Колыбельная для дрожащего сердца

Ночь. Она всегда приходит без стука, окутывая мир непроницаемым куполом тишины и мрака. Для большинства живых существ это время покоя, когда уставший разум наконец дает время расслабиться, позволяя телу раствориться, чувствуя покой и забвение. Время в этом состоянии теряет свое постоянство, превращаясь в бесконечную спираль, где каждый виток — это новая пытка. Наверняка, каждый может вспомнить подобный сон. Тот самый, что приводит в первобытный ужас и сковывает тело оцепенением, от которого невозможно пошевелить пальцем. Это не просто дурное видение, это — бездна, разверзшаяся под ногами в тот момент, когда разум наиболее уязвим. Психологи и физиологи твердят нам о пользе таких кошмаров: они снимают напряжение, тренируют нервную систему, готовят человека к реальным рискам бодрствования. Но что знают они о том ужасе, что пожирает тебя изнутри? Что знают они о пустоте, которая остается после пробуждения? Мир, в котором обитал Сан, сузился до размеров его собственного кошмара. Он перестал быть пространством из стен и уюта, превратившись в тесную, душную камеру. Две недели. Четырнадцать нескончаемых ночей, каждая из которых была длиннее предыдущей, словно время, издеваясь над ним, замедлило свой ход до вязкого, тягучего месива. Сон больше не был спасением или отдыхом; он стал полем битвы, где его разум раз за разом проигрывал невидимому врагу. Он помнил слова врача, сидевшего в своем кожаном кресле с видом всезнающего божества: «Беспокойный сон говорит нам о том, что одна или несколько систем организма не стабилизируются к вечернему времени». Какая глубокомысленная чушь! Это были пустые, холодные фразы, которые никак не могли объяснить тот первобытный ужас, что пожирал его изнутри. Это было невыносимо: не просто усталость, а полное истощение нервной системы, когда каждый нерв натянут до предела, готовый лопнуть от малейшего шороха. Кошмары не менялись. Они прокручивались по кругу, как старая, заезженная пластинка, становясь с каждым разом всё более вязкими, реальными и болезненными. Сан уже не мог отличить грань между сном и явью. Иногда ему казалось, что он спит прямо сейчас, стоя посреди этого коридора, а весь ПиццаПлекс лишь декорация очередного жуткого видения. Страх стал его постоянным спутником, холодной змеей, обвившей сердце и сжимавшей его при каждом воспоминании о последней ночи. Уснёшь — и ядовитый ужас снова растопит прекрасные видения, оставив после себя лишь отчаяние и липкий холодный пот. Психотерапевт, этот человек в темном кресле с вечно сползающими очками, говорил умные слова про «хронические заболевания» и «нестабилизирующиеся системы организма». Сан слушал его вполуха. Какая разница? Таблетки, которые он глотал горстями по расписанию, превратили его жизнь в серое марево без вкуса и запаха, но они не могли убить сам сон. Кошмар просто адаптировался, становился ярче, детальнее, превращался из абстрактного страха в почти осязаемую угрозу. Врач видел симптомы, пока Сан жил внутри болезни. Сан лежал на чужой кровати, чувствуя, как остывает влажная от пота простыня под спиной. Электронные часы на прикроватной тумбочке высвечивали кроваво-красные цифры: 18:30. Вечер. Время, когда нормальные люди готовятся к ужину или встрече с друзьями. Для Сана же это означало лишь приближение новой пытки. Его тело было разбитым, мышцы ныли так, будто он весь день разгружал вагоны, но голова оставалась пугающе ясной. Эта ясность была хуже любой физической боли — она заставляла его снова и снова прокручивать в памяти осколки последнего видения. Оно всегда начиналось одинаково. Бесконечная черная бездна окружала его со всех сторон. Он всегда падал. Не летел вниз с криком, а именно падал — медленно, неотвратимо, глядя, как земля неумолимо несется ему навстречу. Но самое страшное происходило за миг до удара. Прямо перед тем, как реальность должна была взорваться болью, чья-то ледяная рука хватала его за запястье. Это прикосновение обжигало холодом, оно было лишено человеческого тепла, но обладало чудовищной силой. Рывок вверх и пробуждение в липком ужасе, с сердцем, колотящимся о ребра так, что казалось, вот-вот проломит грудную клетку. Он сел на кровати, свесив босые ноги на прохладный пол. Виски пульсировали тупой, ноющей болью, кожа горела огнём, а по носу стекала стеклянная капелька пота, падая с тихим шлепком на пушистое одеяло. Тонкая рука зарывается во взъерошенные волосы, пытаясь собрать воедино осколки рассыпавшегося сознания. Комната медленно обретала четкость, выплывая из тумана сонливости. Это была не его спальня. Здесь стены были выкрашены в глубокий темно-синий цвет, поглощающий свет, а мебель казалась массивнее и строже. На прикроватной тумбочке стояла лампа с абажуром из плотной ткани, отбрасывающая на потолок причудливые тени. Комната Муна. Конечно. Воспоминания возвращались урывками. Усталость накрыла его внезапно, прямо во время тихого часа. Он присел на перила второго этажа, чтобы перевести дух, и мир померк. А потом... потом были эти руки. Те самые, что снились ему каждую ночь. Только во сне они были ледяными, а вчера они были теплыми и надежными. Мун поднял его, как пушинку, и отнес сюда. Одна мысль об этом заставляла щеки пылать жаром, который никак не был связан с недавним кошмаром. Что Мун делает с ним? Почему простое присутствие этого человека вызывает такую бурю противоречивых чувств — страх, трепет, странное чувство защищенности и жгучий стыд? Взгляд снова метнулся к электронным часам на тумбочке. 18:40. Двадцать минут. У него есть всего двадцать минут до того, как родители начнут приходить за своими детьми. Нужно срочно привести себя в порядок и спуститься вниз. Он и так пропустил большую часть дня, отняв у Муна заслуженные часы отдыха. Он должен быть там. Солнышко не может погаснуть, даже если внутри него бушует буря. Сан сбросил с колен влажное одеяло, полностью поднимаясь. Сделав шаг к двери, он протянул руку к ручке, намереваясь выскользнуть в коридор незамеченным. Ему отчаянно хотелось избежать любых встреч, особенно с одной конкретной личностью. Но судьба, похоже, имела на этот счет свои планы. Дверь распахнулась с оглушительным стуком, ударившись о стену. Сан вздрогнул всем телом, инстинктивно сжавшись. На пороге стоял Мун. Его силуэт четко вырисовывался в свете коридорных ламп, отбрасывая длинную, искаженную тень в комнату. — Нас пригласили на турнир по гольфу, - тихо произнес он, закрывая дверь и приваливаясь к ней спиной. Голос звучал ровно, но в нем слышалась едва уловимая усталость. Гольф. Слово прозвучало для Сана как название какой-то древней, давно забытой игры аристократов. Он потер глаза подушечками пальцев, пытаясь прогнать остатки сна и тумана в голове. — Что с детьми? — хрипло спросил он, обводя взглядом фигуру перед собой. — Где они? Не помню как заснул. — Ушли домой, завтра выходной — родители пришли раньше, — Мун прошел к темному шкафу с парой рисунков детей и открыл дверцу. — Ты заснул на перилах. Я хотел отнести тебя в твою комнату, но она оказалась закрытой. Пришлось принести тебя сюда. Сан почувствовал, как волна жара заливает шею и уши. Значит, он проспал здесь почти весь день. В комнате своего напарника. От этой мысли паника смешалась с чем-то совершенно иррациональным и сладким. Из груди вырвалось только тихое «Извини» на что напарник лишь покачала головой, прикрывая глаза. Не дав неловкости просочиться дальше, он поспешил сменить тему, пока Мун не заметил его смятения: — Гольф? Никогда не играл в подобное. — парень обернулся, окинув его оценивающим взглядом. — Ничего сложного. — ровный голос разрезал тишину, прерываемый шорохом одежды. — Твоя цель — загнать мяч в лунку меньшим количеством ударов. — закончив, Мун захлопнул дверцу шкафа, подталкивая Сана на выход. — Иди, переоденься во что-нибудь удобное, все уже собрались. Монти ждет нас у себя. Я пока выключу аппаратуру. — кивнув, Сан почувствовал, как слова Муна эхом отдаются в пустой комнате. «Ничего сложного». Для него, с его холодной точностью и математическим расчетом каждого движения — возможно. Но для Сана это было похоже на попытку решить уравнение с сотней неизвестных, держа карандаш ногой. Он остался один. Тяжелая дверь закрылась за ним, отрезав звуки внешнего мира и оставив после себя лишь шорох одежды и запах озона от работающей техники. Комната казалась чужой и огромной. Сан медленно подошел к кровати и сел на самый край, словно боялся, что матрас под ним провалится. Его взгляд оглядел все помещение, его комната казалась до ужаса большой, после чего упал на шкаф. Нужно переодеться. «Во что-нибудь удобное». Эта простая задача вдруг показалась непосильной. Он открыл дверцу. Вещи висели ровными рядами: строгие рубашки, выглаженные брюки, форменные футболки. Ничего из этого не казалось «удобным» в том смысле, который вкладывал Мун. Удобство сейчас означало броню. Защиту. Пальцы скользнули по вешалкам и остановились на мягкой ткани толстовки. Светло-зеленая, почти выцветшая, она была огромной, купленной когда-то давно его матерью и носившейся до дыр. Это был не просто предмет одежды; это был кокон, его убежище. Сан растегнул различные застежки на своей цветастой рубашке, стянул бантики и рюшки, чувствуя прохладу вечернего воздуха на разгоряченной коже. Натягивая толстовку, он с головой ушел в её уютный полумрак. Капюшон скрыл его лицо, оставив лишь узкую полоску обзора. Сразу стало спокойнее. Мир сузился до безопасного туннеля. Теперь штаны. Место полосатых шароваров сменили старые джинсы, которые были мягкими и свободными. Переодевшись и смыв краску с лица, Сан замер перед зеркалом на дверце шкафа. Из отражения на него смотрел кто-то маленький и потерянный. Огромная толстовка делала его похожим на ребенка, напялившего взрослую вещь. Он поправил капюшон, пытаясь спрятаться ещё глубже. И только теперь, оставшись наедине с собой, стена, которую он выстраивал весь день, начала рушиться. Мысли, которые он гнал прочь с самого утра, вернулись с удесятеренной силой. Сон. Тот самый сон. Он снова всплыл в памяти с пугающей ясностью. Не кошмар о падении или темноте, а тот, другой... странный. Там тоже было темно, но что-то большое освящало путь Сану. И там был Мун. Только не холодный наблюдатель, каким он был сегодня, а нечто иное. Его фигура излучала мертвенный свет, а глаза горели серебром. Во сне Сан тянулся к нему, зная, что прикосновение не принесет боль, а лишь тепло и уют. А потом всё заливалось кровью, и он просыпался с криком, застрявшим в горле. Что это значило? Почему именно Мун стал центром его ужаса? Сан обхватил себя руками, сжимаясь в комок. Чувства, которые он так долго пытался похоронить под слоем профессионального долга и страха, вырвались наружу. Это было неправильно. Абсолютно, катастрофически неправильно. Он — Солнышко. Светлый, теплый, открытый. А Мун — Луна. Далекий, холодный, таящий в себе мрак и секреты. Их притяжение было противоестественным, как попытка смешать огонь и лед. Но тело предавало разум. Стоило закрыть глаза, как память услужливо подбрасывала ощущения: железная хватка на запястье, рывок вверх, спасший его от падения. На мгновение они оказались прижаты друг к другу. Сан помнил глухой стук сердца Муна, ощущаемый даже сквозь слои своей и его одежды. Помнил этот запах — смесь какого-то неизвестного, но такого манящего парфюма, мяты и чего-то неуловимо-пряного, дикого. В тот миг страх падения сменился другим, куда более глубоким ужасом — ужасом осознания того, как сильно ему хочется продлить этот контакт. — Нет, — прошептал он своему отражению, и стекло слегка запотело от его дыхания. — Так нельзя. Он резко отвернулся от зеркала, словно оно могло уличить его во лжи. Взгляд упал на часы. Они опаздывали. Монти ждет. Собрав остатки воли в кулак, Сан заставил себя встать. Ноги все еще дрожали, но уже не от страха высоты. Он вышел в коридор, откидывая капюшон назад. Шаги гулким эхом отдавались в пустоте. Впереди его ждал шум компании, смех Чики, громкий бас Монти и пронзительный, изучающий взгляд Муна, его «просто напарника». *** Коридоры Пицца-Плекса казались бесконечным лабиринтом. Они шли молча, и эта тишина давила на барабанные перепонки сильнее любого крика. Стены сияли сотнями оттенков неона, отраженного от глянцевых поверхностей плакатов, вызывая легкое головокружение. Здесь можно было легко забыться, утопая в калейдоскопе красок и собственных мыслях. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Воздух здесь тоже имел свой вкус и запах. Вдохнув полной грудью, Сан почувствовал, как в нос ударил густой, пьянящий аромат свежей выпечки, томатного соуса и плавящегося сыра, исходящий из-за плотно закрытых дверей кухни. Повара уже приступили к работе, создавая кулинарные шедевры для сегодняшнего ужина. Этот запах был запахом дома, безопасности, нормальной жизни, который сейчас не приносил той эйфории, как было раньше. Преодолев очередную тяжелую дверь с магнитным замком, которую Мун галантно придержал для него, воспитатели направились к тяжелой металлической роллете главного входа в зону отдыха. Та со скрипом и скрежетом поднялась вверх под механическим жужжанием мотора, открывая путь в царство зелени. Обитель Монтгомери. Здесь, вдали от шума пиццерии, царила своя атмосфера. Высокие заросли искусственной травы создавали иллюзию диких джунглей, пахнущих пластиком и влажной землей. Железный рельефный пол гулко отзывался на каждый шаг. Подняв голову вверх сквозь стеклянный купол, можно было заметить сложную систему подвесных рельсов, по которым бесшумно скользил транспорт для сбора мячей. Внизу раскинулся небольшой бассейн, заполненный мутной зеленой водой, в котором плавали миниатюрные копии самого образа Монти в виде игрушечных корабликов. Чуть дальше, уходя вдаль, простирались идеально ровные зеленые лужайки — площадки для гольфа. Спустившись с длинной металлической лестницы, Мун первым подошел к группе аниматоров, сидевших прямо на траве и мило беседовавших. Завидев старого друга, Монти, Джей и еще пара человек поднялись, приветствуя его. Сан же, наоборот, замедлил шаг, инстинктивно спрятавшись за спину Муна. — О, вот и наши звезды пожаловали! — пророкотал мужчина, пожимая руку воспитателя. Сан никогда не был душой этой компании, всегда наблюдая со стороны. Дружба с основной командой этого здания никогда не была его сильной стороной. Его маленький, уютный мир ограничивался общением с Чикой и Джеем. Небольшой список, не так ли? Попытка слиться со стеной с треском провалилась. — А ты чего там стоишь, иди сюда, — Монти наклонил свою массивную голову набок и, прежде чем Сан успел возразить, схватил его за руку своей огромной лапищей. — Садись. Нечего в углу жаться. Сопротивляться было бесполезно. Сан оказался втиснут в центр импровизированного круга. Послушно садясь на свободный пуфик из кожезаменителя бордового цвета, он тут же ощутил на себе тяжесть десятка глаз, смотрящих на него с разной степенью любопытства. Взгляд Джея был сочувствующим, Рокси — оценивающим и слегка надменным, а Монти — добродушно-насмешливым. От этого пристального внимания стало душно. Нервно сглотнув, Сан начал лихорадочно бегать глазами по помещению: по листьям фикусов, по блестящим клюшкам у стены - делая вид, что его больше интересуют причудливые механизмы на потолке, чем компания «звезд». — Ну так что, Ди? — подал голос гитарист, направляя свой вопрос-утверждение в сторону мирно сидящего парня, работающего диджеем на выступлениях главной четвёрки артистов. Джей сидел красный как вареный рак еще до начала разговора. — Что? — переспросил он глухо. Наклонившись к уху парня, для чего Монти пришлось согнуться чуть ли не пополам, гитарист что-то прошептал ему низким голосом так тихо, что даже чуткий слух Сана уловил лишь обрывки фраз про «смелость» и «проверку». От этих слов Джей покрылся пунцовым румянцем еще сильнее, если это вообще было возможно, давясь кусочком пиццы пепперони, который он жевал до этого момента. — Нет конечно! Я... я не буду! — выпалил он наконец. — Да брось ты! Это не страшно! Это же просто игра! — нервный смешок Монти был похож на рокот далекого грома перед ливнем; эта дьявольская улыбка-оскал в сторону Джея, заставила того вспыхнуть от кончиков волос до самых пяток под кедами. — Я сказал нет! И вы меня не заставите! — твердо сказал парень, обводя пальцем каждого присутствующего в зале, отворачиваясь от Монти всем телом и делая из себя классическую «обиженную принцессу», скрестив руки на груди. Сан наблюдал за этой сценой, совершенно ничего не понимая, но чувствуя странное облегчение. Пока внимание было приковано к этой парочке, на него никто не смотрел. Но в тот же момент ему отчаянно хотелось задать прямой вопрос: «Что тут происходит?», однако инстинкт самосохранения кричал громче любопытства: «Молчи! Молчи! А то ляпнешь чего лишнего!». Получить тумаков или насмешек от такой грозной фигуры огромного мужчины желания было столько же, сколько у рыбы желания летать. — Так что, мы играть собираемся или будем наблюдать, как развивается ваша любовь? — громогласно прервал их Фокс, парень с огненными волосами, сидевший чуть поодаль. Его голос эхом отразился от металлических стен. — Какая любовь! — вскипел Джей, округляя глаза до размера блюдец. В этот момент сзади раздался оглушительный треск открывающейся двери, и в помещение ввалились две новые фигуры. Веселая и энергичная Чика, которая, видимо, успела сбегать до кафешки на 3 этаже, ведь в руках она несла несколько коробок с пиццей, шла впереди, за ней семенил парень, который был звездой этого здания, Федор. Завидев Сана, девушка издала радостный вопль и, подбежав, повисла у него на шее. — Санни! Наконец-то! — затараторила она. — Мы так давно не виделись! То ты занят, то у меня репетиция. — объятия подруги были теплыми и искренними. Сан слабо улыбнулся, приобнимая ее в ответ. Гитаристка из нее и правда была прекрасная, и тревожить ее по пустякам было бы преступлением против искусства. В ярком свете подсобки её волосы казались расплавленным золотом, а на лице играла лёгкая улыбка. Она всегда так улыбалась, когда была по-настоящему рада. Для всех остальных она была просто доброй, немного шумной подругой, отличной гитаристкой и душой компании. Но для Сана она была чем-то гораздо более сложным и оттого — болезненным. Он видел, как друзья подмигивая друг другу, многозначительно ухмыляются, кивая в их сторону. Этот безмолвный диалог был красноречивее любых слов. «Смотри, как они смотрятся вместе. Идеальная пара». Сану хотелось застонать. Они не понимали. Они видели его одиночество, его затравленный взгляд после бессонных ночей, и, как добрые лекари, пытались выписать ему самое очевидное лекарство — Чику. Она была солнцем. Ярким, тёплым, ласковым солнцем. Сан прикрыл глаза. Он любил её тепло. Любил, как она могла молча положить голову ему на плечо, пока он боролся с очередным приступом паники. Любил звук её гитары, который отгонял самых жутких демонов из его снов. Она была его убежищем. Его тихой гаванью. Но он не любил её. Эта мысль была острой и горькой, как полынь. Он смотрел на её тонкие пальцы, порхающие по струнам, и не чувствовал того электрического разряда, от которого сводит пальцы на ногах. Он не мог часами изучать её профиль, пытаясь запомнить каждую черточку. Рядом с ней его сердце билось ровно и спокойно. Это было... правильно, но это было по-дружески. А ему нужно было другое. Ему нужна была та бездна, что скрывалась в рубиновых глазах другого человека. Ему нужен был тот холод, от которого немели губы, и то внезапное, обжигающее тепло спасительных рук. Чика была понятной и безопасной. А его тянуло к тому, что могло его уничтожить. — Сан? Ты в порядке? — её голос вырвал его из омута мыслей. Она смотрела на него с искренним беспокойством. Он заставил себя улыбнуться — легко и беззаботно. — Да. Просто задумался. — кивнув и отлепившись от парня, Чика перевела взгляд на спорящих парней. — Что, опять воркуете? — с хитрой усмешкой спросила она. — Мы не... — начал было возмущаться парень, но его оборвал спокойный голос Муна: — Все здесь. Значит, можно идти играть. Игра началась. Для Сана это было настоящее спасение. Его оставили в покое, чему он был несказанно рад, ведь наблюдать за другими, как оказалось, гораздо интереснее, чем участвовать самому. Это было похоже на просмотр театрального представления абсурда. Подкаты Монти становились все более нелепее и смелее, вызывая взрывы хохота даже у самого объекта этих нападок. Джей краснел, фыркал, отворачивался с преувеличенным возмущением, но Сан видел то, что скрывалось за этой пантомимой: едва заметную дрожь губ, пытавшихся сдержать улыбку, и блеск в глазах, который невозможно было спрятать. Было видно, что ему льстит такое внимание. Сан смотрел на них и чувствовал странное, тянущее чувство в груди, которому не мог найти названия. Он пытался рационально объяснить увиденное, загнать его в привычные рамки. «Это просто шутки», — твердил он себе мысленно, словно мантру. — «Монти всегда такой шумный и навязчивый со всеми. А Джей... ну, он просто вежливый и не хочет его обижать. Они же парни! Как они могут так открыто...» Мысль обрывалась, потому что она вела в тёмные воды, куда Сан боялся заплывать. В его мире, полном теней и кошмаров, существовали строгие правила выживания, и открытое проявление чувств, тем более таких, в них не входило. То, что делали Монти и Джей, казалось ему нарушением какого-то фундаментального закона природы. Это было слишком... живо. Слишком ярко. И от этого осознания зависть становилась лишь острее. Он завидовал не конкретно Джею или Монти, а самой возможности такого взаимодействия. Завидовал той лёгкости, с которой мужчина мог подойти и, не боясь быть отвергнутым, сказать глупость, заставляющую другого человека светиться изнутри. Завидовал тому, как Джей позволял себе эту слабость — принимать ухаживания, краснеть и смеяться, не опасаясь последствий. В голове Сана тут же возникал невыносимый контраст. Вспомнилась ледяная фигура Муна, стоящего в нескольких шагах от него. Их общение напоминало движение тектонических плит: медленное, почти незаметное, грозящее катастрофой при малейшем неверном толчке. Каждый взгляд напарника был подобен зимнему ветру, от которого хотелось сжаться в комок. Между ними была пропасть, заполненная тишиной и недосказанными словами. Любая попытка сближения казалась Сану безумием, равносильным попытке прикоснуться к поверхности солнца. Глядя на дурачащихся друзей, Сан ощущал себя запертым в стеклянной банке. Он видел их жизнь, полную красок и смеха, слышал их голоса, но не мог пробить эту невидимую преграду. Их отношения были похожи на дикий, необузданный огонь, согревающий всех вокруг. Отношения же с Муном были вечной мерзлотой — холодной, прекрасной в своём безмолвии и абсолютно безжизненной. И сейчас, сидя в тени, Сан с горечью понимал, что отдал бы всё своё тепло за одну-единственную искорку того огня, которым так беспечно делились друг с другом Монти и Джей. Сам же Мун играл просто безупречно. Три раза подряд он одержал победу с такой пугающей лёгкостью, словно законы физики и аэродинамики были его личными слугами, готовыми исполнить любой каприз. Его движения напоминали отточенный ритуал: скупой замах, идеально выверенная стойка, контакт клюшки с мячом — резкий, сухой щелчок, похожий на треск ломающейся ветки в морозную ночь, — и вот уже белый шарик летит по заданной траектории, чтобы приземлиться именно там, где предсказала логика. И Сан радовался этому искренне, почти по-детски. Эта радость была странной, необъяснимой для него самого. Почему вид чужого триумфа заставляет его собственную измученную душу петь? Он смотрел на Муна и видел соперника, которому был готов проиграть без сожалений, ведь в мире, который казался Сану бесконечным нагромождением хаоса, страхов и вязких кошмаров, Мун был воплощением идеального порядка. Наблюдать за ним было всё равно что смотреть на полёт космических тел: это успокаивало своей красотой и безжалостно напоминало о непреодолимой дистанции между ними. Каждый удачный удар Муна вызывал в груди теплое чувство, которое он боялся анализировать даже наедине с собой. Это тепло не имело ничего общего с дружеским азартом. Оно было глубже, тревожнее. А слово «радость» казалось слишком простым, слишком светлым. «Если он может управлять маленьким белым мячиком с такой безжалостной уверенностью, — думал Сан, чувствуя, как сердце пропускает удар, — значит, однажды он сможет совладать и с моим внутренним хаосом. Он сможет загнать мои страхи в ту самую последнюю лунку». Радоваться успехам Муна значило верить в то, что существует сила, способная упорядочить его безумие. Другие начали это замечать. Воздух вокруг наполнился невидимым напряжением, которое обычно предшествует грозе. Обмен многозначительными взглядами стал происходить чаще, чем удары клюшкой. Фокс толкнул Рокси, кивая в сторону Сана; Чика перестала смеяться и лишь задумчиво с улыбкой, спрятанной в сгибе локтя, склонила голову набок, наблюдая за этой немой сценой. Сан чувствовал их осуждение, они видели то, чего парень так отчаянно пытался избежать: они видели отражение его чувств в том, как он смотрит. Как его глаза следят не за мячом, а за фигурой игрока, впитывая каждый жест, каждое движение плеча под тёмной тканью рубашки. Сан чувствовал эти взгляды кожей, ощущал их как уколы сотен иголок, но продолжал делать вид, что увлечен игрой. Он натягивал маску праздного любопытства, заставляя себя следить за траекторией полёта мяча, хотя на самом деле его взор был прикован к источнику этого движения. Он прятался за этим притворством, как за хрупким щитом, не осознавая, что люди, которых он боялся назвать друзьями, никогда не осудят его, увидя ту болезненную, тягучую зависимость, которая росла внутри него с каждым днём. Он боялся разоблачения — страха, что был страшнее любого ночного кошмара, — совершенно не задумываясь о том, что каждый в этой комнате уже давно всё понял. Однако среди них всегда находился тот, кому чужое спокойствие встаёт поперёк горла. На этот раз эту роль взял на себя Фокс. Отлипнув от стены, которую подпирал, низкорослый парень с волосами цвета пламени и холодным, пронизывающим взглядом неспешно подошёл к своей цели — одиноко сидящему «Солнышку». — Эй, Солнышко, — процедил он, нависая над Саном и заслоняя собой свет. Голос у него был скрипучий, как несмазанная петля. — Чего это ты тут в углу притаился? Сидишь, только в ладоши хлопаешь, да на Муна глазеешь. Не порядок. Вставай. Иди играй. — Сан вздрогнул, словно его выдернули из дрёмы. Он поднял взгляд на Фокса, пытаясь понять, чего в этом требовании больше: обычной провокации или скрытой злобы. — Я не хочу, Фокси. Мне и отсюда хорошо видно, — тихо ответил он, надеясь, что этого будет достаточно. Его голос дрожал, но он изо всех сил старался придать ему твёрдости. — «Фокси»? — лис картинно схватился за сердце. — Какая нежность! Но нет, так не пойдёт. Мы тут все развлекаемся, а ты прячешься, как крыса в норе. Это неуважение к коллективу. Поднимайся! Или тебе особое приглашение нужно? Может, тебя Мун должен лично позвать? — спор привлёк внимание. Смех Монти и Джея стих. Рокси хмуро посмотрела в их сторону. Давление нарастало, превращаясь в невидимую стену, которая толкала Сана вперёд. Чувствуя, как щёки начинают гореть от смущения и обиды, смешиваясь со страхом перед неизвестностью, Сан тяжело вздохнул. Попадаться на крючок Фокса было глупо, но сопротивляться сейчас означало устроить сцену, которой он боялся больше всего. — Ладно... Хорошо, — выдохнул он, поднимаясь на дрожащих ногах и подходя ближе к полю. Наблюдая за напарником все это время, Сан понял одно: для Муна гольф был высшей математикой, безупречной геометрией и холодной физикой, сведённой к простому уравнению «удар-результат», для Сана это был кошмар сродни самой изощрённой пытке. Первый удар Муна был подобен последнему штриху мастера: короткий, скупой замах, сухой щелчок, похожий на хруст ломающейся ветки, и мяч остановился в паре дюймов от лунки, бросив вызов самой гравитации. Трибуны, в лице остальной компании, одобрительно загудели. Сан взял клюшку. Деревянная рукоять казалась скользкой от пота. Его первый удар вышел жалким и неуклюжим — мяч врезался в ограду и улетел в кусты под дружный смех Фокса, который был прерван суровым взглядом Чики. Но затем произошло нечто странное. То ли страх достиг своего пика, то ли внутри Сана сработала мышечная память самого меткого человека, но второй удар Сана оказался неожиданно удачным. Мяч прокатился по сложной дуге, игнорируя все законы, и замер совсем рядом с целью. Игра пошла: очки сыпались один за другим, а напряжение росло с каждым ударом. Последний бросок должен был решить всё. Мун замер, оценивая расстояние и наклон поля. Вокруг воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь далёким гулом вентиляции. Замах. Удар. Белый шарик описал идеальную дугу и упал точно в центр лунки. Теперь очередь была за Саном, по рукам которого стекал холодный пот, а спина одеревенела до боли. Казалось, от этого попадания зависит его жизнь, его право находиться здесь, его достоинство. Он встал в позу, стараясь скопировать стойку Муна, хотя его тело била мелкая дрожь. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая шум крови в ушах. Он размахнулся и ударил, вложив в этот отчаянный бросок всю свою решимость и обиду. Мяч покатился неровно, подпрыгивая на газоне, обогнул холмик, который должен был ему помешать, и, прокатившись по самому краю лунки, упал внутрь. Ничья. Вокруг раздались удивлённые возгласы. Сан остался стоять с открытым ртом, не веря своим глазам. К нему подбежала Чика, радостно крича, но он смотрел только на Муна. Напарник медленно подошёл к лунке, достал оба мяча и долго рассматривал их, переводя тяжёлый, рубиновый взгляд с одного на другой. Затем он поднял глаза на Сана. В его взгляде читалось не восхищение, а холодное сомнение. Он видел ошибку там, где другие видели чудо. — Ты точно этим в первый раз занимаешься? — недоверчиво переспросил он, делая шаг ближе. Тон был ровным, лишённым эмоций, но именно эта бесстрастность резала больнее всего. Слова ударили сильнее, чем насмешки Фокса. Радость победы, хрупкая и яркая, мгновенно рассыпалась в прах, сменившись глухим раздражением и горькой обидой. Ему не верили. Обесценивали его случайный триумф. Сан почувствовал, как внутри закипает совершенно несвойственная ему злость. — Да, точно, — выдохнул Сан, сжимая кулаки. Его голубые глаза, обычно мягкие, сверкнули стальным блеском. Эта вспышка была короткой, но она произошла. — Что-то не верится, — слегка усмехнувшись, Мун качнул головой, будто разговаривал с ребёнком, рассказавшим нелепую сказку. Он развернулся и направился к компании друзей, чтобы отдать принадлежности, тем самым давая понять, что разговор окончен. Эта полуулыбка и снисходительный тон стали последней каплей. Обида обожгла грудь раскалённым железом. Сан возмущённо фыркнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он хотел отвернуться, уйти обратно в свой угол, скрыться от этих насмешливых взглядов, доказывающих его никчёмность. Сделав резкий шаг назад, он зацепился ногой о неудобно лежащую клюшку, оставленную кем-то на траве. Мир потерял равновесие. Земля ушла из-под ног, и Сан начал заваливаться назад, судорожно размахивая руками в бесполезной попытке удержать баланс. Время на секунду замедлилось. Падение казалось неизбежным, болезненным ударом копчика о твёрдую землю. Это был бы закономерный финал его унижения — падение на глазах у всех. Но падения не последовало. Вместо пустоты его спину встретила стальная преграда. Ловкая рука молниеносно обвилась вокруг талии, дёргая вверх с силой, а вторая крепко сжалась на запястье. Сан замер, прижатый к чужой груди. Дежавю накрыло его с головой: тот день, когда его приняли на работу. Вечер, луна, те же самые руки, спасшие его тогда и спасающие сейчас. Притянув Сана к себе, Мун выпрямился во весь рост, удерживая лёгкое тело без видимых усилий. Они оказались слишком близко. Непозволительно близко. Настолько, что Сан чувствовал жар, исходящий от обычно ледяного напарника, и слышал гулкий ритм его сердца, который почему-то бил быстрее обычного, вторя его собственному. Мун не спешил отстраняться. Он осторожно переложил руку с запястья на талию, фиксируя положение, и начал рассматривать лицо парня перед ним. Этот момент принадлежал только им двоим, отрезанный от остального мира плотной завесой тишины. Голубые, словно летнее небо, глаза Сана были широко распахнуты и смотрели на него с испугом, непониманием и остатками обиды. Острые черты лица, мягкие, как лепестки розы. Длинные ресницы отбрасывали тени на веснушки...Все это сейчас находилось так близко, что можно было рассмотреть каждую деталь. Мун изучал его жадно, беззастенчиво, будто пытаясь найти ответ на вопрос, который мучил его очень давно. Как? Как эта хрупкая, напуганная солнечная клеточка смогла противостоять его холодной логике? Внутри Муна бушевала буря, которую никто не мог видеть. В этот миг рухнула вся его тщательно выстроенная картина мира. Он смотрел в эти испуганные глаза и понимал страшную, невозможную вещь: он ошибался. Все его расчёты, вся его холодная уверенность в том, что он видит людей насквозь, разбились вдребезги. Этот нелепый, дрожащий парень только что переиграл его. Не силой, не умением, а слепым, иррациональным везением, которое само по себе было вызовом порядку вещей. Он прижимал к себе источник этого хаоса и чувствовал не раздражение, а абсолютно чуждое ему желание защитить. Желание стереть этот испуг с его лица. Это было неправильно. Это было опасно. Но так захватывающе. Медленно, словно нехотя, Мун убрал руку с талии и легонько подтолкнул Сана, ставя его на ноги, чтобы не смущать того еще больше. Тихое «спасибо» сорвалось с губ Сана, прозвучав пугающе громко в наступившей тишине. Он быстро кивнул, избегая прямого взгляда, поправил съехавший капюшон толстовки и сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. По телу разливалось предательское тепло, заставляя щёки пылать. В ушах шумело. Он развернулся и быстрым шагом пошёл прочь, боясь оглянуться, потому что знал: если сделает это, то увидит, как Мун смотрит ему вслед. Воздух в гольф-клубе Монтгомери, ещё недавно звеневший от смеха и стука клюшек, сгустился, наполнившись вечерней прохладой и запахом влажной, остывающей земли. Игра закончилась. Ничья. Два слова, которые звучали в голове Сана как приговор и как чудо одновременно. Мун не поверил ему. Эта снисходительная полуулыбка и тихое «Что-то не верится» ранили сильнее, чем все насмешки Фокса. Сан чувствовал себя фокусником, чей самый невероятный трюк объявили ловким обманом. Обида жгла грудь, смешиваясь с адреналином от игры и остатками того странного, обжигающего тепла, которое он всё ещё чувствовал на своей талии — там, где всего минуту назад лежала рука Муна, спасая его от падения. Этот контраст — ледяное недоверие и обжигающее спасение — сводил с ума. Ему нужно было уйти. Срочно. Прочь от этих смеющихся лиц, прочь от запаха пиццы и озона, прочь от тяжелого, изучающего взгляда Муна. Сан медленно брел по коридорам Пицца-Плекса, пытаясь собрать воедино осколки своего самообладания. Он хотел лишь одного — оказаться в тишине своей комнаты, забраться под одеяло и спрятаться от всего мира: от кошмаров, от насмешек, от пугающего внимания Муна. Коридоры, обычно залитые неоновым светом и наполненные гулом вентиляции, в этот час казались бесконечными и пустыми. Эхо его собственных шагов гулко отражалось от металлических стен, создавая иллюзию, что за ним кто-то идёт. Спустившись по лестнице, ведущей к детскому саду, он замер. У стены, прямо на холодном стеклянном полу, сидела маленькая девочка. На вид ей было не больше пяти лет. Вокруг неё стояла абсолютная, звенящая тишина, будто время на секунду замедлилось. Она не шевелилась, не шмыгала носом, не теребила край платья. Она просто сидела и смотрела в стену перед собой с пугающей неподвижностью манекена. Сан почувствовал, как по спине пробежал холодок, явно не связанный с прохладой кондиционера. Воспоминание ударило его под дых. Сегодня утром он видел её в группе. Она звала маму, волновалась, но рядом с детьми ее страх ушел, заменяя радостным взглядом и милой улыбкой. А сейчас... сейчас она была похожа на тень той девочки. — Эй... ,ю— его собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно, словно он разучился говорить. Он сделал осторожный шаг вперёд, боясь спугнуть её резким движением. — Малышка? Ты что здесь делаешь? Ты... потерялась? — она не отреагировала. Ни один мускул на её бледном личике не дрогнул. Сан сделал ещё один шаг. — Твои родители, наверное, ищут тебя, — продолжил он более мягко, присаживаясь на корточки в паре метров от неё, чтобы не казаться угрозой. — Это не место для детей. Здесь может быть опасно. — он протянул руку, чтобы легонько коснуться её плеча, но замер в дюйме от ткани её платья. Девочка медленно, словно древний механизм, отработавший тысячу лет, повернула голову и посмотрела прямо на него. Её глаза были огромными и тёмными, как два бездонных колодца, полные вековой, непостижимой печали. В них не было ни страха, ни удивления — лишь бесконечная усталость и немая мольба. Сан ждал хоть какого-то ответа. Но она молчала. Её губы были плотно сжаты в тонкую линию. Осознание пронзило Сана ледяной иглой. Утром она говорила. Он помнил её смех. А сейчас... — Ты... ты не можешь говорить? — тихо спросил он, уже зная ответ. Девочка медленно кивнула. Внезапно она поднялась на ноги с грацией, не свойственной живому ребёнку. Её движения были плавными, почти невесомыми. Она сделала шаг к Сану, затем другой и протянула ему что-то, зажатое в маленькой ладошке: старый, потрёпанный плюшевый мишка с одним ухом и пуговицами-глазами, одна из которых едва держалась на нитке. Сан машинально взял игрушку. Мех был на ощупь старым, холодным и каким-то... пустым. Словно внутри игрушки не было привычной набивки, а лишь вакуум. Сан нахмурился. Он не помнил этого мишку в группе. — Это... твой? — спросил он девочку. Она не ответила словами. Вместо этого она настойчиво потянула Сана за рукав толстовки в сторону тёмного коридора, уходящего вглубь комплекса — туда, где начиналась заброшенная часть Пицца-Плекса. Место, куда аниматоры заглядывали лишь по крайней нужде за старыми декорациями или вышедшим из строя оборудованием. Сан колебался лишь секунду. Эта странная встреча и это тягостное молчание странным образом перекликались с его собственным одиночеством и болью. Он чувствовал необъяснимую связь с этим безмолвным ребёнком. Он позволил ей вести себя. Они шли по коридорам, где мигающие лампы выхватывали из темноты облупившуюся краску на стенах и ржавые трубы. Воздух становился всё более спёртым и тяжёлым, пахнущим пылью и сыростью. Девочка вела его уверенно, словно знала здесь каждый поворот лучше него самого. Наконец она остановилась перед массивной металлической дверью с облезшей табличкой «Служебное помещение 4Б. Не входить». Дверь была слегка приоткрыта, создавая узкую щель. Девочка отпустила его рукав и отступила на шаг назад. Её взгляд был прикован к тёмному проёму за дверью. Сан осторожно заглянул внутрь через щель. Там царил полный разгром: перевёрнутая офисная мебель, разбросанные по полу пожелтевшие бумаги, разбитый монитор... и ощущение чьего-то незримого, давящего присутствия. Он почувствовал резкий приступ головокружения. Мир перед глазами поплыл, стены коридора начали крениться. Резкая усталость навалилась на него, высасывая последние силы из мышц, так внезапно, будто кто-то выдернул из него батарейку. Плюшевый мишка выскользнул из ослабевших пальцев и упал на пол с глухим стуком. «Будь осторожнее...» — эта мысль не была произнесена вслух никем из них. Она просто возникла в его голове — тихая, настойчивая и абсолютно чужая мысль, похожая на шелест осенних листьев или шёпот ветра. А затем тьма поглотила его. *** Он снова падал. Тот же сон. Бесконечная чёрная пустота под ногами была вязкой и холодной, она засасывала его всё глубже с каждым мгновением беспомощного барахтанья. Воздуха не хватало, лёгкие горели огнём, а падение казалось бесконечным. Зажмурившись от ужаса, Сан почувствовал чьё-то легкое касание — эфемерное, как паутинка, но ледяной озноб пробил всё тело, заставляя открыть глаза. Мир вокруг изменился. Вязкая бездна никуда не делась, она по-прежнему окружала его со всех сторон, но теперь у неё было дно. Или то, что казалось дном. Там, далеко внизу, на холодном каменном полу сидела девушка. Она была к нему спиной, её плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Длинные тёмные волосы, такие же, как у него самого, скрывали её лицо, спадая спутанной волной. Она стояла на коленях, склонившись и быстро-быстро водя рукой по пыльному камню, оставляя за собой светящиеся, пульсирующие линии какого-то непонятного, пугающего узора. — Эй... — попытался позвать Сан, но из горла вырвался лишь хриплый шёпот, тут же поглощённый тьмой. — Кто ты?.. Помоги мне... — девушка замерла. Её рука застыла над последним штрихом жуткого рисунка. Медленно, пугающе медленно, она прекратила плакать. Наступившая тишина была страшнее любого звука. Она начала поворачивать голову в его сторону. Сан хотел крикнуть ей, чтобы она не смотрела. Он чувствовал: видеть её лица нельзя. Это знание было инстинктивным, животным ужасом перед тем, что может сломать разум. Но было уже поздно. Она подняла на него глаза. Боже, во что её превратили? Левая половина её лица представляла собой сплошной ожог, кожа там была гладкой, блестящей и неестественно розовой, натянутой так сильно, что уголок рта был искривлён в вечной безмолвной гримасе. Глаз на этой стороне не было видно, он заплыл. Другой же, целый и ясный, смотрел прямо на него с невыразимой болью и укором. Она открыла рот. Изуродованная часть её лица не двигалась, но целый глаз расширился от ужаса, глядя не на Сана, а сквозь него, на что-то позади. Ее истошный крик разрезал воздух. Звук был невыносим. Это не был крик боли или страха. Это был вой загнанного зверя, ищущего выход наружу. Он ударил по Сану физически ощутимой волной, вышибая остатки воздуха из лёгких. Крик заполнил собой все пространство, смешиваясь с гулким эхом падения, и вместе с ним пришла боль — ослепляющая, белая вспышка, пронзившая череп изнутри. Он очнулся, собственным крик, застрял в горле. Тело было липким от холодного пота, сердце бешено колотилось о рёбра, пытаясь пробить грудную клетку наружу. Сан сел на кровати так резко, что закружилась голова. Сон... Кошмар был таким же реальным, как и холодный утренний воздух в комнате. В голове все смешалось. Его взгляд упал на пол у кровати. Там лежал плюшевый мишка — тот самый, с облезлым ухом и пуговицами-глазами. Сан замер. Дыхание перехватило окончательно. Это был не сон? Или сон смешался с реальностью? Он медленно наклонился и поднял игрушку. Мех больше не казался ледяным; теперь он хранил тепло его ладоней и казался странно тяжёлым для такой маленькой вещи. Ощущение тревоги никуда не делось; оно лишь затаилось где-то глубоко внутри, свернувшись ядовитым клубком. Девочка из его группы. Числилась ли она в его списках? Почему он даже не узнал ее имени. «Будь осторожнее...» Слова эхом отдавались в голове снова и снова. Чего он должен бояться? Кто забрал её голос? И почему она привела его именно туда? Что такого важного было за той ржавой дверью? Мысли путались, смешиваясь с остатками кошмара. Сан вспомнил момент после игры: как Мун поймал его у самой земли... как долго смотрел ему в глаза... как близко они были друг к другу. Это чувство было пугающим и манящим одновременно — словно стоять на краю пропасти и чувствовать непреодолимое желание шагнуть вперёд. И сейчас Сан чувствовал себя точно так же — на краю пропасти. Он ещё долго сидел на своей кровати после того, как дыхание выровнялось. Щелкнув по кнопке маленького светильника, комната постепенно наполнялась светом: за дверьми слышались шаги Муна, завершающего свою смену. Генераторы начинали работать, издавая жужжащий звук, но сейчас для Сана мир сузился до размеров этой комнаты и до двух вещей: холодного плюшевого мишки в руках и пугающей тайны заброшенного крыла Пицца-Плекса. Он должен был вернуться туда. Он должен был все узнать. Сан медленно встал и подошёл к шкафу. «Будь осторожнее...» — прошептал он сам себе слова девочки вслух. Но как быть осторожным с тем, чего ты даже не понимаешь? Сан сжал мишку в руке так сильно, что побелели костяшки пальцев. Ответы ждали его там, во тьме заброшенного крыла здания. И что-то внутри него подсказывало: встреча с этой тьмой неизбежна так же, как неизбежен следующий кошмарный сон. — Я схожу с ума. — тяжело вздохнув, Сан положил мишку на тумбочку у кровати и начал собираться. Ему нужно было все разузнать, но перед этим поговорить с Муном.