Игры на троих

- Ну вот что. Твои восторги от боли совсем неубедительны, - твёрдо заявила фрау Гудзен, сбрасывая с себя напряжение. - И твои попытки добавить белые капельки в чёрные игры этих насильников совершенно безрезультатны. Как ни крути, Леон и Отто преступники, а потому будут наказаны по закону. Кларк встрепенулся, выпрямился и воззрился на женщину-психолога, у которой заметно сдавали нервы. - Они не желали мне зла! - уверенно отчеканил юноша. - Если бы не желали, то не насиловали, не избивали, не унижали, не продавали. - Это были игры... - Садистские и ненормальные, - убеждала фрау Гудзен. - Кларк, ты сам признал, что парни и особенно Леон были с тобой грубы и жестоки... - Да! Я признал. И были моменты, когда по-настоящему ненавидел их. Особенно в самом начале. Да, они мной помыкали и унижали, но... Как же объяснить-то? Это надо понять, почувствовать. - Что почувствовать? Вот это низменное извращённое удовольствие? Опомнись, Кларк. Ты же обычный добрый парень. У тебя есть гордость, ты не глуп и вызываешь уважение. Как ты позволил втоптать себя в грязь? Скажи, почему у тебя нет друзей? - Не знаю, - вновь понурил голову юноша. - Я стеснительный, не любитель шумных игр, компаний. Мальчишки посмеивались надо мной, прикалывались, а я не мог ответить. И отдалялся от них. - Посмеивались, но ведь не унижали и не били. От таких уходил, а жестоких обидчиков защищаешь? Кларк помолчал, подумал, а потом вновь заговорил. - Они были добры ко мне. Иногда после игр парни ужинали. Я им готовил и прислуживал, но они сажали меня рядом с собой за свой стол. Угощали и говорили со мной, как с равным, с другом. Шутили, но по-доброму. А после игр всегда отвозили меня домой, до самого подъезда. Они с улыбкой при встрече махали мне рукой, как другу. Отто лечил мои раны с братской заботой. И даже иногда останавливал заигравшегося Леона. Я был Паппет для них только во время забав. Да, жестоких. Да, извращённых. Но забав. В которых и я тоже получал свою долю удовольствия. Да, я их защищаю. Они меня ценили. И не только как игрушку! Весной мы вместе выезжали на природу. Три раза! Меня называли сладким десертом, Отто облизывал меня, словно кремовое пирожное. Почему вы так качаете головой? Вас не убедить. Никого не убедить. Вы мне не верите. Мать как раз стояла на улице, болтала с соседкой. И тут мы подъехали на автомобиле. Леон ругался, но всё равно Отто при прощании всегда целовал меня. Просто в щёку. Это было так приятно. Обычный поцелуй своей непосредственностью перекрывал и успокаивал всю боль, полученную за день. И вот этот поцелуй мать и увидела. Её непонимание, нежелание ничего слушать. К чему привело? Скандал, полиция, арест. Я говорил, что Леон, Отто - мои друзья! Но мне не верили! Не верили. Кларк ссутулился и опустил взгляд в пол. - Что с ними будет? - спросил он. - Они играли с тобой не как с другом, а как с куклой... - продолжала убеждать женщина. - Кукла тоже становится другом. Что с ними будет? - С куклой, которую не боятся сломать. - Неправда. Когда Леон стегал и лупил меня, он наносил удары больно, но аккуратно. Следил, чтоб не оставалось шрамов. Отто мягко смазывал синяки и ссадины прохладной мазью. Их посадят, да? - Они совершили преступление. Насилие, совращение... - Перед вами их дело? - Кларк поднял голову и вгляделся в толстую папку, лежащую на столе перед женщиной. - Да. Видишь, какое оно объёмное... Но Кларк не слушал. Он встал, подошёл к столу, схватил папку и стал нервно перелистывать. Вот, нашёл. Юноша вырвал два листа и порвал их на мелкие кусочки. - Что ты делаешь?! - ужаснулась фрау Гудзен. - Я ликвидировал заявления. Теперь нет обвинения ни против Леона, ни против Отто. И учтите, если суд всё-таки будет, я при всех, при всех заявлю, что не было никакого насилия, что я был с ними добровольно. - То есть ты признаёшь, что тебе приятна роль игрушки в этих грязных играх? - Это для вас игры грязные. А для меня они - интересные забавы с друзьями. И я буду их продолжать. Фрау Гудзен откинулась на спинку стула и, глядя в решительные синие глаза и упрямо сжатые губы парня, мысленно подвела черту: "Установившийся мазохизм, яркая подверженность подчинению, уничтожение себя как личности. Рекомендуемо длительное лечение. Но вряд ли пациент согласится. А значит, уже не излечим".