Здесь гуляет смерть

Примерно неделю всё было мирно. Животные были целы, люди тоже. Джет ходил весь такой гордый, будто убийца испугался, что сын мэра взялся за это дело и сам перестал проливать кровь. В участке его терпели все, но больше всего доставалось Рафаилу. Как его только не называли и не нагружали, он пару раз вообще в офисе ночевал из-за волокиты с отчётами. Одним утром я пришёл к Софит, мы с ней вошли к нему и обнаружили шерифа спящим на столе. Рядом с ним стоял стаканчик с кофе и пакетик с несъеденными пончиками. Рыжая тогда тихонько подошла к нему и аккуратно взяла за плечи. Наклонилась и зашептала: — Рафаил. Рафи. Рафи, проснись. Проснись-проснись, спинка затекла наверное, открывай глазки. Давай, просыпайся, Рафи. Потом она объяснила, что по-другому его будить опасно. Он так как-то раз одному из офицеров спросонья челюсть чуть не снёс. Сегодня же было жуткое. Этой ночью убийца ворвался в дом и там растерзал семью из четырёх человек. На месте преступления мне стало дурно. Всюду была кровь, кишки были раскиданы по гостиной, часть их висела даже на люстре. Мужа и жену нашли в их комнате. Вернее то, что от них осталось. У мужчины отсутствовали все органы брюшной полости и сердце, само тело было порвано вдоль, рёбра вывернуты, вырвана гортань и нижняя челюсть. С женщиной было ещё хуже. Ей разможжили голову. Мозгами была забрызгана вся стена. Видимо, она стояла, когда это совершали. Из промежности вытекала кровь и была почти вырвана матка, половина органа так и осталась между бедёр. Из едва уцелевшей шеи торчали кости позвоночника, грудь была обглодана. Меня едва не вырвало от мысли, что в семье был новорожденный ребёнок, и хищник лакомился мягкой плотью, хранившей молоко. Правая рука отсутствовала, левая была обкусана. Как позже выяснилось, через промежность матка была извлечена последней, после разрыва всех тканей и доставания нескольких других органов. Из детской спальни едва ли не в истерике выскочила Софа, прижимая ко рту руку. Раф увёл её на улицу, попутно уводя и меня. — Тебе лучше не видеть, — сказал он, пока волок меня за руку. Но я не послушал и вошёл. Сердце сжалось от ужаса. Здесь спал младенец. Беззащитный кроха шести месяцев от роду. От него осталась только головка и несколько маленьких косточек. Мне захотелось плакать. Я знаю, что у многих людей очень трепетное отношение к детям, к потомству, а тем более к их смерти, но до этого момента не подозревал, что сам отношусь к таким. Руки дрожали. Решив себя добить, я глянул и в спальню пятилетнего первенца. Он был порван пополам и частично съеден, верхняя часть, от которой тянулся кишечник и одно лёгкое, была насажена на спинку стула. Рассматривать сил не хватило. Я чуть не заорал от испуга, когда Рафаил всё-таки догнал меня и потащил из дома. Он затолкал меня в машину и велел поискать в бардачке валерьянку. Сам шериф ушёл обратно. Господи, что за ужас тут творился… дети… ладно живность, взрослые — даже на них уже плевать, но дети! Беззащитные! Я дрожащими руками потянулся к валерьянке, пузырёк с которой поблёскивал из темноты бардачка, и увидел возле дома Софит. Она сидела на траве, обнимая себя и плотно сжав губы. Она дрожала. Как женщина, она сильнее реагирует на подобное, и я ощущал искреннее сочувствие. Я вышел из машины, подошёл к ней и сел рядом. Она шмыгнула носом, но держалась, чтобы не плакать. — Соф, там есть… — Тихо, — прошептала она. — Ничего не говори. Я протянул руки. Флейм сглотнула и упала в мои объятия. Затем её будто прорвало, девушка тряслась так, что я её еле удерживал. — Животное, — шептала она. — Мразь… чудовище… Было невыносимо тут находиться. Раф в конце концов решил увезти нас по домам, когда и наш бесстрашный и доблестный вожак Бэнсон с визгом выскочил, увидев органы женщины. Мы четверо удалялись, за главного Гранде оставил одного из офицеров. Софа села впереди, рядом с ним. После такой жути я и сам был бы не против прижаться к этому огромному мужчине с внушительными габаритами и знать, что за его широкой спиной безопасно. По сравнению с ним я сейчас чувствовал себя доходягой. Сейчас я был слишком угнетён, чтобы думать о том, что лучше быть доходягой, чем задыхаться на втором этаже. Мне хотелось домой, в безопасное место, чтобы побыть там и принять то, что эта тварь жрёт живьём даже новорожденных. Интересно… а что чувствует Раф? Если ему так же мерзко, и он только с виду относительно невозмутим, то я завидую его самообладанию. Рядом со мной сидел Джет. Он о чём-то думал, смотря в окно. Машину тряхнуло, Раф влетел животом в клаксон. Бэнсон, увидев это, ядовито засмеялся. — Ты это… вхах, мне не показалось? Я не один видел, как ты брюхом на сигналку нажал? Ахах, до меня только сейчас дошло, чего ты не пристёгиваешься — ремня тупо не хватает на тебя с твоим-то пузом! — он потянулся к поясу шерифа и похлопал его живот. — А ты не беременный, часом? На солёненькое не тянет? — Джет слегка покачал пузцо Рафа. — Пхх, слушай, а давай ещё раз? Только подольше? Не красней, ты жирный — и это не секрет. Давай, Раф. Я тебе потом пончиков возьму, если сделаешь так. Я не видел в этот момент лица Рафаила и могу только гадать, каким униженным он себя сейчас чувствовал. Не отрицаю, я сам любитель подкалывать, но не с такой же желчью! — Давай, жми, шериф! — Хорош, — встрял я неуверенно, пытаясь убрать его руку от Гранде, но меня отпихнули. — Да хватит! — Нет, я хочу, чтобы он сделал так снова! — Да срать мне, что ты хочешь!!! — рявкнула Софа, повернувшись к нам. — Живо рот закрыл!!! Джет испуганно отдёрнул руку и шарахнулся на спинку сиденья. Я её такой агрессивной ещё никогда не видел. Сказывалось впечатление от резни и смерти детей. Флейм гневно смотрела на начальство и мне казалось, что сейчас она сама кинется и разорвёт ему глотку, если он опять обидит Рафа или хуже — коснётся его живота. София вернулась на место. Она поглядывала на брюнета, но реакции его я не видел. Лишь редко слышал тихие грустные вздохи. — Я не поеду домой, — сказала она, повернув к Рафу голову. — Мне нужно в участок, я там сумку оставила. Я доеду с тобой? — А? да, хорошо, — промямлил он негромко. Я вышел первым. И дома я поднялся к себе в комнату, прослушав вопросы бабушки, упал на кровать, прижал к себе подушку и закрыл глаза, стараясь забыть то, что видел. От лица Софии До участка мы доехали через полчаса. Я зашла к себе в кабинет и, нашарив на нужной полке нужную книгу, вынула её и раскрыла. Тут было вырезано отверстие для бутылочки виски или коньяка и двух стопок. Намахнула. Хотелось забыть то, что видела. Я приговорила четыре маленьких стопочки виски и направилась в кабинет Рафи. Надеюсь, от меня не сильно пахнет. Шериф сидел за столом и держался за голову. Услышав меня, он поднял взгляд. — Ты всё? Уходишь? — сказал он. Я подошла к нему и села на стол перед шефом. Взяла за руку. — Пожалуйста, не загоняйся из-за этого обмудка. Он опустил глаза и поджал губы. Ты сильный, Рафи. Очень сильный. Я понимаю, что ты привык за всё отвечать и получать, привык держать в себе горечь и обиды, привык слушать оскорбления. И мне больно видеть, как это отравляет тебя. — Я… я знаю, что слова типа «ты не жирный» особо не помогут, но… — Знаю я, что жирный! — не выдержал он. — Я блять прекрасно это знаю! Зачем мне вечно об этом говорить? Я реально похож на дебила, который об этом не догадывается?! — Не похож. Но я не считаю тебя жирным. — Ой, уволь меня от вежливости! — Рафаил… Рафи, это не вежливость. Я правда так думаю. Он посмотрел на меня. Сделал глубокий вдох и выдох. — Ладно, хрен с ним, ты-то как? Я видел, ты чуть не плакала, я могу что-нибудь сделать? Может, отпустить тебя и на завтра? Я слезла со стола и обняла его. Ты снова переводишь тему, не желая откровенничать о больных для тебя вещах. Ты боишься упрёков, верно? Боишься услышать: «не, ну а что ты хотел? Ты же жрёшь как ни в себя. Сам разъелся, сам и получай теперь. Тебе недавно тридцать исполнилось, а ты полторы сотни весишь. Куда тебе столько есть? Спортом бы занялся, на диете месяц посидел. Ты ведь задыхаешься уже в начале лестницы, ты и тридцати метров не пробежишь, ты брюхом на клаксон нажимаешь, на тебя ремня в машине не хватает, тебе не стыдно?!». Я не могу видеть, как твоё ментальное здоровье хуже с каждым днём, не говоря уже о физическом. Мне кажется, у тебя вполне может быть депрессия. Мне было тяжело сегодня, но тебе разве нет? Да, ты большой и сильный полицейский, но разве у тебя нет чувств? Разве тебя нельзя задеть и ранить обидным словом? Я знаю тебя вне работы, Рафи. И вижу под трещащей формой шерифа ранимого хрупкого пухленького мальчика, которого очень стыдит его вес, его бока, щёки и животик. Тебе непросто вот так взять и выговориться, выплакаться, да ещё и кому-то вроде меня, который меньше раза в два. Ты наверное никогда не рыдал на чужом плече. Но тебе это нужно. Ты устал, я это вижу. И ты ненавидишь себя за эту усталость и пузцо, которое отрастил, заедая волнение. — Ты самый хороший человек в мире, Рафи, — тихо сказала я, гладя его по затылку. — Мне ничего от тебя не нужно. Пожалуйста, позаботься о себе. Отдохни завтра ты. Он помолчал. Затем обнял меня в ответ, утыкаясь лбом в моё плечо и тихо вздохнул. Я ласкала его красивые волосы и дышала в макушку, прижимая к себе. Расслабься в моих руках, шериф. Я не сделаю больно, не обижу. Я только хочу, чтобы ты отдохнул. От работы, оскорблений, самокопания. Ты прекрасный, Рафи. Честное слово. — Я так устал, — тихо сказал он. — Я вижу, — я легонько, чтобы он не почувствовал, коснулась губами его макушки. — Потому и прошу. — Я не просил делать меня шерифом, я не хотел всего этого… я не могу… мне кажется, от меня больше вреда, чем пользы. — Это вовсе не так, Рафи. — Я хожу и расшатываю нервы людей бесконечными тупыми вопросами, я не могу никого защитить, я… — Никто не может. Рафи, — я посмотрела в его глаза и положила руки на румяные горячие щёчки, — ты не виноват ни в чём. Ты такой же человек, как и все. Если бы ты мог, ты бы спас всех, кого возможно, я это знаю. Нужно время. И терпение. Он поджал край губ и слабо кивнул. Я улыбнулась так нежно, как только умела, и, гладя его по голове, наклонилась и легонько чмокнула в щёчку. — Не нервничай пожалуйста. Тебе правда нужен отдых. Он снова кивнул, слегка краснея и смотря на меня. Я взяла его за пухлую мягкую руку. — Пойдём пообедаем? — Да, сейчас, — он начал подниматься, слегка улыбнувшись, как тут принюхался. — Погоди, а чем пахнет? — А чем? — состроила я дурочку. Зря целоваться полезла. — Спиртом будто. И… так, стоп, — Раф посмотрел на меня и снова принюхался. — Ты что, выпила? — Я? Неееееет. — На работе?! С ума сошла?! — Ты тоже хочешь? — Хочу! Мы зашли ко мне и приняли по стопке, после чего пошли к выходу из участка к небольшому кафе. По пути я замечала, как Рафи слегка неуверенно одёргивал рубаху на животе, старался подтягивать его, нервно трогал волосы. Волнуется. — Рафи, — я посмотрела на него. — Да? — шустро отозвался шериф, повернув ко мне голову. — Слушай, я немного… мне нехорошо от того, что случилось в доме Смитов. — Ты боишься? Я кивнула. Пусть отвлечётся на заботу о других, чтобы не думать о лишнем весе и комплексах с ним связанных, а там его обработаем, и он успокоится. Рафаил взял меня за руку. — Я обещаю, с тобой ничего не случится. Ты будешь цела и невредима. Знаю. И знаю, что ты всеми силами будешь желать защитить и утешить меня. Только боюсь я не за себя. Я прильнула к мягкому телу Рафи. — Честно? — Честно. — Слово шерифа? — Слово шерифа, — улыбнулся брюнет. — Тогда верю, — я обняла его. Раф обнял меня в ответ. Я посмотрела в его лицо. — Не зайдёшь вечером? Гулять опасно, может, посидим у меня? — К тебе? Домой? — переспросил он с удивлением. — Ох, нет, я конечно с радостью, но твой отец… — Его и матери не будет дома, они уехали утром. Я уговорила их покинуть город на пару недель. — В этот-то раз разрешишь помочь тебе на ферме? — улыбнулся он вновь, сплетя наши пальцы в замок. — Я подумаю. — Так, и во сколько мне нагрянуть? — Часам к шести. Можно даже раньше, главное не позже. Не нужно было говорить, что чем позднее — тем опаснее. Мы оба это прекрасно понимали. Я смотрела в его милое пухленькое личико и чувствовала, как хочу его обнять и обласкать. Бедняжку и без того попрекают животиком и лишним куском, а после сегодняшней выходки сынка мэра он явно себя проклинает. Но ты похудел, Рафи. Были ли виной тому вечные издёвки Джета, или ты нехорошо себя чувствуешь? Я тебя знаю, как и твою тупую привычку даже больным тащиться на работу. Шериф поглаживал мою кисть, на ладони которой остался маленький шрамчик. Скоро пройдёт.