Цыганка, где Клопен?

      Веревки, от которых уже начинали затекать руки, сменились кандалами, прикрепленными к длинной цепи, другой конец которой был встроен в стену. Суетливые и постоянно переругивающиеся между собой стражники усадили Эсмеральду на на широкую лавку, почему-то обтянутую кожей, а затем мгновенно ретировались, что-то бормоча про обед. И вот, девушка осталась одна посреди мрака и затхлого воздуха подвального помещения. Причина тьмы и затхлости нашлась быстро: маленькое оконце находилось под самым потолком и едва пропускало свет, да и выглядело оно так, словно его никогда не мыли и даже не открывали. Эсмеральда неловко встала с лавки, опершись рукой о шершавую склизкую стену. Жаль, как оказалось, цепь позволяла сделать лишь несколько шагов, и девушка снова села, поежившись от холода. Голые плечи нечем было прикрыть, ветхая накидка осталась на полу собора, а если здесь были бы камин или жаровня, то вряд ли их разожгли бы для нее. Прислушавшись, Эсмеральда уловила какие-то звуки. То из одного угла, то из другого доносились писк и шорохи. Крысы! Девушку передернуло от отвращения. Голодными эти зверьки не знали пощады — могли легко покусать спящего человека, и она на всякий случай громко топнула, чтобы мерзкие твари не приближались ближе. Шорохи прекратились, но беспокойство, конечно же, никуда не делось. Ах, если бы угрозой были только крысы! Но ей угрожал проклятый судья, демон в человеческом обличии, от которого можно было ожидать всего чего угодно, кроме милости к цыганам.       И когда терзавшее ее тревожное неведение уже грозило перерасти в настоящую панику, наконец-то послышался лязг железа и скрип двери. В комнату вошел солдат с факелом, а вслед за ним — как всегда высокомерный и обманчиво спокойный Фролло. Судья принес с собой какие-то бумаги, которые тут же положил перед ней на лавку. Эсмеральда снова поежилась — и почему одно лишь присутствие этого человека заставляет ее чувствовать себя такой никчемной? А этот его уничтожающий взгляд, мельком брошенный на нее сейчас, такой же, как на Пиру дураков полтора года назад, совершенно точно не сулил ей ничего хорошего. Совсем не хотелось оставаться с судьей один на один, но сопровождающий закрепил факел на стене и удалился, закрыв за собой дверь. Она, как и в соборе, предпочла не смотреть на судью, переведя взгляд на свои руки, туда, где на запястьях еще краснели отметины от веревок.       Фролло, ненадолго застывший в раздумьи относительно тактики допроса, тоже не был рад их уединению: беседа с ним — уж слишком большая честь для девки-нищенки, одетой в грязные лохмотья. Но другим тут не доверишь — свидетельница важная, да еще и единственная, иначе верткого кривляку и короля бродяг Клопена придется искать другие двадцать лет.       Внимательный к мелочам Фролло приметил в том числе и некую странную вещицу, висящую у девушки на шее. Что это? Какой-то колдовской амулет? Он нахмурился: колдовство — тяжкий грех! Это не дешевые фокусы с цветным дымом, какой он сам потехи ради делал в юности в лаборатории старшего брата и из которого наглая цыганка появилась на празднике. Конечно, Всевышний хранит своих слуг от чужой ворожбы, но на всякий случай судья сотворил про себя молитву, отгоняющую дьявола — бережного Бог бережет.        Судья подошел ближе к девушке и застыл от нее в двух шагах, нависая над несчастной, как коршун над голубкой. С презрением глядя на нее, Фролло первым нарушил повисшую между ними зловещую тишину:       — Вот мы и встретились вновь, Эсмеральда, — фразу завершила известная всему Парижу хищная улыбка.       Эсмеральда вздрогнула. В небольшом помещении его голос зазвучал непривычно, как будто у самого уха, а неожиданно мягкие и глубокие интонации могли бы даже показаться приятными, если бы можно было забыть, кто и зачем собрался с ней разговаривать.       Сделав паузу, судья продолжил:       — Я не задам тебе много вопросов, цыганка, сомневаюсь, что ты достаточно умна, чтобы понять все из них. Но хорошо обдумай свои слова, прежде чем решишься лгать мне, покрывая преступников от заслуженной кары. Ибо уверяю тебя, попавшись на лжи, ты не останешься без наказания, — «уж я-то позабочусь об этом» не без удовольствия договорил он про себя и снова взял принесенные им бумаги. — Итак, приступим. Первый мой вопрос к тебе — умеешь ли ты читать? — Он почти не ожидал положительного ответа от одной из ленивых развратниц, какими по его представлению являлись все танцовщицы, но поинтересоваться стоило.       — Я умею читать. Точно также, как это умеют многие другие цыгане, — ответила она ему с вызовом, на мгновение подняв на него вспыхнувшие гневом черные глаза.       И пусть она слегка слукавила — кое-как читал в таборе дай Бог один из дюжины, а сама она приобрела полезный навык лишь в прошлом году — она все равно посчитала своим долгом попытаться уязвить человека, считавшего цыган не способными ни к чему бестолковыми полуживотными. Да и что за беда, если не все цыгане умели читать? Не все французы были грамотеями! Так уж повелось, что для бедных людей умение считать деньги было куда как важнее умения читать редкие и дорогие книги. Как ни странно,       ее привычно раздражительный противник сохранял молчание и будто бы никак не отреагировал на ее выпад. Но это было обманчивое впечатление — если бы Эсмеральда опять взглянула на судью, то убедилась бы в обратном: Фролло, сузив веки и задумчиво водя пальцем по одному из свитков, взятых им с лавки, впился в нее взглядом, словно он впервые в жизни ее увидел. Ну надо же… Нищенка, танцовщица, да еще и цыганка… И умеет читать! Это… Это слишком странно, слишком подозрительно, слишком опасно! Сидевшей перед ним цыганской Далиде определенно нельзя доверять! Но об этом он подумает позже, откуда в оборванке и проститутке страсть к образованию. А сейчас он развернул свиток, чтобы еще раз ознакомиться с его содержанием. Чтиво представляло из себя очередной гнусный памфлет неизвестного о его драгоценной судейской персоне. И пусть ничего нового о себе судья не узнал бы, но на всякий случай не лишним было уточнить и перепроверить написанное — иногда небольшая вначале упущенная деталь полностью меняла дело.       Пока судья, недовольно щурясь, изучал памфлет, Эсмеральде нечем было заняться, и она обратила свои помыслы к событиям ее жизни до заключения. Да, за прошлые полтора года она научилась многому. Не только читать, но и шить одежду, одеяла, даже более-менее сносно готовить — надо же было как-то благодарить тех, кто дал ей кров и пищу, чтобы не быть им в тягость. Впрочем, Эсмеральда считала, что ей грех было жаловаться, ведь она устроилась лучше других пострадавших, которым, по мере возможности она помогала. Но если день приносил вереницу забот, отгоняющих мрачные мысли, то ночью тоска выходила из укрытия и душила ее. Ушли в прошлое широкие площади, танцы, веселый звенящий бубен и ликование толпы, приветствовавшей каждое ее движение восторженными возгласами. Чертов Фролло смог положить конец ее маленькому счастью, сократить и без того недолгий век каждой танцовщицы, которой всегда наступают на пятки конкурентки и необходимость найти супруга или хотя бы покровителя, пока юность еще в цвету. Но если юность в руках удержать невозможно, то с покровителем Эсмеральде безусловно повезло. Агнесса — таково было настоящее имя Эсмеральды — была сестрой цыганского барона, что, имело свои выгоды, которые другой цыганке только снились бы. Клопен был ее каменной стеной от всех, желавших ей зла. Каждый цыган и даже некоторые французы знали, что сестра Клопена неприкосновенна! И это дорогого стоило. Ныне она была способна прокормить себя и без танцев, и без мужа, и даже без протекции Клопена, но это не радовало — цена за науку оказалась слишком высока. Точнее, она могла бы прокормить себя, если бы не поймавший ее судья Фролло.       Его резкий голос вывел ее из транса:       — Прекрасно! — сказал Фролло каким-то своим мыслям и поморщился, свернув прочитанный свиток. — Раз уж ты грамотна, то сперва прочти вот это, — лист покинул руки судьи и приземлился на лавку рядом с девушкой.       Скользнув взглядом по судье, чей вид выражал теперь смертельную скуку, девушка осторожно развернула помятый свиток и погрузилась в чтение. С трудом разбирая слова, среди которых, к ее раздражению, было много незнакомых, она все-таки смогла ухватить основную мысль: некто на все лады призывал народ Парижа свергнуть судью Жеана Фролло, «негодяя и мучителя, потерявшего честь и совесть, и пропахшего кровью своих невинных жертв».       — Прочла? — снова раздался ненавистный для девушки голос.       Эсмеральда кивнула в ответ.       — Ничего не хочешь сказать мне по поводу прочитанного? Ты знаешь тех, кто составил этот памфлет и распространил его?       Эсмеральда нахмурилась и замотала головой в отрицании: — Нет, не знаю, — ответила она. Фролло начинало раздражать ее напускное равнодушие. Она над ним издевается? А может быть, так ей удобнее лгать? Вряд ли она не понимает, чем сейчас рискует, не дурочка же она!        — Ладно, предположим пока, что это так, и ты действительно не знаешь, кто причастен к созданию этой… писанины. Тогда второй вопрос к тебе, цыганка: где сейчас находится Клопен?       — Я не знаю.       — Твой родной брат скрывается, а ты не знаешь где он?! Хватит меня дурить! — Фролло неожиданно вырвал лист у нее из рук. — Наверняка это, — он потряс отнятым свитком. — Его рук дело! — Взбешенный судья кинул памфлет обратно на лавку. — Дворец правосудия, цыганка — это место, где люди говорят правду! А если они не хотят говорить правду, то в этом им помогает палач! Еще раз спрашиваю тебя — где Клопен?       Но цыганка молчала, и только лишь ее растерянный взгляд испуганно блуждал по мрачному убранству пыточной, где на стенах были развешены инструменты для пыток, а в слабоосвещенной глубине комнаты угадывались очертания дыбы.       — Я бы тоже боялся на твоем месте, — Фролло сменил тон на более мягкий и тихий, наклонился к пленнице и, сам не понимая зачем, провел рукой по ее волосам, задев пальцами нежную шею, блестящую от капелек пота, что заставило девушку вздрогнуть от неожиданности, а потом замереть от накатившего липкого страха, — Скажешь правду — и не узнаешь всего этого на опыте, — он выпрямился и сделал плавный жест рукой, указывая на окружающую их обстановку. — Тогда ты отсюда выйдешь и твое наказание будет… — он замялся: о порке, которой как минимум подвергались все цыгане, сейчас лучше не упоминать, — …Умеренным. Если скажешь сейчас, где Клопен.       — Но я в самом деле не знаю, где он, — И это было печальной правдой: Клопен пропал во время штурма Двора Чудес и не только она — его никто больше не видел. Некоторые считали его убитым, а злые языки, которые всегда и везде найдутся, поговаривали, что он бросил табор, сбежал из Парижа и живет в Реймсе под чужим именем, там якобы встречали какого-то похожего на него человека. А она как могла осаживала клеветников и не верила им, и до сих пор надеялась, что он жив и где-то прячется, просто не подает виду. Он не мог уйти без нее, он не мог стать предателем! Потому что это Клопен, ее родной и единственный на целом свете брат, который был с нею всегда и готов был убить любого, кто покусился бы на жизнь и на честь его сестры! Ей бы отчаянно хотелось, чтобы автором памфлетов оказался Клопен, ведь это означало бы, что он жив и что он здесь. Но, к сожалению, навряд ли Клопен имел к этому отношение. Клопен никогда не располагал печатным станком и не использовал в речи мудреных и витиеватых выражений, не увлекался чтением заумных книг, в общении он был прост, как и все остальные цыгане, уж это она точно знала. Может быть, у брата появился неизвестный ей союзник?       — Твой ответ меня не устраивает, Агнесса, — судья с удовлетворением заметил как после этой фразы цыганка сжала челюсти и сцепила руки. — Это ведь твое настоящее имя, принцесса нищих и воров? Ты была не гостьей во Дворе чудес и можешь знать гораздо больше, я в этом уверен.       — Он мог уйти тайным ходом, о котором знал только он, больше я ничего не знаю, — Эсмеральду-Агнессу прошиб пот и она мелко задрожала. Откуда-то судья узнал ее тайное имя! Это плохая новость.       — Знал только он?       — Его друзья могли знать больше, но вы их всех казнили, — голос дрогнул, в памяти девушки встали знакомые лица. Не было больше верных и дерзких, готовых выручить ее в любую минуту, свою доблесть они унесли на тот свет, а от оставшихся в живых не могло быть и речи о помощи.       — Тебя отвращают казни? Надо же, какое великое милосердие — сожалеть о ворах и разбойниках! — на лице Фролло заиграла кривая усмешка, — Но кто если не я наведет порядок в этом городе? Никто. Бог дал мне эту власть, и я обязан исполнять свой долг, даже если это кому-то не понравится, — он сделал паузу. — Ну так что, ты вспомнила что-нибудь?       — Я не знаю, что еще сказать вам.       Фролло подошел к двери и позвал, вошли палач и его помощник. К лавке подтащили странную штуку, Эсмеральда никогда не видела ничего подобного. Палач — огромный детина неприятного вида — насвистывал что-то веселое, что еще больше пугало несчастную.       — Это испанский сапог, Эсмеральда, — пояснил судья, заметив недоумение девушки, — Посмотри на него. Идеальная вещь для того, чтобы сделать кого-то разговорчивее, — в глазах судьи зажегся не предвещающий ничего хорошего странный огонь, — Мне бы не хотелось причинять тебе увечье, поэтому я все-таки спрошу тебя еще раз — где Клопен?       — Я сказала вам все, что знаю, — голос девушки дрожал, от дурного предчувствия у нее сжалось сердце и замерло дыхание.       Судья внимательно следил за ней: любая перемена в лице и голосе могла значить, что человек что-то хочет скрыть. Но пока ничего, и Фролло был разочарован, он вздохнул и позвал:        — Андрэ, начнем, — приказал Фролло.       — Я ничего не знаю, поверьте мне! — цыганка побледнела как полотно, услышав имя палача, чью непомерную жестокость знал весь Париж.        — Все так говорят, — безразлично ответил Фролло, — Мне в любом случае надо убедиться, что ты не врешь.       — Зря ты, крошка, упираешься, — палач, хищно улыбаясь, оголил девушке ногу, чтобы поместить ее в адское устройство, — Судья не зверь, я тоже человек, скажи, что надо, и разойдемся поскорее — время-то уже обеденное!       — Я ничего не знаю! — голос от страха перешел в сдавленный писк, душу девушки наполнил ужас от неминуемой пытки.       «Возможно, она в самом деле ничего не знает», — подумал Фролло, глядя на ее панику. Но порядок есть порядок, начатое надо доводить до конца. Странное дело, где-то внутри, как червячок, зашевелилась жалость — оголенная нога, совершенство которой он успел заметить, подходила скорее для королевы, не для нищенки, как она. Бог создал удивительную красоту, а ему предстоит обезобразить ее — что-то в этом есть кощунственное. «Верный раб Божий не рассуждает о вверенном ему свыше служении», — напомнил себе Фролло. Как бы не восхищала его чья-либо наружность, следует быть начеку — дьявол легко преобразуется в ангела света. Он, и как судья, и как добрый христианин, не имеет никакого права сомневаться в том, что делал много лет и продолжает делать. И как это ни прискорбно, не все люди подобны ему, не все верно служат Богу и хорошо распоряжаются Божьими дарами. А уж у цыганки этих даров раз-два и обчелся — лишь темная языческая душа да красота. Слишком мало для спасения от ада и вполне достаточно, чтобы иметь множество грехов, так что она в любом случае не будет страдающей безвинно. Несколько успокоив совесть, Фролло сказал ей:       — В любое мгновение все прекратиться если ты скажешь, где скрывается Клопен.       Дав знак палачу, Фролло все же отвернулся, не желая видеть происходящее.