Арканы

      Лодка остановилась у берега, качаясь на волнах, убаюкивая. Эхон встал, попрощался с ключником и ступил на сушу. Под босыми ногами камешки дороги царапали пятки, не было боли, только голое ощущение пространства, неприкрытое барьерами и страхами. После того, как он родился заново, всё вокруг стало немного другим, мир открыл ту сторону, которую всё время держал в тени. Теперь Эхону казалось, что он наконец-то понял себя.       Всё вокруг выглядело как обычно: луна целовала красные щёки солнца, семь звёзд водили хоровод, а озеро зеркалом отражало их танец. Небо обрывало синеву точно вдоль берега реки, которая соединяла реальность и сон.       На горизонте росло дерево, на ветке сидела птица Тай и смотрела внимательно, затем поймала ветер и взлетела, в небе крыльями взмахнула, приветствуя. Эхон кивнул ей головой. Он провожал её взглядом, пока та не скрылась за горизонтом.       Он поднял глаза к небу, каждой звёздочки пальцем коснулся, пересчитывая. Точно семь, их было не восемь как должно. Астония в озере и ждёт его, хотя, возможно, что совсем не ждёт, но он соскучился по ней. Он ждал с ней встречи, чтобы убедиться, что она всё ещё есть.       Ноги повели к озеру. Аквамариновая вода не скрывала дна. Там билось сердце, стук под водой передавался траве, она колыхалась и колола ноги. По глади шли круги в ритм. Тук-тук, тук-тук, тик-так…       В висках застучало, звук часов бил набатом внутри черепной коробки. Рука залезла в карман и нащупала медный корпус часов. Эхон вытащил их и стал рассматривать странную, смутно знакомую гравировку. Кажется, птица Тай была изображена на корпусе. Вокруг птицы — ореол из завитков. Может быть, крона дерева, на котором она постоянно сидит? Кто знает.       Эхон сел на песок, прижал голову вниз и стал вглядываться в воду. В голове метались обрывки снов, всё, что он помнил о них. Пальцы путались в волосах, дёргали чёрные пряди до боли. Рука перебирала песок, совершенно сухой, не тронутый волной спокойного озера, мёртвого. Песчинки сыпались по ладони вниз, ускользая, сыпучий шум забивал уши, но даже в нём слышалось тиканье. Звук времени мог свести с ума кого угодно, и Эхон не был исключением.       В сознании носились обрывки воспоминаний, будто внутри сейчас жуткий ветер, ни одну мысль не мог ухватить, только образы, вырванные фразы:       Железные рыбы скрипели плавниками…       …Маслёнка на берегу дороги. Никого…       — Бойся, Мир, ведь… ведь нет…       Луна, Звезда и Солнце…       …смятым циферблатом в небе…       Двенадцать цифр упало на землю…       …безобразные цветы…       Точно. В ночь, когда он встретил Астонию, ему снился бред с часами, те, будто облако, плыли над головой, а потом, кажется, упали на землю дождём и впитались, и выросли цветы на том месте. Вода, дождь, капли. Это были не завитки, это были капли!       Увлечённый своей догадкой Эхон достал часы и стал водить пальцами по оттискам капель. Сейчас он думал, что даже если закроет глаза, то увидит их в точности, в каждой царапинке и потёртости. Подарок дяди не был новым. Эта реликвия передавалась из поколения в поколение, и почему-то его посчитали достойным. Эхон себя таковым не считал, но от подарка стало теплее на душе. Часы жгли кожу, казалось, что руки скоро тоже оставят на себе оттиск узора. Стал подушечки пальцев растирать, чтобы избавиться от фантома прикосновения.       Голова гудела, как от крепкого вина, тело наполнилось усталостью, будто не вспоминал он, а проживал заново, хотя в сущности, чем отличишь это от простой мысли. В голове, будто перед глазами, появляется знакомый образ, нос заполняет привычный запах пейзажа, кожу греет несуществующее солнце, лицо обдувает ветер, на языке знакомый вкус. Не отличишь от реальности, обман сознания. Единственное — что мы способны сделать против времени — это помнить.       Руки сами выводили узоры с часов, ему показалось, что получилось похоже.       Эхон расслабленно откинулся на спину, утонул в пресной траве, не имевшей запаха, раскинул руки. Голова очистилась от мыслей, и если прикрыть глаза, то кажется буквально на секунду, что всё вокруг действительно настоящее. Даже солнце будто теплее стало.       — Неплохой рисунок, только птица Тай у тебя какая-то некрасивая вышла.       Эхон вздрогнул всем телом, резко подскочил, запутался в своих ногах и вновь упал на песок. Хтонь задорно смеялась, человек же замер и даже боялся моргнуть лишний раз. Он ведь не видел её лица уже месяц, в последнее время он даже стал думать, что она ему и вовсе приснилась.       — Какой же ты забавный и беспечный. Ты же сам ко мне пришёл, так чего пугаешься, словно бабочка?       Озеро затянулось светлыми волнами, в пустом лице отражались отсветы воды. Здесь Эхон часто забывал, что все безлики, он до сих пор не понял, с чем это связано, но даже эта странность казалась обыденной. Рука непроизвольно потянулась к уху, но пальцы ничего не почувствовали. Между прядями у берега был просвет, вода отражала небо, Эхон наклонился, посмотрел вниз и увидел только своё пустое лицо. Странное озеро.       Астония подплыла ближе, бледная рука потянулась к Эхону, от пальцев вниз ручеёк воды скатился, щеки коснулась прохладная ладонь. Прохлада успокаивала, в голове стало пусто, она укрыла его сознание от мыслей, даря спокойствие. Внутри спокойная гладь воды. Нет сил взглянуть на безликую восьмую звезду, Эхон просто погрузился в ощущение безмятежности.       Вдруг в тишине раздался тихий шум. Голоса, совсем тонкие, детские, донеслись до слуха, они пели песнопения. Под веками зажглись жёлтые огни с острыми лучами, они порхали в темноте сознания и держались за руки. Внутри всё озарил яркий свет хоровода из огоньков, они переступали лучами, шагая друг за другом всё быстрее и быстрее. Тени мелькали вокруг, оставляя в пространстве силуэты иголок лучей. Хоровод огней летал так быстро, что не отделить свет одной звезды от другой, яркое кольцо кружилось волчком, и он был в самом его сердце.       Сердце заполошно билось в груди, воздуха не хватало, как будто его душат, хоровод то сужался, то вновь становился шире. Нежные голоса пели на неизвестном языке, будто заговор, заклинанье. Слова звучали как колдовство, в них было слишком много силы:

…Umbra de mortuus est Populus

Dolor vivendi populus

Gaudium tenebrae

Furor, Lucis

Me factus est

Sit te absorbetur in lacedaemoniaeque ccxxii…

…Тень мёртвых людей

Боль живых людей

Радость темноте

Безумие света

Дайте стать одним

Дайте поглотить себя в кружево…

      Звуки сливались в острую какофонию, ни слова не разобрать, высокие ноты сплелись в ужасающий крик. В голове что-то лопнуло, и вдруг он смог понять смысл:       …Безумие света       Дайте стать одним…       Он очнулся на берегу, где испуганная Астония прижимала его к себе и плакала.       — Мои сёстры пытались отнять тебя…       Её голос так сильно дрожал, что Эхон с трудом понял, что хтонь сказала ему. Он впервые осознал, насколько она дорожит им, боится потерять. И это так странно, ведь это его сон, он не может умереть в своём же сне.       Они долго молчали, пока над их головами катилось солнце бронзовых часов. В тот день ему хватило совести не произносить дурацких извинений. Они долго сидели в объятиях друг друга, пока реальность не забрала Эхона к себе.

***

      Предрассветная дымка стучалась в окно, в комнате царил полумрак, на часах было шесть утра. Эхон открыл глаза, попытался подняться, но всё тело было тяжёлым, будто его к кровати прибило гвоздями. Он ощущал себя пленником в своём теле, он не мог дёрнуть даже мизинцем, паника подступала к горлу, он хотел закричать, но голос тоже не слушался, оставалось лишь дышать. Он не понял, как провалился обратно в сон, а потом очнулся по-настоящему, а не во сне.       Эхон ощущал, будто странный анабиоз длился час, но в реальном времени прошло две минуты. Пот тёк с него градом, капля прокатилась по позвоночнику. Чтобы успокоить себя, он сжимал и разжимал пальцы, спать хотелось ужасно, но сон значил возвращение обратно в заточение. Разум был бодр, но тело устало.       — Давно со мной такого не происходило, так давно, что я забыл, как это страшно.       Вдох, выдох, медленно, вспоминай, как дышать полной грудью. Это успокаивало.       Веки тяжелели, смыкались, на мгновения вновь он погружался в сон, но просыпался. Чтобы не заснуть, он глазами следовал за стрелкой часов на столе. Секунды бежали медленно, каждая ощущалась значимой. Минута — вечность.       Дверь скрипнула, и появилась рыжая макушка сонной Йоны.       — Ещё так рано, почему ты не спишь?       Она рано вставала, чтобы успеть приготовить завтрак до работы. Она делала практически всю работу по дому и никогда не жаловалась. Когда они жили в поместье дяди Олафа, Йона не была нагружена домашней работой. Тётя Роуз настаивала на том, что они с сестрой должны наслаждаться беззаботной порой юности. Иногда Эхон забывал, что Ио всё ещё подросток.       Сегодня он решил, что пора дать ей немного отдохнуть, она тоже должна иногда расслабляться. Его рука растрепала взъерошенные рыжие волосы, как давно в детстве.       — Раз такая рань, то шуруй обратно в постель, поспи немного и не ходи босиком. Я приготовлю завтрак. Будешь лепёшки с чаем?       Йона удивлённо округлила глаза, да так, что Эхону казалось, что они выпадут, но тут же широко улыбнулась, обняла брата. Он почему-то почувствовал себя виноватым перед Ио.       — Да, спасибо.       — Пока не за что.       На кухне загремела посуда.

***

      Дожди размыли все дороги. Вот уже неделю с неба бесконечной стеной лилась вода. С крыш по водостокам гремели потоки, трубы не справлялись. Улицы были почти пусты, все сидели у огня, грели кости, но влажность пробиралась сквозь закрытые двери и окна. Постели вечно были сырыми, а бельё не просыхало, удивительно, что огонь горел на мокрых углях.       В книжной лавке дела шли плохо, книги не переносили воду, а от повысившейся влажности портились ценные издания. Городские торговцы несли убыток, а вот ценность сухого полена возросла. Вода смыла все нужды, оставив сухим лишь огонь.       Эхону же, наоборот, нравилась плохая погода, ливень всегда шумел, отвлекал, не давал погрузиться в тишину, в свои мысли, в себя. Успокаивал. Гроза рокотала, молния сверкала на небе, но совсем не пугала. Он прятал голову под дождевиком, быстро меряя шагами лужи. Безлюдная улица наполнилась звуками дождя. Раннее утро, в домах спали свечи. Темноту не до конца прогнал рассвет.       Из кармана был вытащен ключ, поковырявшись в старой замочной скважине, он открыл дверь. Дверной колокольчик встретил звоном, Эхон сбросил мокрую обувь, повесил дождевик, переобулся в сухие туфли. Нужно разжечь печь, протопить остывший за ночь магазин и прогнать холодную сырость.       Наверху заскрипели половицы, видимо, сегодня Шеринг здесь и ночевал. По плечам прошла дрожь, слишком холодно для того, чтобы ночевать тут, а на чердаке ещё хуже, крыша продувается ветром. Шарканье ног, кашель, скрип, шаги, Эхон не видел ничего, но знал, что он делает. Для одинокого и бездетного старика второй дом теплее первого, пустого и одинокого, даже в жуткую стужу. Здесь он окружён делом всей своей жизни.       Дрова в железной печи начали прогорать, огонь неохотно облизывал сырые поленья, для надёжности в печь полетела старая смятая газета, подожжённая спичкой. Жаль, нет денег на розжиг, слишком дорого, но средство надёжное, вспыхнет даже вода.       — С добрым утром, ты сегодня рано.       Эхон улыбнулся и повесил над печью чайник. На стол поставил две пустые чашки.       — Я прихожу в одно и то же время каждый день, лучше ответьте на вопрос, почему вы ночуете в магазине?       Старик отвернулся к окну. Выцветшие, пожелтевшие глаза, бывшие когда-то карими, озорными, хитрыми и молодыми, сейчас неотрывно следили за дорожками воды, стекавшими по стеклу.       — Ты стал более живым в последнее время, что-то тебя взбодрило? Или ты так воодушевлён отсутствием клиентов?       Безобидная шутка, свернувшая тему разговора, Эхон сделал вид, что не заметил, как Шеринг уклонился от ответа. Чайник засвистел, вода внутри бурлила.       — Я просто стал лучше понимать себя и мир вокруг, пришло осознание, — кипяток полился по чашкам, где на дне лежала сухая ромашка. Вместо чая.       Тишина была спокойной, утренней, пропитанной ранним дождём. Теплело в комнате, чай согревал горло, Эхон недавно приболел. Мысли летели вперёд, он думал, как встретит Йону с работы, как скажет, как придёт домой и откроет книгу. Он думал даже о том, как будет сегодня спать и встретит ли Астонию.       — Правда? Уверен, что осознание пришло к тебе?       Эхон поставил чашку и с непониманием посмотрел на Шеринга. Его глаза светились, они были зелёными.

***

      Весь день прошёл напряжённо, после того странного разговора Эхона не отпускало чувство страха. Каждый раз, как с Шерингом происходили непонятные изменения, после он будто всё забывал, порой казалось, что в старика вселился злобный призрак, который играет в непонятные игры.       Однажды Эхон спросил, помнит ли старик книгу, которую дал ему в начале работы, Шеринг долго вглядывался в обложку, внимательно страницы листал, но не смог припомнить, чтобы подобная книга вообще водилась у него в магазине. Спросил потом у парня, где он достал такой старый сборник легенд, кажется, они были написаны ещё до того, как магия ушла из мира.       Твёрдый потёртый переплёт горел в руках, хотелось отбросить книгу, выкинуть, сделать вид, что её никогда не существовало. По спине пробежался холодок, сердце билось о рёбра, непонятный сковывающий страх охватил его. Эхон ничего не понимал, хотелось, чтобы всё это было сном, проснуться, открыть глаза и очнуться в своей постели, чтобы не было ни книжной лавки, ни сказок, ни снов. Чтобы не было ничего, кроме спокойной жизни, той, где были лишь он и Йона.       Эхон вышел на улицу, дождь не прекращался, шумел так громко, что закричи — и не услышишь себя. Вода проглотила все звуки вокруг. Пустая улица, лужи, ветер качает железную перчатку, висящую над входом в магазин. Куртка давно промокла насквозь, как, впрочем, и рубашка, в ботинках хлюпала вода, а тело холода не чувствовало совсем, наоборот, Эхону было жарко. Вода застилала глаза, невозможно открыть веки, в ушах звенело.       В кармане брюк пальцы нащупали металлический корпус.       Тик-так, тик-так. Тик. Так.       Спокойный ход часов, бег стрелок успокоил, сердце остановилось в груди, переставая загнанно биться. Эти часы напомнили Эхону глаза его дяди, тёплые и надёжные, но он не мог вспомнить их цвет. Все краски в голове перемешались, теперь всё вокруг было отвратительно кислотного цвета Шееле. Даже небо из серого трансформировалось в зелёный, на языке отчётливый металлический привкус. Нужно успокоиться.       Эхон шёл вверх по улице, за высокими кронами облетевших деревьев виднелась острая башенка церкви.       Как-то давно, в тот год, когда они с Йоной ещё не обжились в городке, она звала его в церковь. Когда-то давно они вместе с родителями посещали каждую воскресную службу, но после пожара Эхон утратил веру во всякие высшие силы и справедливость. Теперь он полагался только на свои силы.       Сейчас наступил тот момент, когда он не верил и себе. Его глаза, уши, вкус и сознание, его обманывал даже разум.       Эхон шёл по грязной дороге вверх по холму, не зная зачем и куда. К кому, когда даже самая гостеприимная дверь сейчас закрыта наглухо. Но идти назад не хотелось. Эхону хотелось бежать и не оборачиваться так долго, как он только сможет.       Двери были открыты.       На пороге под козырьком крыши стоял молодой мужчина, немногим старше Эхона, видимо, только окончил духовную семинарию, и сразу же забросили в тихую глухомань. Меж каплями дождя путался дым. Интересно, а тётушки, что были так очарованы искренними проповедями, знали, что святой отец курит? Почему-то эта мысль заставила улыбнуться.       Эхон стоял у ступеней, не смея войти, смотрел в лицо мужчине и ничего не говорил, ждал, прогонят или же нет.       — Ты не замёрз, парень? Выглядишь совсем неважно. Что-то случилось?       Сигарету намочил дождь, она потухла, мужчина спрятал её в руках и вошёл внутрь, без слов говоря следовать за собой. Эхон вошёл, оставляя позади себя цепочку мокрых следов, почему-то чувствуя себя за это виноватым. Ему здесь не место.       Мужчина свернул налево, и Эхон пошёл за ним.       За поворотом оказалась крохотная комнатушка, кажется, принадлежавшая служителю церкви для личных нужд. Маленькая печь, кровать и письменный стол, ничего более.       — Не привык я, что ко мне приходят не за отпущением грехов, а за кровом. Не расскажешь, что в такую непогоду делал у стен церкви?       Эхон снял мокрую обувь и куртку, на плечи накинули тёплый плед, только теперь рядом с живым человеком он ощутил, как сильно замёрзли его кости, тело оживало.       Как сквозь толщу воды, он услышал вопрос и поднял взгляд от мокрых пятен на полу. Лицо у отца было простым, но глаза ярко-голубые. Голубые… наконец-то зелень отступила, даже дышать стало легче, и металлический вкус пропал. Он проморгался, сбрасывая остатки морока, собрался с духом и заговорил:       — Я не знаю зачем, просто шёл прямо, и дорога привела сюда. Спасибо, что приютили, святой отец.       — Сейчас я не на службе, так что просто Лука.       На печке засвистел чайник, Лука налил кипяток в кружку и дал Эхону. Край был сколот.       — Я Эхон, живу на окраине и работаю в книжной лавке Шеринга, мою сестру зовут Йона, она часто появляется в городе, возможно, вы знакомы.       — Знаю её, бойкая девчонка, приходит по возможности по воскресеньям, в последнее время, кстати, выглядит она уставшей, с ней всё хорошо?       — Думаю, теперь да.       Горячая вода обожгла горло, чашка грела обветренные руки, Эхон понемногу вновь стал ощущать пальцы. С глаз до конца спала пелена, и Эхон, наконец, начал осмысливать происходящее трезво.       — Лука, а вы когда-нибудь сомневались в мире вокруг себя, что всё реальность, а не чей-то длинный сон.       Священник странно посмотрел на Эхона, замолчал, пил и долго думал, что ответить.       — Мне кажется, ты не имел в виду вопрос веры в Бога, ты спрашиваешь, верю ли я в то, что всё вокруг меня реально, а не, допустим, сон? — Эхон кивнул. — Довольно странный вопрос, но, если так подумать, думаю, что да. На краткий миг всем нам кажется, что всё это не наша жизнь, не наш выбор, не наши люди, но потом приходит понимание, что так и должно быть, что всё идёт своим чередом. Если же это чувство не пропадает, то, наверное, стоит пересмотреть, как ты жил и жил ли вообще. Может быть, пора что-то менять? А к чему ты задался таким вопросом?       — Потому что у меня не проходящее чувство, что всё вокруг меня нереально, всего не существует, я просто сплю, и даже вы плод моей больной фантазии. Просто странная выдумка, как сон, набор образов и мыслей.       — И с каких пор тебя стали посещать такие мысли?       Глупо, но Эхон об этом толком никогда и не думал.       — Честно, я не знаю, мне кажется, что в тот день, когда я выбрал женщину, а не семью.       — Может быть, расскажешь?       И Эхон рассказал. И про жизнь, которую он прожил в празднествах, кутежах и балах, и про первую любовь, Беллу… Про пожар и смерть, про жизнь с тётей Роуз и дядей Олафом. Про то, как они вместе с сестрой переехали сюда, спокойно жили. Про книгу лавочника и сны, про странный зелёный свет, про перекрестье. Даже не забыл сказать про гадалку и предсказание. Про падающую звезду. Про то, как он почти умер. И как умирает сейчас.       Лука слушал и ни о чём не спрашивал, смотрел только живыми глазами, будто всё, о чём ему говорят, он видел сам. В руках крутилась давно пустая чашка, скол царапал пальцы, но это механическое действие успокаивало встревоженные нервы.       Договорив, Эхон посмотрел на священника и вдруг начал понимать, почему люди рассказывают ему о своих грехах, на душе стало так легко, как давно не было.       Лука взял холодную ладонь Эхона в свою и заговорил:       — Может быть, — было видно, как он нервничает, даже голос пропал, — может быть, тебе стоит уснуть сейчас? Я ведь знаю, что тебя там ждёт, возможно… тебе будет легче, если снаружи будет человек, который знает твою тайну, и, возможно, — пальцы сжали чуть сильнее, руки вспотели, — возможно, ты сможешь закончить всё это? Ты сможешь избавиться от этого сегодня.       Эхон обомлел, он не ожидал, что ему такое скажут. Он вообще не думал, что ему поверят, а ему верили, он ощущал сбитый громкий пульс. Сам Эхон бы не поверил себе. Он периодически и не верил.       Что он сможет закончить? Он что-то начинал? Нет. Нет… он ничего не начинал. Просто он сам себя загнал в шизофрению. Ведь с чего всё началось? С девушки, смерти или падения?.. Может быть, когда начал убегать? Кто знает.       — Ты хочешь стать свободным? Хочешь перестать сводить себя с ума? Так наберись храбрости и посмотри себе в глаза.       Эхон вздрогнул, Лука не выглядел как человек, который может быть таким прямолинейным. Но стоило признать, что этот священник был прав. Стены вокруг успокаивали, будто ограждали от внешнего мира. Лука придал сил тем, что поверил ему. И Эхон был готов. Стоило закончить всё ещё в самом начале. Или вообще не начинать.

***

      Стоило закрыть глаза, как перед ним предстало перекрестье, в этот раз никто его здесь не ждал. Эхон знал, куда идти, не было нужды торопиться. Вокруг пустота, всё в белом облаке, чистое ничего.       Дорога из тумана оборвалась, он посмотрел вниз, возникла лодка с одним веслом. Он сел, течение понесло вперёд сквозь прозрачную воду, Эхон посмотрел в отражение и не увидел лица. Он прикоснулся к кончикам ушей и не нащупал мочек. Эхон никогда не привыкнет к этому.       Нос лодки упёрся в песок. Эхон ступил на берег, посмотрел на небо и не увидел той темноты, что делила пространство над головой на две части, свод продолжался, на той половине ярко светило Солнце.       Было странно наблюдать за тем, как светит пара Солнц, но в разных концах мира. В лунном ореоле бледнел лик, не гревший своим теплом. Сейчас, когда Эхон рассматривал пару небесных тел, в голове возникла мысль, что Луна обнимает вовсе не Солнце, если приглядеться, то и НеСолнце отражает чей-то свет.       Венера. Луна обнимала Венеру, а он заметил это только сейчас.       Трава под ногами была холодной и неживой, но это не важно. Вдали была недосягаемая птица Тай. А почему она недосягаема? Эхон не знал, просто потянул к ней руку и, что неудивительно, дотронулся.       Она вспорхнула, села на ладонь, длинные перья переливались яркими цветами, завораживали. Он коснулся пальцами одного из них, оно было мягким и тёплым, жаром вспыхнуло и загорелось. Птица Тай крыльями взмахнула, и огонь утих.       Перья звенели, создавали музыку, которую не сыграть и не спеть. Прикрыв глаза и вслушавшись в звуки, Эхон отдал себя течению мелодии, она показывала ему тихие ручьи, древние леса, вершины гор, космический туман. Воспоминания о чужой незнакомой жизни проносились быстрее солнечного света, вспыхивали, гасли, сливались в удивительный калейдоскоп. Слишком ярко, чтобы понимать.       Всё погасло, мелодия стихла, перья не звенели больше. Эхон только сейчас понял, что замер не дыша, сердце колотилось, было чувство, что за доли секунд он оббежал множество миров. Птица сидела на руках, махала крыльями беспокойно. Эхон ощутил чужую боль, Тай угасала. Она заплакала в его руках, Эхон нежно погладил её по голове, утешая, но она вновь загорелась.       Как настоящая звезда, перед смертью Тай вспыхнула ярче Солнца, сгорая в собственном огне. Бесчувственный ветер развеял пепел, будто и не было птицы здесь никогда. Эхону на душе стало тоскливо и совершенно пусто, теперь в этой нестабильной реальности с ним нет даже его далёкого, верного спутника, единственной константы. Жаль, что здесь нечем ронять слёзы.       Дерево, на котором жила Тай, засохло, крона разлетелась прахом, долетая до самых звёзд.       Теперь вокруг одна зелёная пустота под покровом ночи, осталось лишь озеро, идти больше некуда. Над головой пролетели часы, Эхон строго на них посмотрел, и они развеялись. Достаточно и того, что есть.       Перед ногами расступалась трава, мир вёл его к сердцу. Эхон шёл по протоптанному пути и понимал, как устал от своеволий постоянно меняющейся действительности вокруг, всё излишне живое и при этом бездушное. Тяжесть упала на плечи, всё совсем не к месту и не ко времени.       Шаг, ещё, а озеро стало недосягаемым. Дышать тяжело, ноги глубоко увязли в грязи, становясь частью земли. Кожа чесалась от прорастающей сквозь поры зелени, сердце оплетали корни. Пальцы крепко вцепились в траву, он не может быть похоронен в глубине собственных бредовых идей. Не сейчас, не время, Эхон оттолкнул корни ногами, вырвал из сердца стебли, на руках пополз вверх, к свободе. Земля отпустила его, когда пальцы нащупали мокрый песок. Наконец-то он может немного отдохнуть.       Сознание ненадолго покинуло его, когда он пришёл в себя, то понял, что добрался до озера. Только вокруг, куда бы ни упал взгляд, была чёрная вспоротая почва.       Над головой небо, под ногами вода. И единственное, на что хватило сил, это отчаянный крик:       — Астония!       Он закричал во весь свой дух до хрипоты в горле. По воде пошли круги, и на свет всплыла светлая макушка.       — Зачем звал? Я даже удивлена, что ты сам пришёл и…       Она не договорила, на пустом лице он увидел испуг. Хтонь отплыла от него, будто боялась, что и она исчезнет, как и всё вокруг неё. Единственное, что смогла сказать онемевшими губами:       — Словно выжженное поле после себя оставил.       Почему-то растерянность упавшей звезды вызвала в Эхоне улыбку, жаль, пустота не отразит. Он протянул к ней руку и впервые дотронулся до воды. Теперь нестрашно. Астония отшатнулась и уплыла ещё дальше.       — Не смей! Не трогай меня! Я не хочу… не хочу, как они…       Она заплакала. Громко, словно ребёнок, горячие слёзы текли градом по щекам, глаза были зажмурены, ресницы слиплись от влаги. Хтонь громко выла, мотала головой и, как мантру, повторяла «не хочу».       Эхон неверяще пялился на звезду, разглядывая так, будто видит впервые в жизни.       — Астония, твоё лицо… Оно есть!       Она замерла, даже забыла, что только что горько плакала, быстро посмотрела на себя в отражении и не поверила тому, что видит два голубых глаза, покрасневших от слёз, тонкий нос, губы. Она долго не могла поверить, водила пальцами по своему лицу. Астония уже забыла, какого цвета радужка.       — Быть не может… Как, как ты это сделал? Что ты со мной сделал?       Эхон не знал ответ на этот вопрос, ведь он ничего не делал, всё разрушалось само. Даже чужие проклятья.       Он зашёл в воду и ногами ощутил дно, будто он идёт по крепкому прозрачному льду. Эхон шёл вперёд навстречу растерянной, заплаканной звезде, он видел, как та боится, но он почему-то знал, что Астония не умрёт от его прикосновения, он не хотел причинить ей вред, этой бедной потерянной девушке. Ведь только она единственная была здесь живым человеком, в его глупом сне.       Рука запуталась в мокрых кудрях, Эхон дотронулся до руки Астонии, и ничего не произошло. Страх отпустил душу хтони.       — Кажется, для меня ты безвреден.       Только сейчас она заметила, что он был весь в грязи и траве, корочки мха подсыхали на щеке, ей она напомнила спёкшуюся на ране кровь. Она зачерпнула в ладони воду и полила над головой, смывая мхи, грязь и траву.       — Думаю, так будет лучше.       Эхон уже и забыл, как выглядит.       Под ногами прошла дрожь.       — Быстро вылезай, иначе потонешь, дно под ногами вот-вот обвалится.       В глазах Астонии вновь пробежал ужас.       — Я… я не могу, я…       — Нет, ты можешь!       Она не выдержала, дёрнула со дна тяжёлое железо и затрясла им прямо перед лицом Эхона.       — Да я прикована цепью ко дну, идиот!       Они замолчали, эмоции утихли. Только сейчас Эхон увидел железный обруч, оплетающий талию Астонии. Недолго думая, он схватил пояс и прижался к нему ладонями.       Истошный крик потревожил сами небеса. Астония брыкалась в руках, плакала, кричала, как ей больно, пока Эхон плавил железо. Он сбросил горячие оковы, взял девушку на руки и вынес на берег. Они вовремя вышли из воды, только ступили на песок, как дно с оглушительным хрустом обвалилось.       — Пока чувствуешь боль, ты жива, лучше этот след, чем твоё бесчувственное тело, погребённое под осколками.       Эхон провёл по её животу ладонью, успокаивая боль, и это действительно помогло, так как хтонь стала всхлипывать тише.       — Я благодарна тебе за всё, что ты мне вернул.       — Предупрежу, если ты вновь захочешь взлететь звездой, то умрёшь, потому что я уничтожу здесь всё.       Усталая, злая улыбка растянула рот, Астония с ненавистью смотрела на всё вокруг, взглядом сжигала.       — Я знаю об этом и пойду с тобой. Я не собираюсь дохнуть после того, как обрела свободу.       Эхон погладил её по голове, сухие локоны были жёсткими. Их окружала чёрная земля, рядом пропасть, внутри которой мёртвое, раненое сердце, только над головой пока светили звёзды. Ненадолго.       Эхон махнул рукой, все светила попадали на землю, лишь Солнце занимало своё место. Яркие красивые звёзды вдали на земле оказались лишь пауками, прячущимися в песке. Он раздавил каждого. Венера и Луна пытались спастись, но этих двух злосчастных мотыльков он поймал за крылышки и стёр в порошок. Так погасло над головой небо.       Эхон в полной темноте и тишине долго смотрел на Солнце, откуда оно, почему появилось только сейчас. Но оно светит, и это повод вернуться. Свет вспыхнул и упал на землю зайцем, сам подошёл и подставил горло.       «Ты же знаешь, что я ненастоящий, я даже не живой, так что действуй без колебаний».       И он не колебался больше ни секунды.

***

      Всё погрузилось в темноту, в благостное небытие, словно сон без сновидений. Такое спокойствие. Эхон расслабленно дрейфовал в пустоте, сознание освободилось.       Перед глазами пролетел голубой огонёк, рассекая пространство. Рука сама потянулась к свету, он и не заметил, как начал гнаться за видением. Почему-то внутренний голос подсказывал, что нужно следовать за светлячком. Вдруг огонёк остановился.       В голове громким эхом разнёсся голос:       «Здесь простирается выход, осталось сделать лишь шаг. Дальше я не могу указывать путь».       — Кто ты? Что это за место? Это ведь пустота, такая, какая она есть?..       Внутри черепа колокольчиком разнёсся смех.       «А ты забавный, раз думаешь, что пустота — это чёрное нечто. Пространство выглядит таким, потому что ты так видишь пустоту и спокойствие. Думаю, ты и сам знаешь, где мы, будь честен, ты всегда знал, где ты. Забыла представиться, я фея Трейн, периодически навещаю вас, людей, помогаю заблудшим. А ты сильно заблудился, человеческое дитя».       Эхон не был удивлён встрече с феей, он знал, что она безмолвно наблюдала за ним. Они стали героями множества сказок и легенд, удивительные существа вблизи казались лишь светлячками.       — Я пытаюсь найти путь. Могу ли я задать тебе ещё один вопрос?       «При одном условии: я тоже задам тебе один вопрос».       — Согласен. Кто такие Рупрехт и Клейн, и кто такой Шеринг?       «Шеринг — обыкновенный старик, который заведует книжным магазином, он реален, существует и не имеет никакого отношения к тому, что ты с собой делал. Рупрехт — обыкновенный сонный гном, который селится в чужих снах, не вредит, не высасывает силы, ему просто нужно пространство. Клейн же… я не знаю, как сказать тебе что это, чтобы ты понял. На самом деле его не существует и не существовало никогда, ты создал его сам, это некое отражение, астральная проекция. В тебе есть совсем немного магии, не хватит, даже чтобы свечу зажечь, но ты смог сделать своё отражение духом. Ты запутался, а он знал, что делать. Он вселился в бедного старика и жил в его теле».       Эхон долго молчал, он не мог осознать полностью всё, что сказала ему Трейн. Он не сможет зажечь спичку, но смог сделать реальным свой астральный образ? Неужели так мало надо, чтобы начать разваливаться на части?       — Спасибо за ответ, я… я, кажется, понял, что ты пыталась мне сказать. Если ты ответишь на ещё один мой вопрос, я отвечу на твой, устраивает тебя сделка?       Фея бледно мигала в темноте, будто думала.       «Я согласна. Теперь мой черёд задавать вопрос. Где мы сейчас находимся?»       Довольно странный и весьма неожиданный вопрос, но, возможно, Эхон знал на него ответ.       — Мы в остатке моего сна? А там за дверью моё пробуждение?       Фея ярко замигала, будто злилась.       «Неверно, глупый ты мальчишка. Ты так долго находишься здесь и ничего не понял? Всё зря…»       — Я ответил на вопрос, пусть и ошибся, но ответил то, что знаю. Теперь я хочу задать ещё один вопрос. Жив ли Клейн ещё? Он ведь отколовшийся от меня кусок, верно?       «Хоть что-то ты понял сам, да, ты прав, он та часть тебя, что была более эгоистична, самонадеянна и не столь жертвенна. Ты из прошлого только в изменённой версии, — она замолчала, подбирая слова, — сильно изменённой, в последнюю вашу встречу он был почти отдельной личностью. Я не уверена, умер ли он после того, как ты всё разрушил, Рупрехт да, но вот Клейн… А ты сам ощущаешь полноту своей души?»       Вновь странные вопросы, человек всегда ощущает, что ему чего-то не хватает.       — Я не знаю, какое-то странное состояние, я не ощущаю себя.       «Это потому что ты здесь. Кстати, теперь ты готов дать правильный ответ? Где ты находишься?»       Как же это раздражает. Эхон честно старался подумать. Он мог бы быть в параллельной вселенной, но это не то, он ощущает себя бестелесным духом. Будто он сейчас сознание внутри сосуда. И что же это за сосуд?       — Сейчас я внутри чего-то телесного, вокруг меня не пустота, это пространство внутри. Из сна, где не осталось ничего, я попал сюда. Не сон, но и не реальность. Я… я внутри своего собственного разума? Внутри самого себя?       Фея ярко засверкала.       «Да, верно, вот так выглядит твоя душа. Раньше это были бескрайние поля, небо, восемь звёзд и птица Тай. Сейчас это ничего».       Внутри себя Эхон чувствовал себя некомфортно.       — Если это действительно так, то я не самый приятный человек. Совсем пустой, — Эхон огляделся вокруг и вдруг кое-что осознал. — Подожди-ка минутку, то есть я сам себя каждый раз запирал внутри собственного сознания и сводил с ума?       «Верно».       — Зачем я так с собой?..       «Ты жаждал наказания, ты сам даровал его себе».       Эхон не мог вынести слов феи, он упал, разрывался, трескался, он не мог вынести правды. Всё своими руками, он заставил страдать себя и Йону, и даже Астонию. Как же долго он спал…

***

      Яркий свет бил в окна, ослепляя, Эхон подорвался и стал кричать, метаться по келье, дико пугая Луку. Священник схватил юношу за плечи, пытаясь вразумить.       — Ты очнулся, всё хорошо, всё хорошо, ты её спас. Дыши.       Эхон понемногу успокоился. Он не сразу смог отличить реальность от сна. Он старался глубоко дышать и взять себя, наконец, в руки. Он посмотрел на Луку, тот был уставшим и не выспавшимся, встревоженным.       — Сколько я спал?       В горле засуха, будто он не пил два дня.       — Двое суток. Ты вертелся на кровати, будто в адовом котле, потом замер и не дышал почти, бледнел на глазах, будто жизнь твоя утекает, потом плакать начал. На следующий день в двери церкви постучалась промокшая, измождённая девушка с жутким шрамом на животе и сказала, что знает, что ты здесь. Когда я ей сказал, что ты ещё спишь, она была в шоке, начала рыдать у твоей постели, бормотать, что Венера тебя всё-таки забрала. Я её успокоил, сказав, что ты просыпался, но очень устал и уснул вновь. Она не поверила. Я позову её.       Лука быстро удалился. Всё-таки хороший он парень с поистине железными нервами, раз под церковной крышей приютил проклятую и колдуна, который даже спичку не может зажечь.       Рядом с кроватью стоял таз с тёплой водой. Эхон набрал в руки воды и жадно пил. Напившись, он решил умыться, пусть вода унесёт его тревоги. Он омывал щёки, глядел в таз и старался ни о чём не думать. Дверь скрипнула, и он вздрогнул, нервно посмотрел на таз и отодвинул его.       Астония выглядела ужасно. Тряпьё, что когда-то служило одеждой, почти не скрывало девичьей наготы. Длинные светлые волосы спутались, она заметила, что Эхон на них смотрит.       — Ничего, обрежу. Как ты?       — Отвратительно, а ты? Сильно шрам болит?       Астония невольно прикрыла уродство ладонью. Нет, она не стыдилась, просто была себе отвратительна, с ней навсегда останется след колдуна, хорошо, что ожог перекрыл вязь заклинаний.       — Спасибо тебе, я благодарна, этот ожог будет мне дорог, ведь ты смог скрыть то, что на мне были магические путы. После такого меня сочли бы служительницей Дьявола. Спасибо.       Эхон не знал, что под цепями был рисунок магии, но он рад, что помог ей. Хотя бы вытащил её.       — Тебе некуда пойти?       — Нет, да и то время, когда я жила, было так давно, что все, кого я знала, давно умерли.       — Тогда будешь жить с нами? Устроит тебя тихая жизнь?       Астония пальцами теребила подол юбки, закусывала губы, не решаясь сказать.       — Я хочу увидеть мир. Таким, каков он есть, не сквозь призму твоей больной фантазии. Ты не бросишь сестру, а я не хочу вновь быть привязанной.       — По крайней мере, пока не решишь всё до конца, останься немного со мной. Пока ты рядом, здесь, в реальном мире, я точно знаю, что не придумал тебя.       — Можешь смеяться, но порой и мне тоже казалось, что ты меня придумал.       Перед тем как покинуть келью, Эхон в последний раз взглянул в таз с водой, где на него озорно смотрели глаза цвета Шееле.

***

      Эхон рассказал Луке о том, что с ним произошло, он считал честным не скрывать правду от человека, который поверил ему. Священник спокойно слушал, не перебивал, только немного изменился в лице при упоминании феи Трейн.       — Я давно не слышал о том, чтобы они показывались перед людьми, с тобой произошли действительно странные вещи, — он отвёл взгляд в сторону Астонии, которая сидела на последнем ряду церковных скамеек и делала вид, что не слышит, о чём они говорят. — Что с ней будет? Она ведь помнит ещё тот мир, где можно было легко встретить колдуна, а над головами летали драконы. Даже тот, кто её проклял, вероятно, уже умер.       — Думаю, что это так. Я не оставлю её и Йону не брошу. Я хочу отправиться в путешествие с ней, когда наступит весна. Пусть она и хочет убежать сейчас, но приближается зима, а Астония не столь глупа. Думаю, для Йоны будет полезно развеяться.       — Надеюсь, что она, наконец, начнёт улыбаться, как раньше. Да и ты не будешь выглядеть как труп, — Лука улыбнулся и потрепал Эхона за плечо, посмотрел в глаза и неожиданно стал серьёзен. — Он же с тобой?       Как же хотелось не понимать, о чём ему говорят.       — Если ты про Клейна, то да, он оставил несчастного Шеринга, пусть старик отдохнёт.       Они сели на скамейку, большое окно дарило много света. Кажется, сезон дождей закончился, наступило недолгое тепло, предвещающее приближающиеся холода.       Теперь было спокойно на душе, будто завершил дело, которое не мог закончить. Перевернул последнюю страницу. Наверное, вот так и выглядит «ничего».       — Я не забуду то, что ты сделал для меня.       — Я ничего не сделал, ты сам справился.       — Ты поверил мне, и это самое главное. Сейчас мне кажется, что я пришёл к тебе так давно, будто знаю тебя всю жизнь. Странное чувство.       — Весьма странное.       Они простились, Эхон обещал прийти и навестить своего друга.       Дорога до дома была сухой, солнце пригревало, даря обманчивое тепло. Астония шла рядом, не произнося ни слова, она была молчалива после их разговора в келье. Он смотрел на неё и никак не мог понять, о чём она думает. Астония устала, но будто сама себе не давала расслабиться, выдохнуть, всё закончилось.       Астония…       Только сейчас он подумал, что её ведь не могут звать Восьмая, в той старой жизни она носила другое имя.       — Слушай, а как тебя звали до проклятья?       Она не смотрела на него, словно стеной отгородилась, чеканя шаг.       — Верфермина, но будет глупо звать меня так, от той меня уже ничего не осталось, нет больше на свете Верфермины. Зови Астонией.       — Будет так же глупо звать тебя Астонией, нет больше мира, где жила Астония, нет проклятья. Ты теперь свободна от всего, даже от старых имён. Считай, что сегодня родилась заново.       Она повернулась к нему, в глаза посмотрела, они у неё серые растерянные, будто слова Эхона взбороздили рану. Ему не стоило этого говорить. Человек без имени, как без семьи и дома, словно она не родилась заново, а осиротела.       — Выбери новое имя, ты же выбрала, что будешь путешествовать, так и имя возьми себе сама.       Она смотрела, и на глазах будто слёзы наворачивались. Сейчас Эхон думал, что лучше бы ему молчать. Ничего путного из его рта всё равно не выходит, своей поддержкой он скоро её до слёз доведёт.       — Назови меня сам. Позови именем, которым бы хотел.       Её голос дрожал, она была сломана. Эхон замолчал, долго думая, как бы хотел, чтобы звали её. Раньше она ассоциировалась у него с водой и звёздами, а сейчас со свободой, болью и ветром. Ей нужно достойное имя, которое будет соответствовать силе её воли. На ум пришло только одно слово.       — Пожалуйста, Эви, пойдём домой.       Эви будто вмиг расслабилась и отпустила себя. Она улыбалась, по щекам текли слёзы, а в руке была тёплая ладонь Эхона. Долгий путь домой.       Они прошли главную улицу и книжную лавку, удивительно, но скрипучая вывеска даже не шелохнулась. Было странно и пусто, будто они в целом мире одни.       Эхон уже видел крылечко своего дома, как там стояла Йона и что-то держала в руках.       — Это моя сестра, я тебя с ней сейчас познакомлю.       Эхон торопливо открывал калитку, от волнения путаясь в пальцах.       — Познакомься, Йона, это…       Йона стояла на пороге, держа птицу в руках. С бледного лица будто все эмоции стёрли. Птица не шевелилась, будто окоченела. Мёртвая.       — Она умерла. Жаль.       Эхон понял, что она говорит о несчастном животном.       — Тай, так я её назвала, всё время чирикала под окном, пока я готовила завтрак. Сегодня вышла во двор и заметила её бездыханную. Тебя долго не было, я волновалась.       Только сейчас Эхон осознал, как заставил её волноваться, не сказав ни слова, пропав. Он схватил Йону и прижал её за плечи к себе.       — Прости меня, я опять тебя подвёл.       — Всё в порядке, Лука отправил мне письмо, что ты у него. А кто эта девушка?       Эви стояла и боялась сделать лишний шаг, чувствуя себя дома чужой.       — Меня зовут Эви, я старая знакомая твоего брата.       — Приятно познакомиться, Эви, я Йона. Ты теперь будешь жить с нами, я правильно поняла?       Девушка немного смутилась, только сейчас она поняла, как выглядит со стороны то, что Эхон притащил домой оборванку. Босая, со спёкшейся кровью на животе и разодранной туникой, словно на ночлег привели бродяжку.       — Ты, возможно, неправильно поняла, Эхон очень мне помог, и я в долгу перед ним. Я ненадолго останусь у вас, но в скором времени я…       — Йона, а ты хотела бы путешествовать?       Лицо Ио немного оживилось, будто слова доходили до неё с трудом.       — Думаю, да, наверное, я не знаю. К чему такие вопросы?       — Я думаю, после того как кончится зима, покинуть город и немного посмотреть мир. Мы же с тобой почти нигде не были. Ты не против?       Эхон с надеждой смотрел на свою дорогую сестру. Если сейчас она скажет нет, он останется, она для него всё, но ему было бы жаль отпускать Эви. Но Ио вдруг улыбнулась, лицо ожило, а птица Тай исчезла из её рук.       — Я только за.       Эви смотрела на Эхона и не могла поверить, что он скажет такую глупость Йоне.       — Ты не обязан, я сама справлюсь.       — Я и не сомневаюсь, но хочу сменить обстановку, дать Йоне, наконец, тот отдых, что она заслужила, хочу сделать что-то правильное. Не только для тебя. Я думал после всего, что с нами было, переехать отсюда, но твоя идея мне нравится больше.       — А что случилось?       Он погладил её по рыжим волосам, как тогда в детстве, как он давно уже не делал, не в знак вечно тянущейся вины. Простая ласка.       — Ничего, это просто сон. Нехороший сон.       Они зашли в дом, больше не пуская холодный ветер.       В кармане продолжали тикать часы.       Тик-так. Тик. Так.