смотреть в одну сторону

— Выпьешь со мной? Чаю, разумеется, — уголки губ Леви поползли вверх и он уселся в кресло, закинул одну ногу на другую. Освальд медленно проследил взглядом за тем, как изящно Глава дома взял в руки маленький чайник и отложил книгу в сторону. Сегодня Леви был в прекрасном расположении духа, о чем говорили более свободные чем обычно одежды, а также расслабленность в компании своего преемника. Взращенный им с самого детства, Освальд не боялся гнева Главы, его переменчивого настроения, безумного взгляда или тяги к чему-то, что у других людей вызвало бы табун мурашек. Освальд не кичился своим местом, занимаемым в доме Баскервилль и не пользовался теми возможностями, что давало ему приближение к Глену. Он был саркастичен и весел, как и обычно, наплевав на формальности, ситуации, происходящие в поместье и находил развлечение во всем, что видел. Освальда не трогали любые человеческие качества, он не страдал от невзаимной любви или пожирающей его душу ненависти, или вины за содеянное. Леви часто в шутку упрекал его в том, что юный Баскервилль пугает всех жителей Дома и ему следует проявлять эмоцию. Но наставник ему нравился. Ему нравилось чувствовать заботу в детстве, за неимением старшего брата — выполнять такую роль самому Освальду не нравилось, — Леви давал ему недостающую ребенку поддержку, а так же место друга в холодной и интровертной душе своему ученику. После — учителя, опору, но не показывая этого. Леви был непреклонен, а Освальд — безразличен; его не трогали шутки и забавы сестры, его не выводили на эмоции флирт и ссоры, сплетни, разносящиеся по поместью, ужасно-стыдливые разговоры с Леви о взрослении младшего. Но Освальду исполнилось семнадцать и его тело находило отклик во всех касаниях Леви. Оно нуждалось в касании пальцами, трепании по волосам, интимное — то, как Леви прижимался своей щекой к щеке Освальда или в знак поддержки клал свои забинтованные ладони на юношескую талию. Обычно безразличный Освальд теперь был испуган. В последнюю неделю он не мог найти себе места. Голова болела от недосыпа, а на и так бледном лице залегли огромные синяки под глазами, обычно фиалковые глаза теперь потускнели и выглядели скорее серыми. Будто из даже не очень живого юного Баскервилля окончательно забрали все те крупицы жизненной энергии, что у него оставались. — Мальчик мой, ты так холоден даже со своим старшим, что меня это пугает, — Леви воспользовался своей фирменной улыбкой, и, поставив фарфоровую чашку подальше, прикоснулся кончиками пальцев к щеке подростка. Все такой же холодный, неизбежно манящий, притворный взгляд Леви — у них даже одинаковый цвет глаз, будто они и в самом деле родственники. Достоин ли Освальд чувствовать что-то настолько стыдливое, грешное? И разве возможно в сторону Леви использовать слово грех, если он — их полное олицетворение?

***

Он не избегает встреч с наставником, просто все реже появляется у него на глаза, все чаще молчит и много читает. Освальд противится тем ужасным, грязным мыслям, что возникают у него в голове, ведь в том Доме, где на первый взгляд царит хаос и свобода мысли, там же, нет, именно здесь все превращается в клетку, а строгий взгляд Леви, обманывая задорной улыбкой, наказывает. Они видятся каждый день и Глен наблюдает; он не упрекает, не пытается научить чему-то уже долгое время, его взгляд жестокий, но насмехающийся. Освальд задается вопросом — будут ли люди боятся и уважать его так же, когда обязанности Главы дома перейдут к нему? Моральная сила Леви всегда его подавляет и ему хочется заскулить. — Ты так отчужден, милый Освальд, — Леви садится совсем рядом, а его перебинтованные руки будто бы балансируют на грани того, чтобы или задушить парня рядом, или по-отечески положить руку на плечо. Освальд не уверен, что второй вариант устроит его больше. Ему хочется дышать глубже и спрятать лицо в ладони, а еще покраснеть и начать метаться, как мисс Шарлотта при слишком близком контакте с красивыми мужчинами. Освальду не нравится то, что происходит внутри его тела, расползаясь жаром по бледным щеках, переходя на шею. Но Освальда будто поглощает темнота, окутывает его еще недавно детские мысли и меняет здравый рассудок на клубок пошлых, неправильных, жадных мыслей и ему нравится ощущение безумия, берущего верх над разумом. Он подставляется под пальцы, оглаживающие нежную кожу лица как котенок, требующий ласки, но глаза не прикрывает, напротив — смотрит все тем же холодным, безжизненным взглядом фиолетовых глаз. Выражение лица Леви меняется. Освальду все же хочется, чтобы его придушили. — Ты словно олицетворение неприступности, — Глен смеется, обнажая белоснежные зубы и его бледные глаза прикрываются, показывая морщинки. — ты так много этим теряешь, мальчик мой. Он скользит руками по плечам Освальда, развязывая платок на его шее, касаясь пальцами ключиц и спускаясь чуть ниже. Он будто читает его мысли. Леви никто не осудит в поместье. Они вряд ли будут шептаться, даже если узнают, а даже если так, то вряд ли здравый смысл что-то да будет тут контролировать. — Это плохо, так ведь? — голос Освальда звучит безжизненно. — Почему же, — Леви, видимо, такие вопросы забавляют. Он аккуратно расстегивает жилет на Освальде, вынимая каждую пуговку своими тонки пальцами, скрытыми под несколькими слоями бинтов. — и давно? Он давно понял. Освальду нравится думать, что Леви глаза и уши этого дома и он знает все, о чем думает каждый Баскервилль; ему нравится думать, что в его мыслях нет места только ему одному, а Глен проконтролирует все, перешерстит каждую полочку, заметит изменение взгляда, походки. И Освальд все еще не уверен, что это лишь его выдумки. Вся эта ситуация Главу лишь забавляет. В комнате у Глена будто бы прохладнее чем во всем остальном поместье, он целенаправленно даже шторы задвигает, оставляя их в полумраке. Освальду даже не страшно и он не чувствует нетерпения в жилах или возбуждения, пробегающего по венам и спускающегося вниз живота. Он не особо сейчас чувствует вообще — ему не слышно собственного дыхания, будто заложены уши и его конечности не могут его слушаться. Ему, черт, даже не страшно и не стыдно, но сдвинуться с места ему помогает только заботливо протянутая Гленом рука. Леви уже сидит на кровати, его волосы до сих пор аккуратно собраны и выглядит он так, как подобает выглядеть аристократам. В его взгляде будто бы ничего не меняется, но зрачки расширены сильнее чем обычно, а улыбка больше не похожа на что-то саркастическое или по-детски подбадривающее. Он садит Освальда себе на колени. — Уверен, твое юное тело безумно отзывчивое, так ведь? — он с небольшим напором проводит по плечам, пока что не давая себе зайти дальше и превратить касание в более распутное, с очевидными намеками. Нервы Освальда напряжены будто струны, поиграй — и они с треском лопнут, издавая противный щелк. Омут глаз юного Баскервилля так и остается леденящим и отстраненным. Он не научился этому у Леви, его вряд ли просто смутить даже самыми грязными словами и намеками. Но кровь в его жилах то стынет, то начинает бурлить, пока наставник стягивает с него рубашку, заставляя кожу покрываться мурашками из-за холода, куснувшего ее. Он сглатывает — в темноте лицо Леви кажется пугающим, будто Освальда окатили холодной водой, но не из-за испуга, а нового, поселившего его тела чувства, эмоции, что он открыл для себя несколько недель назад. Леви поглаживает шершавыми ладонями юношеское тело и оно откликается каждый раз, когда Глава попадает по сильно чувствительным участкам. Но для Освальда сейчас — весь он, вся его кожа сплошная эрогенная зона. Он чувствует поцелуи на шее, плечах, щеках — губы Леви такие же холодные, как и воздух в его комнате, но почему-то его действия отдаются жаром по всему телу. Он вздрагивает, стоит старшему забраться руками под рубаху, выправив ее из брюк и погладить впалый живот Освальда. Младший жмется к нему ближе, не в силах унять нарастающее внизу возбуждение и прикусывает губу, прижимаясь пахом к паху мужчины. Леви ловит глазами осоловелый взгляд Освальда и улыбается — не широко, а с хитринкой и вновь припадает поцелуями к шее. Когда рубашка Освальда оказывается на полу, он мелко подрагивает и тупит взгляд, не смущаясь, — холодный разум все еще пытается мыслить трезво, — но закрыть руками голую грудь или недоразумение снизу все же хочется. Леви с этого только посмеется. Его шершавая ладонь с уже спавшими немного бинтами лезет младшему Баскервилю в штаны, обхватывая член и Освальд закидывает голову назад, рвано вдыхая в себя. Ему не хочется проронить ни звука, поэтому губы плотно смыкаются и он начинает дышать через нос, чувствуя, как движения Главы становится все резче. Ощущения становятся острее и ему нравится чувствовать неправильность всего происходящего. Когда все заканчивается, Леви снова улыбается — похабно, целуя младшего в скулу, а после — в губы, продолжая движения еще несколько долгих, мучительных секунд, а после вытаскивает руку. — Если бы Лейси зашла в комнату, вы бы потеряли любое уважение у Баскервиллей, — устало произносит Освальд.