juste l'art

— Скажи, Вероника, заслужила я, чтоб мне врали прямо в лицо?... И стакан, находившийся в моих руках, упал на пол. Треск раздался, казалось, во всём доме, а между мной и ней повисла гробовая тишина. Случилось… * * * * * * В предыдущий вечер: — Объсняй, у тебя есть на это право, — женщина кидает папку на стол, та падает с характерным звуком. Макрон сужает брови и с вопросом в лице открывает папку : сотни фотографий меня и его в разных местах, там где мы целуемся, сидим в обнимку, смеемся и много чего ещё происходит на этих фото. Молчание. Он дышит томно, все ещё держа в руках фотографии, затем откладывает. Глаза полны грусти, даже скорее жалости. К той, что сейчас сидит напротив и смотрит на него стеклянными глазами, полными боли. — Послушай, Бридж, я не намерен оправдываться, скажу правду: я изменял тебе все эти два года.. Сказать, что мне стыдно — значит снова соврать, а я не хочу, и так было много лжи всё это время. Между нами начало зарождаться чувство ещё в первый день, когда ты привела ее в наш дом, тогда мы разговаривали на балконе. Она ещё не понимала, я понял. Она вообще не признавала, это.. это полностью моя вина. Я инициатор всего этого. Но я не каюсь, Бридж, знаешь, я не каюсь. Я не мог тогда… не мог потом… Не смог бы и сейчас. Это … просто невозможно было. Она, ты знаешь, уж прости меня, мне очень жаль, что приходится такое говорить, но она… Она удивительна, Бридж. Ее внутренний мир, ее ум, даже мудрость в этой маленькой девчушке! Она невероятна, и дело, право, не в красоте (хоть и она тоже играет роль), я увидел в ней себя, кажется, да! Она — это я в молодости. Я просто… право, Бриджит, мне нет оправданий? — Знаешь, Эмм, когда я выходила за тебя замуж, я знала, что такое может произойти, я понимала риски. Но теперь... Теперь Ты повторяешь мою ошибку. Все таки разница в возрасте имеет значение. — Бридж.. — Нет, Эмм, послушай, я никогда не стану винить её — с ней все ясно, здесь, действительно, твоя вина. Но и тебя можно оправдать, в этом ты не прав, конечно. Однако... Подумай о ней. Какое вас ждёт будущее, Эмм? Время идёт, оно, к сожалению, не останавливается и не будет! Встречаться дальше — нет смысла, я не ревную. Уже давно, но... Но в само деле, Эмм? У нее впереди ещё столько всего, она станет ещё старше и поймет так много вещей, на которые сейчас не обращает внимание или же делает вид, что не обращает внимание. Она остынет, Эмм... Она остынет... — Бриджит, я люблю ее — А она любит тебя, Эмм! Но она совсем малышка, к тому же.. она очень рано потеряла родителей и росла всё остальное время, практически не зная ласки, я к тому ведь.. Что она может и вовсе ищет в тебе отца.. такое бывает, понимаешь..? Снова тишина. Макрон потирает виски и сжимает губы, а после и кулаки. Такая ужасная, до боли очевидная правда. — Я, впрочем, могу дать согласие на развод, но, Эмм .... Жениться на ней ты сможешь, когда покинешь пост президента — это не скоро, да и сам подумай... Это невозможно… У этой истории нет конца... Он поднял свой взгляд, все это время устремлённый на руки, которые он сжимал под столом, и вздохнул. — Твоя правда. Пора дописывать книгу, эпилог затянулся... * * * * * * — Вероника! Господи, выходи отсюда, скорей, скорей, стекло ведь, Боже… Она брала меня за руку и акуратно вела, чтобы я не наступила на осколки, ну а я тогда была в оцепенении, ведь понимала: кажется, это конец. Мы зашли в другую комнату, там она сказала мне сесть, я уже, как в тумане, с влажными глазами просто села и пыталась привести в норму дыхание, что было очень сложно. — Вероника, прошу, не стоит пугаться и не нервничай.. Я хочу поговорить… По-взрослому, — она села возле меня, и, честно сказать, я не видела ни капли злобы, грубости и ехидства. Она была непоколибима, спокойна и рациональна. — Я знаю о вас с Эммануэлем, — и снова удар ножом прямо в сердце. Было так больно, и внутри, как будто колючая проволока, царапающая живот, в котором ещё совсем недавно летали бабочки. — Послушай, милая, это неправильно… Так быть не должно, я понимаю, что внутри тебя любовь, гормоны, ты необыкновенно умна, но чувства над разумом сейчас превосходят — и это нормально. Но, послушай, то, что произошло между вами… это… не твоя вина, ты — подросток все ещё.. — Но вы же хотели поговорить по-взрослому?.. Почему вы опять ссылаетесь на возраст, таким образом оправдывая меня? Нет моей вины? Моя вина здесь в такой же степени, как и Эммануэля, я знала, с кем завожу интрижку — прежде всего с женатым человеком. — Нет, дорогая моя, как бы мне не хотелось, но у тебя ещё нет ясной картины жизни, ты сейчас меня можешь ненавидеть — оно, пожалуй, понятно почему… Но я очень хочу, очень даже, чтоб ты не попала на развилку, когда придется думать больше чем о «сейчас». Жить в настоящем — это прекрасно, но, детка, о будущем думать нужно, ибо каждое «сейчас» служит нам «тогда», и мы много сожалеем, больше всего виня себя в том, что сделали что-то не то. — Но ведь ошибки можно исправлять. — Какие-то невозможно. Слеза. Ещё одна. И ещё одна. Красное лицо начинает покрываться ими, и я не могу взять себя в руки. Что за тряпкой в последние два года я стала. Вот стоит только влюбиться — и чёрствый хлеб становиться размякшим. — И.. что дальше? — Дальше, Вероника, вот как: я поговорила об этом с Эммом, мы приняли решение. Ты поедешь в Штаты, там будешь работать на посольство, то, что ты умеешь — в картинах там нуждаются. Я купила тебе квартиру в Вашингтоне. — Вот как… решили за меня? — Прости, Вероника, тебе придётся какое-то время пожить вне Парижа и… вне Франции. Не исключено, что за Макроном велось несколько слежек, сейчас мы пытаемся разобраться во всем этом, дабы не было неприятностей и скандалов. Ты должна понять.. Я должна понять… Да я и понимала, хотя сложно, захлёбываясь в слезах, что-то понять, но «я должна». — Когда я уеду? — Завтра утром. Ты увидишься с ним перед уездом. Он приедет, к тому же привезёт твои вещи с той… квартиры. Весь оставшийся день я рыдала в подушку, находясь в «своей» комнате. Поверить не могла, что всё так быстро, в один миг может кончиться. Утро того дня — чрезвычайно тяжелое и самое больное в моей жизни событие. То утро я не забуду никогда. Разбудил меня Макрон. Я была вся красная, опухшая, и от ещё недавно горевших счастьем глаз не осталось ничего. Так же и с его глазами.. Они не выражали ничего, кроме пустоты и грусти. Он был до жути мрачен, и первое время молчал, вероятно, не зная, что сказать. — Ника, — наконец разрушил тишину он, — прости… И снова слёзы. Я не могла сдерживаться. Быть сильной уже не было сил. Вот он конец. Вот уже так близко, и это, кажется, последний раз, когда я его вижу… Он пододвинулся ко мне ближе и сел напротив. — Вот так оно в жизни бывает, цветочек.. то, что мы любим, не всегда принадлежит нам. — Нет, Эмм, это .. нет, это все не так, — я встала с кровати, вытерая слёзы, и, хватаясь за голову, нервно запрокидывая ее назад, — ты.. скажи, что это всё какая-то шутка, какое-то недоразумение… умоляю… — Ника, — он встал и подошёл ко мне, — это не шутка… и, поверь, я бы очень хотел, чтобы всё это, действительно, было, неправдой, но это не так. По-прежнему больше не будет. Более того — не будет никак. Мне очень жаль, что всё это так обернулось… Меня пугал его спокойный тон. Даже не пугал, а просто выбесил. Он был неуместен, сейчас, когда речь о том, что мы больше не увидимся, и вообще больше нет никаких «нас». — Да что ты… что ты несешь?! Тебе жаль! Ему жаль! Посмотрите-ка! — я срывалась на крик и больше не сдерживалась, ибо смысла не было, — Ты, черт возьми, сам меня в это втянул, и ты знал, что так может произойти! Божечки, а я то! Я то тоже хороша… повелась… повелась, Макрон, на тебя, и любила, и сейчас люблю!! Больше всех люблю, и так люблю, что воздуха в лёгких не хватит! — я рыдала, ужасно рыдала, слезам конца края не было. — Ника, прости, прости, прости…. Я.. в этом моя вина, не нужно было. Но, знай я люблю тебя, и люблю ровно также только с удвоенной.. а то и утроенной силой больше. Ты — самое прекрасное, что было в моей жизни. Ты показала мне искусство, потому что.. ты сама была искусством. Но, Ника, такова уж правда — наши отношения были неправильными, я….— не успел он договорить, как я перебила его. — Неправильными?!! Да что же это такое ваша «неправильность»?!! В чем она проявляется!! Это бред! Бред, бред, бред, бред, — я кричала, рыдала, вытирала слезы, кашляла и снова кричала. Говорить уже было сложно, но душа просила рвать и метать, а мозг уже не пытался решить всё по-рациональному. — Вы оба! Что твоя жена, что ты! Заладили! — Ника, прекрати кричать! Но меня уже было не оставить. — Неправильные отношения! А ты почем знаешь, какими бывают «правильные»!! Знал бы — не женился на тетке, старшей тебя на 24 года, а потом переплюнув ее, не заводил бы интрижку с девкой на 26 лет младше! — Ника, опомнись! Какого черта, ты такое говоришь?! — Что говорю..? Правду?! Вон как! А правда то глаза колит! Ещё как! Ха-ха-ха! — я переходила на смех, но он был истерический, и вообще, как сейчас припоминаю, все тогда, что наговорила, как бы в каком-то припадке… В агонии что ли… Злая была… Уж очень… — Ну, рассмешили! Черта с два! Ха-ха! Неправильные отношения! Долго думал? А когда трахал меня, тоже думал, что «неправильно»? А? — Ника, хватит! Заткнись! — и таки да.. я смогла вывести его на крик. Единственный раз, когда он закричал. Я тогда на это не обратила внимания, но сейчас вспоминаю — жуть.. Секунда, буквально — и громкий звук шлепка. Это была пощёчина. Я дала ему пощёчину. Или для усиления эфекта я это сделала или в действительности же была такая злая, уж этого не помню. Помню, что тогда мне прямо очень нужно было это. Сейчас иногда размышляю: а зачем? Ведь с моральной стороны, так сказать, шлепок уже был, и не один. Так-с для стороны физической, наверное… Но, думаю, что тогда сделала это не в горячке, то есть натурально, в совершенности, так сказать, осознанно. Полагаю, если вернуть время назад, я бы дала ему пощёчину раз двести, а потому, собственно, что было это как бы завершением. А может, кстати, весьма вероятно, что от отчаянья уже и от осознания того, что и так дело то худо идёт, прощаемся мы совсем не по-доброму, не по-любовному, так что можно уж и окончательно испортить всё, завершив пощёчиной. А может дура то была, и к черту все эти философствования! Не знаю! Может пойму через лет пять! десять?! Он схватился за щёку, которая моментально же залилась краской, и как-то совсем по-иному посмотрел. Нет это была не злость, злости в его взгляде не было ни-ког-да, это я уже замечала. Но и не грусть, что-то новое и непонятное тогда проскакивало в его глазах, но что.. Понять было трудно. Но я все же поняла. Это было сожаление… Он сожалел. И самое страшное, что сожалел о том, что всё это было между нами. Это было до жути понятно, спустя несколько секунд. Я хотела тотчас же спрыгнуть с чертового третьего этажа, но оставалась стоять в оцепенении, мучительно долго и, злобно смотря на него. Ярость полностью овладела мной, так что контраст между с его пустыми, полными грусти глазами, и моими, в которых раскалялся огонь, был весьма заметен. — Ненавижу. — последнее, что я сказала ему. И он ушел. Без слов, без криков, без объятий, без каких-либо попыток как-нибудь меня успокоить. Так мы простились. Выходя из дворца, и, садясь в машину, я уже не плакала. Плакать вообще больше не хотелось. Не хотелось больше ничего. В один миг, мне как-то и Париж стал ненавистен. И дворец, и башня, и, кажется, вся Франция. Всё было связано с ним. Всё напоминало его. Проезжая мимо моей квартиры, которая была недалеко от студии, я попросила водителя остановится, объяснив, что мне нужно кое-что забрать из дома. Тот нехотя остановил, сказав, чтоб я не задерживалась, ибо ему нужно довезти меня до аэропорта в целости и сохранности — таков указ. Я выбежала и побежала в само здание, а чрез него прошла на заднюю стоянку — там стояла моя машина. Сев в неё, я выехала и направилась, как можно скорее, к Бертрану. Ему же я на месте всё и рассказала. Мы приняли решение, что ночуем здесь, а утром улетаем в Италию. Так мы и поступили. И все следующие дни я рыдала ему в плечо, понимая, что от прошлой жизни не осталось ничего.