juste l'art

Что ж, не совсем ведь это конец нашей истории, скорей конец того, что было между нами. И эпилог теперь за мной. Расскажу, как всё таки все обернулось дальше. С момента, как я «сбежала» из Франции прошло пять лет. Первое время, точнее первый год, как я уже говорила, мы жили с Бертраном в Италии, в том же доме, куда ездили до этого. Но там почему-то душа моя не находила покоя, даже там воспоминания о нём меня сопровождали и не давали забыть. Наконец, я устала терпеть и сказала Бертрану, что нужно уезжать. Он полностью поддержал. Говорят, когда внешние, да и вообще какие-либо обстоятельства от тебя не зависят, и поменять что-то невозможно, нужно строить опору внутри себя, но моей опорой все это время был Бертран. Он был прекрасным другом, невероятно добрым человеком, казалось, мы — это один человек, разделенный на две части. Он понимал меня всегда, поддерживал во всем и не читал лекции. Очень хорошее качество в нем — всегда ставил себя на место других, оттого никогда не осуждал. Иногда, когда я злилась и закатывала истерики по поводу, высосанному из пальца, или даже оскорбляла его, он лишь грустно кивал и говорил, что-то вроде «пускай так, как ты сейчас говоришь, хорошо», ну а потом, конечно, когда я приходила в себя, то рыдала ему в плечо, ненавидя себя за то, что стала истеричкой и нервотрепкой. Он все понимал, все знал и принимал меня такою, какая я есть, не пытался изменить, пытался вытянуть меня из того состояния, как когда-то это сделал Макрон. Я вышла за него замуж, после переезда. Спросите: как?! За него?! Вы столько лет были друзьями! Может ли это так быть? Я отвечу — может. У нас не было большой любви и страсти, но было взаимопонимание. На это я готова была обменять любовь. Мы никогда не ссорились, если говорить о ссоре с двух сторон (так как все эти истерики, о которых я говорила, были с моей стороны, он не участвовал, а лишь пытался успокоить). Так что брак с ним, в принципе, очень не глупое решение — я была довольна, пускай пылких чувств не было и я любила его всё ещё, как друга, но мне хватало вполне и этого. Любви я остерегалась, опыт и разум теперь диктовали свои условия, сердце больше не принимало участие. Мною принято было решение переехать в Киев, туда, где жили родственники папа. Там же мы с Бертраном и обвенчались спустя пять месяцев. В Киеве мы прожили четыре года. Я видела, что ему было трудно здесь находится, так как языковой барьер и французский менталитет давали о себе знать, но он старался преодолеть эти трудности, работал на киевскую компанию, потом же основал тут свой бизнес, который впоследствии переезда продал. Да, нам пришлось уехать, я не могла смотреть, как он мучается и как ему некомфортно здесь жить, ибо Украина — невероятная страна, но не каждый уживется. Да и к тому же, я забеременела — и это было окончательной причиной нашего переезда. Долго думая, куда поехать, мы наконец решили переехать снова во Францию. Там был мой дом, его дом. Я понимала, что прошло много времени, и бежать от чего-то уже нет смысла. Жизнь моя и так перевернута на 360. Да и с точки зрения комфорта: Бер там чувствовал себя намного лучше, так как был коренным французом, я же решила, что рожать, пожалуй, хотелось бы тоже во Франции. Так что два «да» — и мы единогласно двинулись в Париж. В тот же загородный дом, который Бертран, кстати, не продавал (ещё бы, столько картин!). А с Макроном мне все же довелось встретиться. Это случилось, спустя уже два месяца нашего пребывания в пригороде Парижа. Я тогда узнала об открытии нового центра живописи в городе и послала Бертрана заводить машину. Здание было трёхэтажное и не особо большое, но и не маленькое, внутри выглядело очень красиво: большие колоны, стеклянные огромные люстры, мраморные полы и стены, увешанные разными картинами. Мы стояли с Бером на первом этаже, он разговаривал с некоторыми давними знакомыми и бывшими партнёрами по бизнесу, мне было неинтересно о чем он с ними ведет беседу, да и в общем-то я ничего не смыслила в этом, так что решила отправится на второй этаж, сообщив об этом мужу. — Бер, я на верх, тут все обсмотрела. — Да, милая, только осторожней, я подойду потом,— сказал он, поцеловав меня в лоб, и продолжил о чем-то оживленно беседовать с другими мужчинами. Я поднялась на верхний этаж, это, по правде, было сложно в моем то состоянии. И тут прямо сразу же, на самом видном месте, мне бросился в глаза портрет, тот самый портрет Бриджит, который я рисовала 7 лет назад. Тяжелое чувство ностальгии захлестнуло меня, я невольно вспомнила все, что связывало меня с этой женщиной — стало неприятно, но я скучала. И признавала это. — Вероника! — женский тонкий голосок послышался сзади. Я обернулась и увидела такую знакомую девчушку, хотя вовсе и не девчушкой она уже была. Такая же рыжая, утонченная, милая и с детским лицом. — Элизабэт, детка! — улыбка на моём лице засияла же сразу, я была очень рада ее видеть. — О боже, вы… вы в положении. Право, мои поздравления! Я рада вас видеть тут! — Ох, и я тебе рада, Элизабэт Рэнэли. Как твои дела? Рисуешь? — А то, мисс! Практически все картины здесь мои! — То-то, я вижу, Элли, очень красиво. Твой портрет, который ты рисовала.. мой портрет точнее… очень красивый, невероятный. Твой талант невероятен. — Спасибо, мисс! — она была такая оживленная и так искренне улыбалась, видно было, что она необыкновенна счастлива, — но что мы все обо мне, расскажите-ка как вы? Я, конечно, была не в восторге от такого вопроса, да и не знала, что ей рассказать, тем более уж, что она не настолько близкий мне человек. Но в ее взгляде, манере обращения и разговоре было столько доброты, такой чистой детской доброты, что мне было сложно свернуть тему или ограничится несколькими фразами. — Да что уж, я приехала сюда совсем недавно с мужем, два месяца назад. Вот снова возвращаюсь к прежней жизни во Франции. — С мужем? Право, очень рада, мисс, за вас! Очень-очень! — Спасибо, Элли, скажи, кто владеет этим центром? — Ах, мистер Макрон, конечно. Он построил это здание в память о жене. — В память? — удивленно спросила я. — Да, мисс. Вы не знаете? Она скончалась четыре года назад… — О боже мой… — я была в ужасе, эта новость так меня меня так поразила, что даже дышать стало труднее, — я… ты знаешь, я понятия не имела.. Я уехала пять лет назад.. — Ох, право, мисс, простите, что это я, не нужно было… Вы только не волнуйтесь, прошу, вам нельзя! Простите! — Ничего, ничего, Элизабэт, все в порядке. Мы еще поговорили, но вести беседу после услышанного было крайне трудно, да и вообще не хотелось. Она, вероятно, это заметила и решила не докучать мне, вежливо сказав, что ей нужно кого-то встретить. Мы обнялись, и она ушла в другой зал. Чувство горечи и скорби захлестнуло, стало как-то некомфортно здесь находиться, я подошла к портрету поближе и рассматривала его долгое время. И тут, когда я поворачиваю голову в сторону, мои глаза встречаются с другими, голубыми, такими до боли знакомыми и вроде бы родными, но в тоже время уже чужими. Он стоял у входа в другой зал, возле одной из колон и смотрел, вероятно, и до этого, как бы ждал, пока я обернусь. Его взгляд тотчас же перешел ниже, на мой живот, на котором лежали мои руки. На одной из них было кольцо, скорее всего, он и его заметил. Я стояла в оцепенении, не зная, что делать и как поступать. Казалось, время остановилось, и ничего вокруг не происходит. Он начал подходить ближе, и я почувствовала, что сердце забилось быстрее. — Вероника… Я улыбнулась, как бы давая понять, что я тоже не ожидала его увидеть. — Да, Эмм… Снова молчание. Мы стояли теперь ближе, но дистанция и незнание, что сказать все ещё присутствовало. — Пройдём на балкончик, тут душновато, — наконец прерывая тишину, неловко предложил он. Я кивнула, и мы последовали на балкон, откуда был вид на ночной Париж. — Ты так выросла… — он оперся об бортик и продолжал обсматривать меня. — А ты не меняешься, — на это он усмехнулся. — Какой месяц? — Седьмой. — Мальчик, девочка? — Ультраправый националист — Всё шутишь, — он улыбнулся. — Хэхэ, девочка, девочка. — Что ж, поздравляю, кто отец, если не секрет. — Бертран, — отводя взгляд, сказала я. С минуту помолчав, он спросил: — Ты счастлива? Я снова повернула голову к нему и вздохнула. — Я в порядке, Макрон, этого более, чем достаточно. Он отвел взгляд и теперь уже смотрел куда-то вдаль. — Я слышала, Бриджит, она…. — Умерла, да. Спустя год после твоего… уезда. — Побега. Называй вещи своими именами, — чуть помедлив, я продолжила, — можно спросить, от… — От рака, — он перебил, — она болела ним уже три года, я тогда не говорил тебе, когда спрашивала. Не хотел. Ты бы переживала очень и винила себя… — Ясно. Мы молчали, и я собралась уже уходить, но тут прямо на встречу мне вышел Бертран. — Милая, вот ты где, я, право….. — он увидел сзади стоящего Макрона и взгляд его тут же похолодел. Тот, вероятно, тоже изменился в лице. Все ещё не отводя взгляд от Эммануэля, он сказал мне: — Вероника, спускайся вниз, ехать пора. Поздно. — Бер, — я сказала с ноткой дрожи, — не задерживайся. И я направилась вниз к выходу из здания, а затем села в машину. — Надеюсь ничего такого, за что бы я должен переживать, от тебя не прозвучало в ее адрес. Холодно сказал он. — Ничего такого, Бертран. Макрон ответил с простотой и совершенно спокойно. — Береги ее. — Без тебя разберусь, — бросил тот напоследок, а затем вышел и направился ко мне. Бертран завел машину и мы уехали. Весь вечер он был мрачный и как бы в своих мыслях. Я его не трогала. Через два месяца я родила в одном из самых лучших парижских роддомов. Девочку мы с Бертраном назвали Эмили. Роды были сложными, но я восстанавливалась довольно быстро. В один из дней, это было вечером, я лежала с Эмили на руках, и тут в палату вошел Эммануэль. — Можно? Я , ничего не сказав, дала ему на руки Эмили. Он аккуратно взял ее и улыбнулся. — Она похожа на тебя. Точная копия. — Что ты тут делаешь? — Ника, я пришел проститься, я уезжаю. — Уезжаешь? Ты что, разве не на посту? — О, боги, ты всегда была аполитичной, Ника, хэхэ. Я не президент уже, как год. — Что ж, я в правду не знала… Насколько уезжаешь? — Навсегда. — Снова, бросаешь? Он отдал мне наконец ребенка. — Ника… ты знаешь, я… я думал, получится… получится тебя забыть, — он смотрел на меня так грустно и держал за руку, — но нет, как бы я не старался. И я ужасно каюсь, каюсь, что так поступил с тобой. Я никого так не любил, как тебя, и уже не полюблю. — Эмм.. — Ника, жизнь так сложилась, что мы не можем быть вместе и никогда бы не смогли. Я хочу попрощаться, хочу поставить на этом точку, по крайне мере потому, что в твоей жизни я уже точно лишний. У тебя муж и… даже ребенок, боже.. как время летит…. Я, правда, хочу попрощаться, но не как в тот раз. Все, что я хочу — чтоб ты меня простила. Я не смогу жить с мыслью, что ты меня ненавидишь, как жил все это время. — Я не… Эмм, я не ненавижу тебя. Это вздор. Обыкновенный. Я тогда была в ярости, это было неискренне. Я люблю тебя, любила, люблю и, вероятно, буду любить… — Как бы я хотел, чтоб этот ребенок был от меня. Как бы я желал, чтобы ты принадлежала мне. Я бы душу за это продал. Прости меня, Ника… И прощай… Он ушел. И это был уже, действительно, последний раз, когда я его видела. Больше он не появлялся во Франции. Элизабэт, вроде как, говорила, что он в Мадриде, другие же замечали, что слышали, якобы он основался в Дрездене. Я же желала ему только счастья в любой точке мира. Вот так, кажется, и кончается моя парижская история. Вероятно, не самый лучший конец, но зато честный. И, знаете, Макрон был прав: жизнь удивительна. Никогда не знаешь, что она подкинет тебе: счастье или несчастье. О счастье можно говорить минут пять, не больше. Тут ничего не скажешь, кроме того, что ты счастлив. А о несчастье люди рассказывают ночи напролет — даже Ремарк, которого я не люблю, здесь кстати. А Эмма я любила всю жизнь и продолжаю любить. Вот оно и искусство — то, что затрагивает наше сердце в один момент — и остается там навсегда. Juste l’art.