О коварных хвостах и терновых лозах

      — А-Чэн, пожалуйста, сиди смирно и не шипи, я понимаю, что это неприятно, но ты же хочешь, чтобы я вычесал колтун?       Не то чтобы он действительно очень этого хотел, но позорить репутацию ордена ему бы не позволила совесть (ну, и опасно оскалившаяся матушка, которая довольно красноречиво намекнула ему, что в случае чего продаст в рабство). Проклятый колтун, как назло, образовался как раз за несколько часов перед приездом делегации из союзных кланов, причем на уязвимом ухе. Тянул больно и постоянно мешался, а вычесать его самому не позволяли сноровка и терпение. Цзян Чэну было проще срезать ком скатавшейся шерсти ножом, перетерпеть резь на задетой коже со стиснутыми зубами, чем смирно сидеть, пока несчастное ухо пытали больше палочки благовоний. Но злое рычание матери и мягкое уговаривающее мурлыкание отца быстро переубедили строптивую натуру.       Жалобно мяукать, как слепой котенок, захотелось примерно сразу после того, как Цзян Чэн увидел в отцовских руках гребень с мелкими зубьями. Пятнистый хвост нервно заметался по полу, гневно стуча по отцовским ногам, что присел за спиной, и мягкой подушке, а уши пристыжено прижались к макушке. Лунным барсам бояться не полагалось. Огромные звери, полные чарующего шарма и стати, умели держаться элегантно и сдержанно; могли пригвоздить к месту предполагаемую жертву одним лишь взглядом, а уж на одичавшую нечисть охотились с хищной грацией и неутолимым азартом. Цзян Чэн унаследовал от матушки мягкий овал ушей, сиреневую мягкую шерсть с широкой белой манишкой и такими же пятнами, когда он был в обороте. Кроме того, щедрая матушка наградила его дурным нравом и тяжелой размашистой поступью. Даже человеком у Цзян Чэна постоянно подрагивал кончик хвоста, а иногда и злостно метался, отбивая бедра.       Но при всех своих откровенно грубых повадках Цзян Чэн родился омегой. С нежным ароматом глицинии, тонкими, пусть и сильными, запястьями и высокими стандартами к альфам, да. Именно поэтому сейчас за ним трепетно ухаживал омега-отец, а не сестра или матушка. Альфы не имели права помогать омеге перед смотринами, чтобы оставить аромат незамутненным, а прикосновениями не осквернить чистоту тела. Цзян Чэн считал подобные традиции сущей глупостью, и дело было вовсе не в желании поскорее поговорить со старшей сестрой. В конце концов, на смотринах каждый заинтересованный в нем альфа мог свободно подойти, обдать на пробу своим запахом, а затем бесстыдно приложиться губами к открытому запястью, выражая восхищение. При одной только мысли обо всем этом Цзян Чэну становилось дурно. Радовало лишь одно — родители в кои-то веки на него не давили, с помолвкой не торопили, а советовали присмотреться к потенциальному спутнику на тропе совершенствования. Оставалось только с достоинством перенести смотрины, вежливо, но непререкаемо отказывая всем, кто осмелится подойти.       Отец отзывался о подобных мероприятиях со сдержанным трепетом, улыбаясь краешком губ при одном взгляде на фырчащую матушку. Цзян Чэн прекрасно знал, что тот в свое время был нежно влюблен в другого альфу, лелея его образ где-то глубоко в душе и по сей день, но согласился принять ухаживания матери, когда понял, что чувства его остались безответными. Цзян Чэн не боялся отказов, но и влюбиться не торопился. Признаться честно, он все еще надеялся, что останется правой рукой при сестре, когда она станет следующим главой Юньмэн Цзян. И мечты эти были крепки, имели твердый фундамент, а также все основания полагать, что понимающая Яньли ему не откажет в маленькой просьбе.       Тем временем зубчики особенно немилосердно прошлись по колтуну, больно дернув здоровую шерсть, и Цзян Чэн непроизвольно дернулся. Зашипел на растерявшегося отца, показывая клыки и забавно раздувая щеки. Шерсть на хвосте тут же угрожающе поднялась дыбом, а сам он превратился в ломаную линию.       — Прости, это, должно быть, было больно, — покаянно произнес отец, и вид у него сделался крайне виноватый. Черные треугольные ушки разошлись в стороны, но отнюдь не хищно, а, скорее, пристыженно. Отец был агатовой пантерой, — около демоническим котом — а от того и некоторые реакции у него занятно отличались от остальных представителей семьи Цзян.       — Почему нельзя сразу срезать? — недовольно пробурчал Цзян Чэн и раздраженно нахмурился. Попытался неловко пригладить шерсть, чтобы не расстраивать лишний раз отца. Тот, в конце концов, не был виноват. Не он придумывал вековые традиции и с педантичной выверенностью передавал ее потомкам.       — А-Чэн, — устало вздохнул отец и мягко погладил склочного омегу по голове. — Колтун слишком близко к коже, я пораню тебя, как бы аккуратно не пытался срезать. Потерпи, осталось совсем немного, — улыбнулся он, и в уголках глаз тут же растянулись крохотные паутинки морщин, которые, впрочем, совершенно не портили чудесного облика.       — Моя госпожа не станет слишком пристально за тобой следить сегодня. Можешь сбежать, как только официальная часть подойдет к концу. Обычно она длится не дольше трех палочек. Это твои первые смотрины, и я полагаю, что ты порядком утомишься, если останешься до самого конца. Я в свое время именно так и сделал, — подсказал отец, и кончик его хвоста игриво дернулся.       Цзян Чэн с большим трудом подавил ухмылку и благодарно кивнул, снова подставляя несчастные уши под жесткие костяные зубья гребня. На самом деле, он слышал эту историю, когда крался между павильонами, чтобы погулять на ярмарке, и застал изрядно захмелевших матушку и ее близкую подругу — мадам Цзинь. Матушка недовольно жевала губы, а затем внезапно расплылась в мечтательной улыбке, которую Цзян Чэн прежде никогда у нее не видел. Он даже грешным делом подумал, что в нее вселилась какая-то хитрая тварь и успел испугаться. Однако та стала странно мурлычущим голосом рассказывать о ловкой агатовой пантере, которая легко перескакивала с крыши на крышу, подальше от праздничных залов. Матушка тогда увязалась за ним, восхищенная чужой грацией и переливающейся дымчатыми оттенками шкуркой. Пятнистый хвост ее при этом рассказе выписывал такие витые фортеля, что Цзян Чэн невольно восхитился — неужели все барсы так умели?.. Мадам Цзинь же с рычащими львиными нотками вспоминала удивительно ленного каракала Гуаньшаня, который всем, без исключений, клялся в вечной любви, а сам присматривался к наиболее выгодным вариантам.       «Совсем еще юный, но такой хитрый и цепкий… С глазами этими раскосыми, красивый, что дух захватывало. Еще бы не блудливый, тогда цены вообще ему не было», — вздыхала притворно тяжко мадам Цзинь про своего драгоценного мужа, который умудрился бесстыдно приволочь ребенка вне брака. Как только скрывал свое бремя перед супругой?.. От кого мальчонка-лисенок, всего на год младше старшего сына, стоически молчал, только слезно умолял простить, понять и принять обратно. Мадам Цзинь, видимо, каким-то чудом изменника мужа простила. И даже ребенка, пусть и с горем пополам, но приняла.       «Гуаньшань от семечка не избавился, значит, мальчишка был ему дорог, — объяснила мадам Цзинь и снова приложилась к пиале с валерьяновым вином. Должно быть, настолько омегу своего любила. — Да и похож на него, лисенок. Черт отца-альфы, кем бы он ни был, вообще нет. Будто Гуаньшань его не нагулял, а демоническое дерево кровью напоил, чтобы в его корнях ребенок, как плод, вызрел. Но я-то супруга своего знаю. Да и деревьев тех давно уже не найти».       Цзян Чэн бы так не смог…       — А-Ли так и планирует ухаживать за молодым господином Цзинь? — осторожно прощупывая почву, спросил отец, словно услышал, о чем совсем недавно думал Цзян Чэн. Пальцы его мягко зарылись в шерсть, слабо оттягивая, чтобы срезать очередной клок, а Цзян Чэн с огромным трудом удержался от желания дернуть ухом и в очередной раз все испортить.       — Матушка настаивает на его кандидатуре, — тщательно скрывая гнев, выцедил Цзян Чэн, невольно вспоминая кичливого жениха, которого пророчили его милой сестре. Самодовольный, властолюбивый лев, толком не обросший гривой, Цзинь Цзысюань вызывал у Цзян Чэна самые противоречивые чувства. Павлин он с раздутым самомнением, вот кто! Птица крикливая и крайне неприятная характером!       А чего хотела сама Яньли, к своему стыду, Цзян Чэн не знал. Она никогда не рассказывала ему о своих симпатиях, лишь улыбалась скромно и с тщательно отмеренным интересом разглядывала портреты омег, которые прибудут на смотрины в Пристань Лотоса. Лучистый взгляд, казалось, не задерживался ни на ком дольше положенного, а Цзян Чэн ощущал неуместное смущение, чтобы спросить напрямую, приглянулся ли кто-нибудь Яньли. По крайней мере, будь сам он альфой, никогда бы на Цзинь Цзысюаня даже не взглянул. Жаль только, что самим омегам никогда не присылали портретов…       Последнюю мысль Цзян Чэн покрутил со всех сторон, а затем яростно от себя отогнал. Разве что руками не замахал суматошно, словно вокруг него кружился рой мух. Рядом щелкнули ножницы, гребень еще раз прошелся по шерсти, но уже без всяких препятствий, и отец вздохнул, кажется, даже счастливее, чем сам Цзян Чэн.       Немного погодя отец помог ему стянуть волосы в две сложные тугие косы, тянувшиеся от висков к макушке, как змеи, собрал оставшуюся часть волос в строгий пучок, который так любил Цзян Чэн, и скрепил их лентой и серебряной гуанью. На конце тонкой шпильки тихонько звякнула стеклянная сиреневая бусина, вытянутая в длинную каплю. Привычную клановую форму сменили многослойные одежды из тончайшего дорогого шелка со свободными, летящими рукавами и широким поясом. Саньду и серебряные наручи пришлось оставить в покоях, и Цзян Чэн то и дело тянулся поправить непривычный рукав. Отчаянно хотелось скрыть беззащитные запястья под слоями ткани, наглухо запечатать их там и никому не показывать. От одной только мысли, что уже совсем скоро чьи-то губы тронут полоску тонкой кожи, возможно, даже не один раз, становилось дурно. К груди, аккурат напротив заполошного сердца, отец бережно приколол небольшой цветок розового лотоса — еще одна маленькая, но довольно любопытная традиция. Под конец смотрин, если омега и альфа сходились в своих желаниях, они обменивались клановыми цветами, в качестве подспорья для будущих ухаживаний и готовность омеги их принять.       В зал они с отцом, чуть менее нарядным, вошли рука об руку, с гордо поднятыми головами и мягкими переливами цветочных ароматов. Отца после официальных приветствий окружила стайка его знакомых, от которых невозможно было избавиться всего лишь парочкой улыбок. Отец беспомощно пожал плечами и одним только взглядом попросил Цзян Чэна потерпеть и не натворить глупостей. Благо, улыбаться не просил, хоть на этом спасибо. Потому как ничего, приличнее кривой усмешки он бы попросту не смог сейчас скроить.       Цзян Чэн подхватил со стола полную пиалу, чуть пригубил вино и принялся высматривать среди разноцветного вороха ханьфу Яньли. Стройный силуэт сестры нашелся в другом конце зала. Она приветливо улыбалась, бесшумно скользя между гостей, словно туманный призрак в газовой накидке, очаровательная и поразительно воздушная. При одном только взгляде на эту безмолвную уверенность Цзян Чэну мгновенно стало легче. Подойти к сестре в этот день ему не дозволялось правилами, однако никто не запрещал держаться поблизости и чувствовать немую поддержку. Сама альфа деловито присматривалась к омегам, и Цзян Чэн не без удовольствия отметил, как ее взгляд на секунду зацепился за Цзинь Цзысюаня, а затем равнодушно скользнул дальше, и с каким уязвленным удивлением вытянулось лицо самого господина Цзинь. Совершенно по-детски захотелось показать зарвавшемуся гордецу язык и издать победный клич, но Цзян Чэн сдержал низменные порывы.       Залы, украшенные бумажными фонариками, яркими лентами и духовными кристаллами, вызывали у Цзян Чэна глухую тоску. Размеренная, но совершенно безликая мелодия, которую старательно наигрывали музыканты, никак поднятию настроения не способствовала, а вкупе с тем, что уже несколько альф заинтересованно посматривали в его — Цзян Чэна — сторону, и вовсе походила на издевку. Слава даосским богам, храбрецов пока не находилось, а те, кто уже наметил свою траекторию в сторону господина Цзян, мгновенно отступали в сторону, стоило только заметить нахмуренные брови и сжатые в узкую полоску губы. Цзян Чэн мог бы поспорить, что и глаза у него сверкали ярко и по-звериному хищно. Сложнее всего было угомонить предатель-хвост. Тот, как будто сошел с ума, метался с такой резвостью, будто готовился заменить омеге крылья и теперь разминался перед предполагаемым полетом. Цзян Чэн не успевал извиняться за непослушную конечность и рассерженно краснеть.       Конечно же, он волновался. Даже нервничал, но хвост подводил его столь откровенно впервые. Разумеется, он был не одним таким смущенно рдеющим омегой, который пытался злым шепотом уговорить проклятый пушистый отросток слушаться. Кто-то даже кровожадно угрожал примотать неугомонного к ноге, а затем отхватить. Хвосты угроз не оценили и продолжали коллективно сходить с ума. И, судя по Лю Цингэ, который хвост разве что не в зубах держал, дела у самого Цзян Чэна шли не так уж и плохо. Пару раз он с завистью провожал станы омег, у которых хвосты в принципе не имели свойств двигаться, и снова несчастно косился на свой.       Отец не упоминал, что может быть… так.       …Стыдно, смущающе, так позорно и унизительно.       Цзян Чэн с неуместным весельем отметил, что алый, как маков цвет, Лю Цингэ — этот величавый снежный тигр, известный в мире заклинателей, как неудержимый бог войны и честнейший из всех небесных зверей, — таки зажал чертов хвост в отросших клыках, и теперь тот нервно бился в крепкой хватке. А к нему всего лишь подошла прелюбопытнейшая пара супругов-альф и теперь ласково прижималась губами к запястьям. Белый кот Шэнь Цинцю что-то негромко ему говорил, все еще не прерывая легкого поцелуя, а священный демонический медведь — Ло Бинхэ — с лукавым прищуром вглядывался в понравившегося омегу. Если со стороны Цзян Чэн будет выглядеть так же, когда к нему кто-нибудь подойдет, то после смотрин он героически попрощается с жизнью, чтобы подобный позор никто не смел ему припомнить.       Как омеги вообще могут спокойно реагировать? Цзян Чэн был свято убежден, что и на вторых, и на третьих, и на пятидесятых смотринах будет мечтать оказаться где-нибудь подальше от всего этого балагана. Интересно… а как поступит Лю Цингэ, если решит принять ухаживания супругов Ло-Шэнь? Цветок-то у него всего один, а альф, тем не менее, двое.       Едва осознав, какая мысль закралась ему в голову, Цзян Чэн судорожно захотел убиться о близстоящую колонну. Однако даже жгучая злость не смогла сбить проклятого любопытства. Цзян Чэн принялся крутить головой в страстной попытке найти что-нибудь более завлекающее и, на удивление, довольно быстро наткнулся взглядом на довольно неожиданную пару. Во-первых, он явно никогда не ожидал увидеть на смотринах младшего сына-лиса Цзинь Гуаньшаня, которого с картинным пренебрежением обходили все знатные альфы стороной. Во-вторых, никогда не ожидал он увидеть, что хрупкое запястье с восторженным блеском в глазах будет целовать Цзян Яньли, а Цзинь Гуанъяо волнительно краснеть, прикусывая губы. В-третьих…       В-третьих, кого посмел его проклятый хвост нагло и бесстыдно обвить, стоило ему только на пару мгновений сбиться с концентрации?! Вино, которое омега успел отпить, тут же встало в горле горьким комом, и Цзян Чэну на миг показалось, что он разучился дышать. Оборачиваться было неловко и, что уж говорить, довольно страшно. Особенно четко осознавая, что это не альфа решил обесчестить омегу на глазах у всех кланов, а как раз-таки наоборот. Прежде чем Цзян Чэн окончательно сумел собраться силами, позади послышался позабавленный бархатный смешок, а огромные перепуганные глаза впереди стоящего Не Хуайсана наталкивали на определенные мысли. О Небожители, пожалуйста, пощадите хрупкую душу Цзян Чэна, пусть там будет кто-нибудь отходчивый и понятливый! А еще, желательно, не обремененный узами брака. Конфликта, в конце концов, хотелось меньше всего.       — Что же это, господин Цзян? — с ласковой шутливостью спросил мужской голос, и чужие пальцы деликатно обхватили Цзян Чэна чуть выше запястья. — Сами скогтили, значит, а теперь даже не желаете и посмотреть на своего жениха?       Цзян Чэн, как полагается воину и свободному омеге, тут же вскинулся в пламенном негодовании. Ну, обвил он, допустим, альфу (с потрясающим ароматом терпкого вишневого ликера, который кружил голову не хуже любого хмеля) по случайности. Понятно же, что из случайности и от волнения! Не мог же он, право слово!..       Цзян Чэн неловко замер, обернувшись, и тут же оскорбительно-гневные речи застряли у него в горле рыбьей костью.       Великие Боги!..       Ну нет же! Нет-нет-нет! Ну не мог он!.. Конечно, не мог, а хвост — надо отрубить его, однозначно! — вполне себе позволил. Позволил страстно оплести чужое крыло, широко раскинувшееся за спиной альфы, словно обсидиановая тень. Соприкасаться крыльями, сплетаться хвостами и другие подобные… ласки дозволялись лишь супругам, и то, лишь за закрытыми дверями их личные покоев. Однако время шло, а пугающая картина с каждым мгновением становилась лишь четче. Как и осознание, что от этого, отвертеться никак не получится. Цзян Чэн же только что сам (ну, или почти сам), прилюдно объявил об отношениях определенного толка с абсолютно незнакомым человеком.       И, судя по взглядам окружающих, заметить успели буквально все. И отец, неприлично распахнувший рот, и матушка, любовно поглаживающая ощерившийся искрами Цзыдянь, и многие-многие другие. Цзян Чэн жестко дернул хвост за основание свободной рукой, крепко сжал зубы, чтобы не завопить от резкой боли, которая прошила копчик, но никакого результата не добился, лишь сильнее вытянул вперед чужое крыло.       Взгляд его беспомощно скользнул по строгим кроваво-черным одеяниям без всяких изысков, зацепился за изящно свернутую терновую ветвь на крепкой груди и остановился на хищных чертах лица. Дымные глаза с редкими рубиновыми искрами, таящимися возле самых зрачков, полыхнули дерзким любопытством и коварным озорством, чувственные губы изгибались в дразнящей, но совсем не оскорбительной улыбке. Пара чернильных прядей небрежно спадала альфе на лоб, а тот не спешил их отводить.       — Молодой господин Вэй, — хрипло то ли поприветствовал его Цзян Чэн, то ли просто обозначил для себя имя… будущего мужа, судя по всему. Тот пару лет назад принял от отца пост главы великого ордена Илин Вэй и являлся завидным женихом, чего уж лукавить. Молод, умен, ловок и весьма-весьма недурен собой. Еще и сумеречный мертвый ворон от рождения, не мужчина — несбыточная мечта. Которая, впрочем, довольно охотно поцеловала захваченное в плен запястье и тактично вытянула оплетенное крыло, чтобы дрожащему от счастья хвосту было удобнее его держать.       — Полагаю, теперь уж точно мой господин позволит украсть у него цветок и подарить свой? — с хитрой ленцой спросил Вэй Усянь и, не дожидаясь ответа, плавно вытянул цветок из чужого одеяния вместе с тонкой иглой, вместо него аккуратно цепляя белоснежную терновую ветвь.       С другого конца зала им воодушевленно помахала Цзян Яньли, которая чувственно удерживала ладони Цзинь Гуанъяо в своих, и, как растерянный Цзян Чэн успел заметить, на ее груди красовалась изысканная черная орхидея, что до этого носил ее избранник.