Кочевник

Нити, нити и нити. Целый лес этих ниток, золотых, белых, серебрянных, черных, льняных... Разноголосая паутина.А в окне - тьма. Черным черно, не видать ни зги, глаз выколи начисто. Дверь - тяжелая, свинцовая, старая, скрипучая. Не сбежишь, куда уж там... А полу ползут тени, как паучата, плетутся. Много их, много. Но одна - его тень - страшнее всех иных да прочих, ползущих без конца и без края. С криком взвилась в небо стайка проклятого, как из самой Нави, воронья, да только он их не увидел, не смог бы, ажник захотелось бы шибко. Не выберешься, не пробьешься, никаким чудом не вымолишь. Да и кто станет его молитвы слушать, кто им внемлет? Он просто молча ждет, когда тьма доберется и до него тоже. Оцепенело, потеряв и разум, и глас над бренной своей плотью. Кажется, открой только рот, закричи, труда в том нет. Кому кричать? Кого звать, ежели отродясь в ноги падать не к кому? А тень все лезет, ползет, крадется, давит на грудь, хохочет, торопиться добраться до беззащитного горла. А какой жуткий стоит смрад... Искислившейся, полусгнившей плоти, поеденной всякой живностью, падкой на мертвечину. Его ли это плоть али чужая, убиенная? Убивец. Неправда! Убивец! Нет! Убивец! Тень, уродливо комкая длинные конечности, лезет к груди, колет ее, топчет, жрет, хрустит костями, глумится. Дышит замогильно. - Сгинь, нечисть! Тень хищно скалится, и пуще прежнего впивается в горло. Терзает, царапает... Того гляди, что жилы нарось пустит да сожрет. А ты, глазастый, гляди... Во все очи гляди, когда под носом твоя же селезенка. Страшно, мочи нет. А потом все завертелось - и нити, и острые, булатные зубы, и тьма все волчком зашлась, и все, весь мир - веретёнце. А за окном мертвецы ходят, блестят у трупов глаза, свинцом на белую луну наливаются... Клаус подскочил рывком, вдох-второй, а другого не видать.Задыхаясь поднялся. Ежели б дыхнуть было чем, так бы и прозябал в хтони, а так оно и лучше, вырвался кое-как. Только с хрипом отдышался с горем по полам, и задохнулся сызнова - перед глазами сердитое, ото сна лишь, от дремы мягкое, лицо Николая. Он крепкой, мозолистой рукой сжимал фрица за запястье, пробурчал: - Ты чего вопишь ни свет, ни заря? Токмо задремал, ежели б не ты. Клаус поморщился, хватка причинила ему боль, присмирел, покачал головой, ткнул пальцем в подушку: - Сон... Нехороший... Дурно. - Здесь иные не снятся, - Николай его, все ж, отпустил. Не то жалел, не то брезговал, не то еще что, - вставай. Зараз больше спать не придется, петухи скоро затрезвонят. Николай соскочил с лавки, зевая - вышло так, что они с фрицом загодя сны на двоих делили. Только, что снилось - не вспомнить. Плохое снилось. От хорошего сердце так не болит, да не ноет, как будто в него стремя вогнали, как нерадивому жеребенку. Ягеру спускаться помогать не стал, не маленький. Да и отчего-то касаться его было... Неловко, хоть и приходилось время от времени, а все равно - странно. Не то что б оно не по душе, но дергало и тянуло одновременно. Ивушкин в себе копаться не умел, не той лопатой накопан. А потому, лишний раз не думал - мало ли на какие капканы напорешься, кто потом вытаскивать будет? В горнице задымили лучину, затопили плиту. Клаус неуклюже и молча старался помочь, но больше под ногами путался, потому как ничему такому был не обучен был. Но почему-то очень хотел быть полезным. - Сядь ты, не мельтиши, - Ивушкин не сильно толкнул Клауса в грудь, тот неуклюже свалился на лавку. Немного ему надо, стало быть. Слабенький да дохленький. Как только до оной весны дожил - загадка. Такие наперво подыхают в первых рядах, земли на них не напасёшься. Ивушкин тяжело поглядел на него, будто в самую душу смотрит. Нет, было в этом немце что-то еще. Что сойти с разума не дало, и крепило жидкую кровь. Ничего не углядел, не понял. Местью Клаус не жил, на подвиги его не хватало, то и кобыле бесхвостой ясно. А вот Николая спасать полез. На то силушка взялась. И собратьям своим - дал бы волю - зубами бы глотку грыз. Злоба? Немного ее, не видать. Прыть? Отродясь не было, как в худом волчонке. Смирение? Оно, всяко дело, было, да хватило бы ли его? Ивушкин тряхнул головой. Он, все ж, не лекарь. В чужой, к тому ж, еще и пустой голове ковыряться не станет. Любопытно было, оно любому любопытно, хоть парню, хоть стриженной девке свойско было. Плюнув, Николай взялся за кочергу - шугануть полешки подальше, чтоб искры за просто так не сыпало, а Ягер вдруг как отпрыгнул назад, как заяц какой. Забился в самый угол на лавчонке, глаза диковатые, сизые брови сведены, под самые веки подбираются. Ивушкин отвернулся, говорил уже не воротясь: - Боишься, что кочергой по башке тресну? - двинул кочергой трухлявую осину, грязной от сажи рукой откинул волосы со лба, - Могет и хорошо, что боишься, лишнего, стало быть, не выкинешь. А лучше бы на руки свои поглядел. Клаус в недоумении послушно уставился на свои ладони, присмотрелся - под обломанными ногтями виднелись черно-багряные разводы, как от земли, только земля-то, покамест, не кровью дышит. А кровь была. И на ладонях, и под ногтями, и на рубахе. Во сне не тень ему горло грызла, сам себя истерзал. Да так, что даже плечную рану раскровило, а где и от руки Ивушкина, от ремня его, ссадины размякли, теперича сочились рябиной. Николай ткнул заслонку, прикрыл поддувало: - Поди воды набери, отмоешь. Да не туда, бестолочь ты! С ведра, говорю, набери. Ковш возьми. Не этот! Тот, жестяной. Теперь на плиту клади, уже можно. Руки трясутся, ишь ты... Трясутся, а делает, хоть и наобум святых, и ладони не слушаются. Сам с собою Ивушкин качал головой. В сказки он не верил, умных книжек не читал, а оттого, все незнакомое ему и непонятное завсегда бедою пахло. Таков уж уродился, ничего не поделаешь. - Там в сундуке гимнастерка старая, ватники, одевайся. Незачем тебе отсиживаться, подумают еще что не то, - сказал Ивушкин немцу после завтрака, - загодя, у меня перед глазами будешь. До полудня только и справляли - в обед уложили делянку, другую. На третью Прокофий махнул рукой, потому как полянки зашлись солнечным маревом: - Пущай сохнуть, повозкой проще будет! Сели обедать. Ивушкин стер ушанкой с лица хмельной от потуги пот, ему остро и больно стрельнуло в шею, как цыганской иглой прошило начисто. - Что, хрящей не чуешь до самой порожни? - Гришака, по правде сказать, Николаю надоел до чертиков. Болтал без умолку, а послушать нечего. Как ляпнет - хоть стоймя падай. Видно, в голову никакого, даже самого худого умишки, Бог не заложил. - Ломит, - буркнул Ивушкин. Гришака с умным видом кивнул и уставился в миску с похлебкой. Взялся за ложку и давай чавкать на всю округу, только искры летят, жует едва-едва, а визг стоит поросячий. Прикончив, утерся рукавом - на нем тотчас расползлись жирно-сметанные разводы, заржал и ткнул рукой вдаль: - Татка плетется! Ивушкин пригляделся и в хмари различил ладную девичью фигурку, в тяжелой очевке, с белым вязанным платком на плечах, простоволоса - на груди лежали две черные, толстые косы. - Харчи тащит, - Гришака улыбался, выпятил грудь вперед, а сам весь схожий на брюхатого воробья. Девушка и впрямь оказалась справная и румяная, и в бедрах широка - тлел в ней свет природной, русской красы, о которой только в сказках каких и говорят. - Натальюшка, как здоровье? - Прокофий грузно плюхнулся рядом с Николаем на березовые пеньки, протянул Ивушкину кисет. - Слава Богу, - Наталья улыбнулась, кивнула, - я вот щи ещё принесла, тут гораздо, а завтра не приду, вот загодя. Она поставила добрый котелок, снова улыбнулась. - У нас, как видишь, пополнение, - Прокофий хлопнул Ивушкина по плечу, - нынче героев принимаем Наталья качнула головой, за нею качнулись и черные, черней воронова пера, косы. Что-то в ней, помимо девичьей красы, тяжелело, как от большого горя. Личико прехорошенькое, а за глазами тень прячется, обида старая. Николай вспыхнул, вскочил на ноги, бросив и тарелку, и пожитки: - Ну тебя, дядька, - героем он себя не считал, а разговоры о фронтах ему осточертели. Да и не ему девкам головы крутить, пущай утирки лучше вышивают, - пойду третью делянку смерю, а то затемно тут куковать будем. Только девичьих ртов ему не хватало, видел он уже такие. Глядят на фронтовиков как на иконы... А что у них за душой - не ведают. Не сказочки ведь это, не баловство какое. Кровь да кишки, вот и все геройство. Зла не хватает, честно слово. На делянке Николаю поработать не удалось - тут делов дня на три, не меньше. Даже ежели бы ольха не росла, одной березы столбов двадцать будет, это если сцепят. Нет, придется Прокофию своих старых кобыл на рабочее место ставить, без животины не управиться. Потом пусть на лесопилках разбираются. Ольха - тоже дерево, нечего одну березу смаковать. Избаловала их, понимаешь, советская власть. Стряхнув опилку с войлочьих рукавиц, Николай воротился и домой уже засобирался, поискал фрица глазами. Клаусу доверили разбирать дровники - те, что на березе. Кору срезать, замолы глядеть. И тут рука у него легла как влитая, как тут и была - ровненько, без зазубрин, с первого раза, как у заядлого лесоруба. Прокофий даже ткнул Ивушкина локтем: - Ты погляди, Коль. Даже я так наловчился за свои-то годы. Легкая у парня рука. - Потому тяжелого и не дали, что рука легкая, - проворчал Николай. - Зовут-то его как? Мне ж так и не ответил. Дикий он какой-то. Из плена что ли? - Прокофий, как оказалось, слабость имел ко всем, кто кое-как был побит жизнью. А люди или зверьё ему было неважно. Чувствовал он из, как своих, родненьких. - Из него, - коротко ответил Николай. Старику правда ни к чему, что с ней ему делать? А Ивушкин глаза Прокофию не отводил, просто позволил верить в то, что тот сам для себя увидел. - Так называть-то его как? - вот пристал. Как да как. Хоть Васькой-дурачком, хоть Манькой, хоть Ванькой, Ивушкину-то что? - Коля, - энто Николай говорил уже набегу, не обернувшись. Так-то Ягера и оставили почти на опушке, потому как весь лес тянули туда. Вот на этой самой опушке Ивушкин и пошёл багряными пятнами - на березовом обрубке сидела и раскрасавица Наталья, и фриц, смущенный и испуганный. Шерочка с машерочкой. Сидит на самом краешке, ты погляди на него. Тут в глаза бросилось иное - девка-то не так-то и хороша. И личико показалось не в меру пухленьким, и взгляд бы хотелось не такой острый, и в плечах широка шибко. А этот-то гусь ни чем не лучше, сидит, глазами хлопает, шевелит губами. Играючи, донес восточный ветерок Ивушкину грудной, девчачий смех. - Гляди-ка, Татка-то твоему дружку совсем голову задурила, - Гришака вскочил на березовый пенек, в глаза зло полыхало завистливое чувство, так на ломоть необоомившийся глядят. - Чья девка-то? - Ивушкин голыми ладонями раздавил горсть талого снежка. - А ничья, - Гришака сплюнул на землю и снова уставился на Наталью, покусывая губы. - Такая и ничья? - Николай взаправду удивился. Таких девок на селе сватают, не дожидаясь возраста. Гришака кивнул: - Красивая бабочка. Токмо слава за нею дурная. Был у нас в деревне Ванька-пастушок, дурак дураком. И так он перед ней, и эдак, а она в его сторону и не глядит. Ее за городского сосватали, загордились. Куда, мол, нашей красавице за деревенского неумеху идти. А с ними, сам понимаешь, каши не сваришь. Ну и свадьбу время играть, Наталье венок бабий надевают, а Ванька ей в окно - пойдешь, мол, за другого,, утоплюсь в тот же час. А Татка только плечом дернула. А Ванька р-раз - и в воду. Опосля даже не отпевали, вроде как, сам он. - А девка-то при чем? Не она ж его утопила, - Ивушкин снова поглядел на Ягера. Тот взаправду вел с девицей какие-то беседы. Углядел, как та смотрит на немца, едва только в рот не заглядывает да не агукает, как дитя малое. - Утопила не она, а все ж муженек ее новоиспеченный после первой ночи так и сказал - душегубицу в жены не возьму, и в кусты. А какой конец? Девка порченная, Ванька вон, за кладбищем почивает, женишок удрал, только пятки сверкали. Кому она нужна, кто ж надкусанное яблочко себе за пазуху кладет? Гришака по-бабьи усмехнулся и принялся грызть тыквенные семечки крупными зубами. - Найдется еще какой, кто женится, - Николай перехватил справу и махнул рукой Прокофию. - Так навроде бы уже нашелся, - заржал Гришака - на лице одна лошадиная морда. - Этому нынче не до девок, - сухо заявил Ивушкин и крупными шагами заторопился к опушке. Как подошел, Наталья встрепенулась, улыбалась, приветливо поздоровалась. А только улыбки ее да чистый взор Николаю не глянулись, в душе на нее кипела какая-то непонятная, да жгучая обида. Видно, не одному Гришаке то знакомо, чувство то это. - От работы вас отвлекла, не хотела, - голос мягкий, бает складно да ладно,- только ведь у нас образованных людей не найдешь, а если и найдешь, так их пуще, чем дураков держат. Место такое И совсем не глядя на Ивушкина, обернулась к Клаусу: - Спасибо, за беседу...спасибо. И за стихи тоже. После, улыбнувшись снова, Тата побрела прочь, а у самого пригорка обернулась на Клауса, на прощанье махнула рукой. Клаус мозолил взглядом свои сапожки. Ему не нужно было смотреть Николаю в лицо, кабы узнать, что у того на душе. То, что Ивушкин полыхает злобой со страшной силой он увидал, как только тот выбрел на опушку. Этому обучился. А все ж, не поговорить с девицей было трудно. Красоту ее, понятно, не за голенище сапога класть, а все ж говорила она по-простому, по-доброму, как тут было устоять? По тому году, опосля очерёдной жестокой забавы, немецкий отряд болтался в одной деревеньки. В хате хозяйской заночевали, перепились до чертиков и захрапели вскорости. Клаус, рукой сжимая живот - в ту ночь ему особенно тяжко пришлось. Кровью плевался да опорожнялся еще с неделю-другую. Да не об том речь. Книжонка ему попалась в те дни, руки Гумилева. Стихи в той книжонке были. Клаус, ясное дело, слова разбирал через раз, но с той поры ее с собою всюду таскал и берег, как баба дитё, запросто она помещалась в кладку штанов, благо размером была невелика. А еще меж других немцев, загодя, прибился к ним один из этих, из советских. К нему Клаус тоже прислушивался, а по ночам как мог читал эти стихи. Про змея, про русскую реку, про горлицу и сирин-девицу. За то время и языку поднаучился, и строки эти запомнил не хуже молитвы. Правда, от приблуда с русской земли ждали другой работенки. Он-то и на места их наводил, и уездные дороги научил обходить. На уплату надеялся. А как заикнулся - его с перезанным горлом в канаве и бросили. Клаус хорошо помнил, как хлестала на все четыре стороны у него носоглотка, такого не забудешь, ежели даже захочется. Вот он Татке эти стихи и читал. А она вся засветилась, узнала руку автора, пообещала принести. Разумная девка. И глаза неглупые, печальные только, присмиревшие, испытанные. - Ты, фриц, времени, гляжу, не теряешь, - Ивушкин поглядел, опустила ли делянка. Внимание лишнее ему было ни к руке. А ведь людишки такое. Хоть Гришаку взять - кажинной сплетни рад-радёхонек. Из молодого полеска гремели голоса и лошадиный гришакин смех. Стало быть, по домам разошлись. И хорошо, и слава Богу, ни к чему им видеть того, что им не полагается. Усмехнувшись, Николай дождался таки, пока Клаус поднимется на ноги, вскинет на него светлые глаза, и тогда только со всей дури, какая имелась, влепил ему оплеуху. Такую, что тот, нелепо крутанув вокруг себя, свалился на землю, брызнув кровищей. Окромя слабого мычания, как у дурного коровенка, никак боли не выказал. Поглядел на рубиновые капли на снегу, молча утерся ладонью. А глаз не поднял, ответа никакого держать не стал. Злее прежнего, Ивушкин крепко ухватил его за подбородок, прошипел прямо в лицо: - Место свое, никак, забыл, гадюка? Уже готовился еще наподдать, чтоб не горазд был, но остро сызнова стрельнуло ему в шею, и под правую лопатку, и еще хрен знает в какой чертов позвонок. Виски сдавило, как свинцой кладкой, и Николай тут же от Клауса отступил, не до него было. Ягер поднялся снова, протянув руку, едва коснулся чужого рукава. Глядит так, будто понимает, в чем дело. - Шагай давай, к дому шагай, - как чуть отпустило, Ивушкин кривой поступью поплелся вперед К вечеру стало еще хуже - грудь щемило так, что сил встать нет никаких. Ивушкин лежал в лёжку, потому как ежели вставал, так и хата вставала вместе с ним, токмо набекрень. Что осталось ото дня, продремал, опосля скрутило пуще прежнего. Клаус просидел в горенке. Правда, догадался закрыть печь, потому студеного ветра можно и не бояться, особливо, если ночь холодной не будет, чай, не январь. В спаленку он носа не совал. Хватило уже на сегодня. Не совал до того, пока Ивушкин не стал волохаться по постели да маяться, будто его в узел тянут. Потом, все ж, вошел. Поглядел на все это и шустро юркнул Николаю за голову. Тот резко распахнул голубые, сияющие в полумраке глаза, нахмурился: - Придушить меня решил? Клаус не ответил, только потянулся к чужому лбу ледяными ладонями - Ивушкин только глазами хлопнуть успел, ухватился за отворот рукава немцевой рубахи, не сообразив, что фриц надумал делать. А тот и взаправду творил что-то диковинное, чудное. Сначала осторожно пальцами вытянул ранние, глубокие морщинки на лбу, тянул к голове - не больно, только странно. Костоправство, что ли, какое? У костоправов Николай бывал во младенческих летах, когда родовой вывих плеча получил. Бабка сказывала, мол, рёва-корова, на всю избу горланил. Потом, видно, отпустило. Но Клаус делал что-то иначе, не по-врачебному, да и на врачевателя он не больно то похож был. Только от рук его такой вдруг жар пошел, добротный, будто в кипятке вымочен али как в кузне молот. Клаус ткнулся пальцами в затылок, с минуту что-то искал, будто раздумывал, потер там, тут, а потом всеми как надавил в две барахтолки, что к ушам ближе, на коих кровяные артерии висели - а у Николая они не то что висели, а болтались по чем зря - и медленно потянул вверх. Что-то не то чтобы хрустнуло, а будто восвояси вернулось, туда, где ему надобно было быть. Ивушкин тут же ощутил, как легко стало дышать, будто алатырь-камень с груди спихнули в сторону. Открылись глаза, зрение, по правде, орлиным отродясь не было, но хата теперича стояла на месте и не крутилась навовсе. Он еще минуту-другую подышал, чуть запрокинул голову - в него тут же в ответ вгляделись серебристые глаза. Что в них такое было, он бы и присяжнику объяснить не смог, даже если бы захотел. - Ты чтоже, в самую душу глядишь? - Ивушкин прищурился. У немца до сих пор кровила губа от удара, и щека, вымазанная сажей, тоже как-то уязвимо покраснела. - Плохо у тебя там, - кротко ответил Клаус, и помолчав чуть, добавил, - сумятица. - Твоя правда, колдун ты чертов. Чего делал со мной? - Николай впярил локти в сбитую постель, поднимался на сей раз аккуратно, второй раз ловить головой углы не хотелось. Клаус ответил не сразу, будто раздумывая, стоит ли об этом говорить Ивушкину. То, видать, имело для него какую-то неведомую истину, какую встречному да прохожему не расскажут. - Дедушка так со мной делал. И другими. Это... Хорошо было. Да, немец полон загадок, черт его разберет. Вот дела, а. Клаус, видно сообразив, что Ивушкину полегчало, торопился убраться с глаз долой, пока не осерчал с чего. Ивушкин остановил его, ухватил за руку, несильно сжал начинающие по-привычному холодеть пальцы: - Ничего с тобой не понятно. Я тебе чуть голову не свернул, ты меня спасать полез. Сегодня получил за здорово живешь, ты мне тут чудеса выделываешь. Кто ты такой, фриц? Хорошо ли, плохо ли Клаус разбирался в этом чудном языке, ни так, ни сяк не ответил бы. О том, что хворостину в душе переломили, не расскажешь, о таком не говорят. А остальное каким-то неважным казалось. Николай вдруг резко дернул его, в два мига подмял под себя. Испугавшись, Клаус попытался закрыть лицо здоровой рукой. Его как в ледяное озерцо зашвырнуло - такие дела всегда заканчивались рваной болью, ранами, где не надо, а где и живого места не было,и кровавыми разводами исподнем. Немца тут же заколотили, тело работало само, без хозяйского указу - он на одном животном чувстве развел ноги, чтобы не было так больно, зажмурился, чтобы не глядеть ни на что, не запоминать, даже грудная клетка его замерла. Крутёхонек Ивушкин был на такие дела, это он сообразил быстро, к бабке не ходи. Ох и плохо дело, хорошо бы, если ж на завтра ходить получится, потому как послабления не жди, у Николая не забалуешь. Замест всего, чего так боялся Клаус, на щеку его вдруг легла теплая, шершавая, точеная работой ладонь. Ласка вышла грубой - как-то тут Николай опыта не понабрался, не довелось. Делал, как чувствовал, как умел. Погладил по щеке, царапнув коркой мозоли, коснулся спутанных, отросших, темных волос. Потом ...черт бы его побрал. И фрица с ним же за компанию. Поцелуем это не назовешь, язык не повернется. Только прижался к чужим, трясущимся, холодным губам. Коротко, одет мгновенье. А потом вскочил на ноги, бурый, как мак летним деньком, и убрался из спальни чуть не вприпрыжку. Клаус еще какое-то время полежал, отдышался трошки, тоже поднялся. Щеки горят - чисто полымем натерты. Губы жадно кромсают ощущение других губ. Горячих, грубых. То, о чем бы фриц и во сне помечтать не посмел бы, чтоб потом сердце не жгло. О том, о чем думалось еще в той, иной жизни. Осторожно выглянул. В кухне уже гремели кастрюли - Николай принялся варить перловку, да все у него из рук валилось - соль просыпал, то ронял ковш, то мазал мимо плошки. Сам не свой. Потом пошел черт по бочкам. - Что ищешь? - тихо спросил Клаус. - Чего ищу, тебе того не полагается, - проворчал Николай, а потом вдруг резко обернулся, - ты чего не сказал, что сапоги порвались, а? Подохнуть придумал? Башкой не мотай, отвалится. Чего расселся, иди вон, молоко гляди, я тебе тут не кухарка! Утром, едва рассвело, Клаус на цыпочках крался в коридор, по нужде. И как вдруг ногой зацепил то, чего только вчера здесь не было. Рядом с вчерашними, николаевыми сапогами, стояли другие, справные, хозяйские, двумя размерами меньше, чем у Ивушкина. А вернувшись, Клаус увидал у себя - Ивушкин снова загнал его на печную лежанку - теплые, новые, из собачьей шерсти рукавички.