «А вдруг один проказник не спит? А вдруг он строит план побега или готовит диверсию с подушками? Мне потом отвечать за все его проказы.» Пройдя по второму ряду кроваток-каюток космического корабля, так Сан называл эту комнату, воспитатель заметил девочку-новенькую, Мун не видел ее раньше, но решил списать все на свою невнимательность и усталость после ночной смены. Девчушка же лежала с открытыми глазками-блюдцами и смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. Он остановился напротив её кроватки, нависая тёмной тенью. - Так, и чего это мы не спим? - раздался тихий шепотом прямо над ухом девочки. Та вздрогнула всем телом, инстинктивно натягивая одеяло до подбородка. - Ты знаешь, что плохих детишек, которые мешают другим спать, нужно наказывать? Это была стандартная уловка Муна. Он никогда никого не наказывал, но угроза действовала безотказно. Девочка широко распахнула свои лазурные глаза, в которых снова заблестели слезы. - Не надо наказывать, правда-правда, я-я просто думаю... - пролепетала она, начиная тереть кулачком глаза. - Думаю, а вдруг мама меня всё-таки не заберёт, забудет... - Мун замер. Он ожидал услышать что угодно, но не это. Простая, детская логика, основанная на чистом страхе. Он вдруг почувствовал, как его собственное раздражение тает, уступая место чему-то другому. Тому, что он презирал в других - сентиментальности. - Да с чего вдруг ей тебя забывать, - буркнул он, но уже гораздо тише и мягче. Голос потерял свою стальную окраску. - Ложись спать. - Мун протянул руку и неуклюже, неловко погладил маленькую принцессу по голове, поправляя сбившуюся прядку волос. Воспитатель отправился на своё излюбленное кресло, для очень важного дела - поспать. Днём Мун был настоящей совой. Вялый, апатичный, как упавший со стола огурец, он оживал лишь с наступлением сумерек, именно тогда и начиналась его основная работа. Поэтому сейчас он с удовольствием опустился на красное сиденье, закрывая глаза, намереваясь урвать полчаса блаженной тишины. Но сон не шёл. Едва он погрузился в дрему, как его вырвали из неё самым наглым образом. Послышалось произнесённое тоненьким, писклявым голосом имя: - Дядя Мун, а вы можете мне песенку спеть? - та же неугомонная девочка, оторвав голову от подушки и приняв сидячее положение, смотрела на него в упор своими огромными, умоляющими глазами. Мун застонал про себя. В голове угрюмый голос сердито проворчал: «ох, боже, ребёнок, ты мне поспать дашь?». Брови машинально сдвинулись к переносице, делая лицо страшнее для детского сознания, от чего на глазах девочки вновь появились слезы. - Ну только не плачь, ладно, - сдался он, понимая, что иначе эта пытка не закончится. - Какую ты хочешь? - малышка пожала плечами. Мун приложил пальцы к подбородку, немного призадумываясь. Щелчок пальцев оповестил о том, что Мун все же вспомнил хотя бы одну песенку из списка, который предоставлялся Ванессой в самом начале его работы. Вновь встав с насиженного места, аккуратными, почти невесомыми движениями воспитатель поднял девочку на руки, слегка покачивая её, как младенца. Тихий и спокойный голос разнёсся по всему помещению, унося строчки песни за пределы двери, в помещение окутаное невидимой дымкой:

Вечер тает голубой,

Спи, я посижу с тобой,

Спи и ничего не бойся.

Руку к небу протяну

И звезду зажгу одну,

Ты её теплом укройся.

Спи и ничего не бойся.

Зевнув, девочка улеглась поудобнее, прижимаясь щекой к грубой ткани униформы Муна. А тот всё продолжал, удивляясь сам себе. Почему он это делает? Зачем тратит силы на то, что считает глупостью? Но остановиться уже не мог.

День ещё один прошёл,

Что-то было хорошо,

Что-то, может быть, не вышло.

Никому не расскажу

И твой сон посторожу.

Кроме девочки под крышой Пицца-плекса засыпало и ещё одно чудо. Сан, сидящий на балконе второго этажа, свесив ноги через перила, давно пребывал в плену сновидений. В его голове, даже во сне, крутилось столько вопросительных мыслей, но почему-то ответы на них никак не могли найтись. «Да, Мун просто мой напарник. Напарник, с которым мы работаем вот уже целый год. Но почему, когда он рядом, сердце бьётся, как сумасшедшее, словно хочет вырваться из груди? Почему тело покрывается мелкими дорожками мурашек, а кончики пальцев приятным покалыванием?» Может, дело в его разговоре, полном циничного сарказма, который Сан находил невероятно притягательным. Или в этом приятном голосе с лёгкой хрипотцой, который сейчас убаюкивал ребёнка этажом ниже. А может, в этих ярких алых глазах, напоминающих только что распустившиеся майские розы, в которых, казалось, отражаются все тайны ночи. Всё возможно. Как бы Сан ни думал, как бы ни смерял логикой свои чувства, но можно было точно сказать, что он влюбился. «Нет. Нет!» «Как можно любить мужчину?! Это же неправильно! Нет, неправильно... У Муна должна быть жена, дети, а я просто его напарник, коллега по работе, но никак не кто-то больше.» И что он всё заладил: «так нельзя, неправильно». Почему? Кто вообще придумал эти правила? Почему любовь должна подчиняться каким-то условностям? Подняв голову вверх, глядя на висящие под потолком качели в виде Луны, на Солнышко нахлынули воспоминания, уносящие его в царство Морфея под тихое пение из комнатки для сна.

**Год назад**

Его первый рабочий день. Как он тогда был счастлив, прям прыгал от радости, не замечая косых взглядов окружающих. Его предупредили, что у него есть напарник и он немного... странноват? Замкнутый, нелюдимый, работает исключительно в ночную смену. Но Сан не обратил на это никакого внимания, радостно убегая в сторону дверей сада, предвкушая встречу с детьми. И вот долгожданный проход прямо перед его взором. Огромные, тяжёлые двери в другой мир. Мир ответственности и детской непосредственности. Но открыть их парень не может. Рука замирает в сантиметре от холодной металлической ручки. Почему? Может, это страх? А может, неуверенность? Кажется, страх здесь самое уместное слово. Ведь как он может быть неуверен? Это его работа мечты! Он готовился к этому годами! Но иррациональный, первобытный страх темноты, таящейся за дверью, сковывал движения. Открывая тяжёлые врата в другой мир, Сан шагнул внутрь и тут же остановился, судорожно переминая пальцы. Темнота. Абсолютная, непроглядная тьма. Как же Сан её ненавидел. «Так, надо успокоиться. У меня есть фонарик, да, Ванесса мне его отдала, чтобы не было так страшно.» И как же она угадала! Сделав первые шаги вперёд, воспитатель нервно огляделся, светя тонким лучиком света себе под ноги. Паника нарастала с каждой минутой, дыхание становилось поверхностным и частым. Чьи-то ловкие и сильные руки внезапно подхватывают лёгкое тело Сана сзади. Тот, не издав ни звука от шока, крепко зажмурил глаза, ожидая худшего. Через секунду он издал истошный крик, переходящий в визг. - Да не ори ты, придурок! - послышался откуда-то сверху хриплый, недовольный голос, не предвещающий ничего хорошего. Ну, по крайней мере, так подумал Сан. Поэтому выбора особо не было: либо перестать визжать, либо он получит. Когда ноги опустились на что-то твёрдое и холодное, Сан открыл глаза, понимая, где находится. Он стоял не на полу. Он стоял на гладкой, зеркальной поверхности огромного шара, что висел под самым потолком комплекса - луна. «Мда, ну и высота». Рядом резко встала высокая фигура парня, от близости которой Сан покачнулся назад, теряя равновесие. Он начал заваливаться спиной вниз, в пустоту, но был тут же ухвачен той же рукой, что поднимала его ранее. Притянув падающего обратно к себе, Мун приблизился вплотную к лицу паренька, уже внимательно рассматривая черты его миловидного, испуганного лица. Усмехнувшись одними уголками губ, неизвестный отпустил запястье парня. Почувствовав свободу, Сан дернулся, но тут же полетел вниз с громким криком. Однако приземлился он не на твердый кафель, а на упругий батут, заботливо установленный кем-то внизу, отпрыгивая вверх парень приготовился к жёсткому падению, но оглядевшись понял, что его поймали и аккуратно поставили на землю. Он поднял голову вверх, но никого на луне уже не увидел. После этого прошло несколько дней. Сан узнал, что того парня зовут Мундроп, но он предпочитает, чтобы его называли просто Мун. С ним они начали видеться чаще. Их общение началось с взаимных подколов и обмена колкостями, но постепенно переросло в нечто большее. Они полюбили болтать за чашкой расслабляющего кофе в перерыве между сменами, точнее это Сан болтал, а Мун тихо сидел, весь во внимании. Временами парень возмущался, мол тот его не слушает, но быстро заметил, что при каждом их разговоре Мун никогда не переворачивает страницы своих книг. Это давало надежду наивному сердцу. Незаметно для самого себя, Солнышко начал влюбляться в того, кого боялся всё это время. Его алые глаза казались уже не настолько страшными, а наоборот, выделялись своей дикой, необузданной красотой. В каждом миллиметре сурового лица Сан смог найти капельку удивительного, скрытую от всех остальных. И вот сейчас, под убаюкивающие слова песни, доносящиеся снизу, он погружается в глубокий и сладкий сон, тихо сопя. Голос, исходящий из-за двери, был невидимым волшебством, окутывающим каждый уголок его сознания:

Он уже идёт по крыше.

Сон к тебе идёт по крыше.

Порой осенних листьев,

Добром желаний чистых,

Ветром посмеётся

И тебя коснётся сон.

Рождественским весельем

И детской каруселью,

Половодьем вёсен,

Пусть тебя уносит сон.

Пусть тебя уносит сон.

Закончив пение, Мун отнёс уснувшую малышку в кроватку, бережно укрыл одеялом. Сладко потягиваясь, воспитатель вышел из комнаты, направляясь в кафе за свежей кружкой мятного кофе — единственным напитком, способным вернуть его к жизни после дневной смены. Но, сделав пару шагов по коридору, он остановился. Взгляд Муна скользнул по балкону второго яруса и остановился на фигуре Сана. Тот сидел на перилах, свесив ноги вниз, и смотрел куда-то вдаль поверх детского комплекса с различными горками. Приглушённый свет золотил его пшеничные волосы, превращая их в нимб. В этот момент он был похож на ангела из глупой рождественской открытки — слишком идеальный для этого несовершенного мира. Мун почувствовал знакомое раздражение, смешанное с чем-то ещё, чему он не хотел давать имя. Это чувство зарождалось где-то под рёбрами каждый раз, когда Сан был рядом: смесь восторга и животного страха. Сан был светом. А Мун... Мун был тенью этого света. «Он просто мой напарник», - прошептал Мун одними губами, словно пытаясь заколдовать самого себя. Но слова звучали фальшиво даже для него. Как можно называть напарником того, от чьего голоса по телу бегут мурашки? Того, чья улыбка способна разогнать мрак лучше любого фонаря? Того, чьи прикосновения обжигают даже через ткань униформы? «Нет-нет-нет. Это неправильно. Так нельзя. Я должен быть один» - эта мысль билась в его голове как пойманная птица о стекло. Всю жизнь он твердил себе о том, что не должен ни к кому привязываться, его жизнь только его и ничья больше. Обратное расценивалось, как ошибка природы, сбой в программе, который нужно было игнорировать или подавлять. Но глядя на Сана сейчас - такого открытого, такого настоящего - Мун понимал всю тщетность этой борьбы. Как можно отрицать гравитацию? Как можно приказать океану не быть мокрым? Чувства к Сану были такой же данностью, как цвет его глаз или хрипотца в голосе после долгого дня. Мун медленно сделал шаг вперед. Ноги казались свинцовыми. Он бесшумно пересек пару метров комплекса, его шаги тонули в мягком ковролине. Подойдя к Сану сзади так близко, что мог бы почувствовать тепло его тела, Мун замер на секунду. - Бу! - выдохнул он почти беззвучно прямо в ухо напарнику. Реакции не последовало. Сан не вздрогнул, не обернулся с испуганным и одновременно возмущённым криком «Мун! Придурок!». Он просто продолжал сидеть и смотреть вдаль. И только теперь Мун заметил мерное движение его плеч и услышал тихое сопение. Спит. Что-то внутри Муна дрогнуло и сжалось до размеров булавочной головки. Это было странное чувство - смесь нежности и паники. Нежности к этому беззащитному спящему мальчишке на краю балкона и паники от осознания того факта, что теперь он несёт за него ответственность. Не раздумывая больше ни секунды, Мун сделал шаг вперёд и легко подхватил Сана на руки. Тот оказался удивительно лёгким, почти невесомым. Его голова безвольно откинулась назад, обнажив длинную шею с пульсирующей жилкой. Мун по началу хотел отнести его в личную комнату Сана, но при одном взгляде на тихо посапывающего парня, желание его будить отпало. Воспитатель, развернувшись, отнес Сана в свою - ту самую комнату с закрытой дверью. Он аккуратно уложил напарника на кровать и несколько минут просто стоял рядом и смотрел на него. В спящем виде все защитные барьеры рухнули: ушла вечная улыбка-оскал «Солнышка», разгладились морщинки у глаз от постоянного смеха. Мун протянул руку и осторожно коснулся золотистых волос. Они были мягкими, как шёлк. Он пропустил прядь между пальцами и отпустил - она тут же вернулась в своё прежнее положение упругой волной. В этот момент вся многолетняя броня цинизма и отстранённости дала трещину. Мун понял простую истину: он проиграл эту битву с самим собой много дней, а то и месяцев назад. И проигрывать было...сладко.