Как карта ляжет

– Зевс, поосторожней с молниями – здесь стружки и опилки, рискуешь устроить пожар в мастерской. Тебя, Тор, это тоже касается. А ты, Локи, не дразни Тора и верни ему молоток. Макошь! Работа с нитками и тканью будет на другом занятии, сейчас у нас резьба по дереву. Тескатлипока, оставь в покое Кетцалькоатля! Что значит – первый полез? Не полез, а заступился за девочек – ты же за ними через зеркало подглядывал. Думаешь, я не знаю? Берите дощечки, да сразу за резец не хватайтесь, имейте терпение, сперва нанесите узор карандашом... Ох, как с ребятишками непросто! Особенно с такими, как мои ученики. Ссоры их – гром небесный, слёзы – проливные дожди, а не в меру буйное веселье на переменке грозит землетрясением и горным камнепадом. И это мне ещё везёт, в перерыве чудят, а на уроке труда ведут себя, как паиньки. Вот у Аркадия Павловича детки на практическом занятии по астрономии вспышку сверхновой устроили. И ведь не за что отругать: не хулиганили они, а экспериментировали. Призываю класс сосредоточиться. подметаю золотистые стружки, шугнув заодно во двор расшалившихся под верстаком подросших избушат (и почему они предпочитают проводить время здесь, а не с собственной матерью?) – пусть побегают по зелёной травке вместо того, чтобы мешать уроку. Шишка, весело треща крылышками, вылетает вслед за ними, хотя её я не прогонял. Видимо, ей скучно стало дремать в домике-шкатулке, который я начал вырезать для неё ещё в разбойничьем замке. Выглянув за порог, строго грожу шваброй стучащим копытами жеребятам. Озорное потомство выросло у разумных коняшек, поселившихся в окрестностях "Радостного". Им здесь вроде бы хорошо, только конь-пессимист по-прежнему чем-то недоволен. Люди, пришедшие с ними, ненадолго здесь задержались, ушли путешествовать по разными мирам. Остались Тим и Ли (здесь их кличут Тимошей и Лизаветой), сейчас они готовят акцию в защиту прав домовых. Что на этот счёт думают сами домовые, пока неясно. Вот так и живём. Говорят, рутина, скука несусветная, никаких немыслимых страстей и безумных приключений. А я, наоборот, рад тишине и покою в нашем "Радостном". Приключений мне хватило. ...Я тогда думал – всё, конец пришёл дубу нашему, всем мирам, сконцентрировавшимся вокруг мирового древа, да и сказке всей. А ведь до того так удачно складывалось: цепь мы до него дотащили, хоть и непросто это оказалось, увеличивалась и тяжелела она с каждым шагом. Наверное, со стороны наша группа напоминала картину "Бурлаки на Волге", только без Волги-матушки-реки и без гружёной баржи, которую следовало по воде тянуть, а с одной цепью. Безумно тяжкой ношей она сделалась для всех, а для меня – особенно, ведь я был первым. Мы не дошли до Лукоморского дуба нескольких шагов. Остановились, услышав приближающийся гул. Подняв глаза к небу, увидели вращающуюся чёрную стрекозу, в которой, когда она спустилась ниже, признали украденный коварной Софьей у Чертовранова аэроплан. Сделав круг над вершиной дерева, летательный аппарат снова стал набирать высоту, но мы не сразу заметили оторвавшуюся от него и продолжающую стремительное движение вниз точку. Она увеличивалась, превращаясь... в ещё одно яйцо? Это был чёрный гладкий слегка вытянутый шар с пляшущим на боку бледно-оранжевым языком пламени. Оглушительный грохот взрыва я услышал позже – когда Арчи толкнул меня, и мы в обнимку повалились на твёрдую иссохшую землю. А до этого я смотрел вперёд и вверх, недоумевая, как это могло произойти. Взметнувшийся на месте уничтоженного дуба столб огня, дыма и пыли своими очертаниями напомнил мне ядерный "гриб". – Не-е-ет!.. – в отчаянии простонал я. Зачем она это сделала? Не удалось завладеть и по-своему править всем сущим – так нам назло решила всё уничтожить... И сама поплатилась – аэроплан затянуло в центр взрыва. Хотя, возможно, Софьи там уже не было – по крайней мере, Чертовранов, зорко следивший за судьбой угнанного у него транспортного средства, говорил потом, что кабина была пуста. Потом... В сам момент после взрыва я даже не подозревал о каком-либо "потом". Для меня всё кончилось. ...Я очнулся от болезненного кошмара, оделся, плеснул в лицо тепловатой водой, поскоблил подбородок бритвенным станком, уничтожая едва заметную щетину. Поплёлся на вокзал. Внутренний голос шептал мне: останься, не ходи никуда – ничего и не будет. Может быть, стоило послушать его, тогда и впрямь не случилось бы запутанной истории, страшной сказки, безумных приключений в мирах, сменяющих друг друга со скоростью узора из цветных стёкол в калейдоскопе – была в детстве у меня такая игрушка. Но тогда... не было бы в моей жизни и Арчи. Точнее, он так и остался бы для меня случайным знакомцем, встреченным на вечеринке, не сделался бы моим любимым, самым важным для меня человеком. Полно, да человек ли он вообще! Кто-то мне по секрету рассказывал, будто маленького Аркашу не мать родила, как всех людей, а выстругал старик-отец из полена. Работая над поделкой, он порезал руку, капля крови мастера упала на деревянное тельце, и кукла приняла облик и судьбу человеческого младенца. Мне казалось, я многократно, раз за разом, делал свой выбор, садясь в электричку и добираясь до "Радостного". Дальнейшие события шли с незначительными вариациями, однако в итоге всё равно происходила катастрофа, которую предвещала последняя в колоде карта. И, наконец, моё обращённое к чему-то с ума сойти какому замшелому и загадочному – Судьбе, Природе, Мирозданию – возмущённое"Не-е-ет!" было услышано, понято, принято к сведению и исполнено. На пепелище, оставшемся после уничтоженного дуба, показался тонкий росток с резными листьями. Опыт выхаживания чудесных растений у меня уже был, и я заозирался в поисках воды. Но ни запасённой в бутылках или вёдрах живительной влаги, ни источника, ни реки поблизости не было, а отправляться за нею в дальний путь не было сил у меня. Зато... я увидел на земле сверкнувший холодным металлическим блеском предмет и поднял его. Нож! Вспомнив историю о деревянном мальчугане, я решил, что раз уж капля крови сумела оживить паренька из пенька, то живому ростку она и подавно пойдёт на пользу. Я сделал надрез на тыльной стороне ладони, стерпев боль. Капля моей крови упала на росток, и молодое деревцо потянулось ввысь, к стремительно проясняющемуся небу. Листья у нового дуба, правда, были не совсем такие, как у прежнего, – с красными прожилками и по форме чуть заострёнными, вроде кленовых. – Значит, и жизнь в Междумирье станет немного другой, – наклонившись ко мне и щекотнув рыжей бородой, шепнул на ухо Арчи. – Хуже? – испугался я. – Не обязательно, просто другой. "Другую" жизнь я и остальные прочувствовали на собственной шкуре, когда, вернувшись в санаторий, вместо скучающих старичков обнаружили орущих от голода и неуюта младенцев. Пришлось кормить их (разумные кобылицы здорово тогда нам помогли, поделившись своим молоком), пеленать, укачивать. Я не знал ни одной колыбельной – сочинял на ходу. И "Радостный" из пансионата для отдыхающих от трудов неземных пенсионеров пришлось переоформлять в ясли для божественных младенцев, потом в детсад, а теперь он сделался школой-интернатом, где постигали мировые истины озорные и любопытные пацаны и девчонки. Да, видимо, я слишком опрометчиво сказал в своё время, что не стану работать с детьми. Пришлось вспомнить педагогический опыт. И у меня выходило неплохо, честное слово! Дуб, сделавшийся мне кровным родственником, рос довольно быстро, и едва он достиг нужной толщины и высоты, как мы снова собрались прежней компанией и опутали его золотой цепью. Равновесие Междумирья восстановилось. Баюн снова принял почётную обязанность хранителя дуба и поселился в хижине на его ветвях вместе с восстановившим из обломков свой чудо-транспорт Чертоврановым. Эта парочка практически не расставалась ни днём, ни ночью – как, впрочем, и мы с Аркашей. Забот у нас было много, но Арчи каким-то образом проворачивал фокусы с временными петлями, и нам удавалось всё успевать: и на личную жизнь хватало дополнительных часов-дней-недель, и на путешествия не только в соседние, но и в довольно отдалённые миры. Иногда во время наших странствий нам встречались старые знакомые. Одна лишь Софья не попалась ни разу на глаза, хотя мы знали: жива она, ей удалось спастись – волшебное зеркало нам её показало. Возможно, решись наша совушка вернуться в "Радостный" и попросить прощения, мы бы её и приняли, но она сама не спешила обратно. На её прежнюю должность курьерши-секретарши Константиновны приняли молодую чайку, оказавшуюся весьма толковой девицей, немного занудной, однако не эгоисткой и без сомнительных мечтаний о мировом господстве. И о работе в мастерской я не забывал, время от времени создавая для тех, кто приходил ко мне с просьбой, чудесные деревянные вещицы. Только вот для самого себя счастья я так пока и не выстругал. Пытался ведь, мастерил ту самую шкатулку, а вышел в итоге дом для Шишки. Ну, да ладно, всё у меня ещё впереди. Точнее, всё впереди у нас с Арчи – куда мы друг без друга... – Так, ребята, а что вы расшумелись? Учитель за порог, так и о дисциплине забыли. Ну-ка, продолжаем работу! А кто станет бегать по мастерской или сыпать товарищу стружки за шиворот, того отведу к директору, будет знать, как озорничать. Ученики тихо хихикают, они-то знают, что Аркадий Павлович, давно избавившийся от Софьиных злых чар, директор совсем не строгий, и вместо скучных нотаций в его кабинете проказников ждёт книжка с картинками да чай с сушками и малиновым вареньем. Оставив за старшую серьёзную Макошь (её две косички аж подпрыгивают от гордости и ответственности!), я ловлю на ладонь Шишку и отправляюсь к директору сам – уроки уроками, но я очень по этому рыжебородому разбойнику соскучился. Мы с Аркашей моим так давно не пили вместе кофе, целуясь после каждого глотка, – не меньше, чем вечность, с самого завтрака.