Зло за сценой

      У Гастингса такие голубые глаза… И высокий рост. И широкие плечи, особенно в двубортных пиджаках. И повадка человека, который всегда, всегда чувствует себя в своем праве. Он джентльмен. В Англии это значит, что обладатель сего почетного звания закончил Итон или Харроу, играет в гольф и в совершенстве владеет искусством разговора о погоде. Вокруг могут рваться снаряды, носиться бешеные слоны и биться в истерике целый кордебалет блондинок — воспитанных людей ничто не заставит отвлечься от обсуждения осадков и частоты появления солнца из-за облаков. Мне иногда кажется, что они из картона. Или высококачественного каучука — гладкие, без морщинок, без эмоций. Словно если чуть пошире открыть глаза, нахмурить брови или улыбнуться — с лиц посыпятся чешуйки краски.       Как не вспомнить беднягу Филиппа Третьего — он умер оттого, что задремал в кресле у камина и не заметил, как затлел край плаща. Не будь он королем испанским, дело бы не стоило и выеденного яйца — но в том-то и загвоздка, что в зале, набитой придворными, не нашлось того, кто имел право двигать кресло короля. А без этого спасение сулило такой скандал из-за нарушения этикета, что Филипп Третий попросту задохнулся от дыма.       Если рассказать эту в высшей степени поучительную историю Гастингсу, он — я просто наяву это вижу — пожмет плечами, сложит губы в ижицу и скажет своей невнятной скороговоркой: «Эти иностранцы!» Глаза у него при этом прозрачные-прозрачные. Ничто не замутит эти ясные воды английского самодовольства, еле-еле приправленные легкой жалостью к чудакам с континента.       Я — чудак с континента. Я, Пуаро, великий сыщик, — всего лишь иностранец, странный тип, которого следовало бы избегать в приличном обществе — если б не его знакомства с герцогинями и пэрами. С такой репутацией меня терпят.       Все, кроме Гастингса. Его способность мыслить, конечно, недалеко ушла от таковой же у куста смородины или, скажем, божьей коровки. Впрочем, этим он не особенно выделяется среди англичан, да что там — среди большинства людей в мире. Но Гастингс наделен большим и добрым сердцем.       В сочетании два этих фактора делают его почти слабоумным.       Гастингс — тот человек, что через пять минут разговора сделал предложение бедной сиротке — не то, какие получают миловидные сиротки от половозрелых мужчин с начала времен — о нет, он на полном серьезе готовился отдать ей руку и сердце! Так подействовали на него слезы и прочувствованный рассказ.       Гастингс расстался со своим самым большим сокровищем — чучелом каймана, которого собственноручно застрелил два года назад в джунглях Ориноко — только потому, что захотел обрадовать больного дурачка, чуть не угодившего в петлю по ложному обвинению. У бедняги аж дух захватило, когда он увидел Седрика — так Гастингс окрестил убиенное пресмыкающееся — и чуть не остановилось сердце, когда доблестный капитан вручил ему чучело в собственную собственность.       Я в его глазах тоже бедняга. Уроженец континента. Маленький, кругленький, семенящий. С забавным акцентом, выделяющим среди любой толпы не хуже, чем однобортный костюм, нафабренные усы и бутоньерка — из сонма одетых в потертый твид и мятый вельвет. Воистину, хуже английской моды только английская кухня!       Правда, последнего мне удается избегать все пятнадцать лет жизни в Англии — и в этом со мной солидарен весь высший свет — но вот манера одеваться… К сожалению, среди лордов концентрация твидовых пиджаков и вязаных жилетов ничуть не меньшая, чем среди простого люда.       Надо сказать, Гастингс хорошо выглядит в вязаном жилете и куртке с кожаными заплатами на локтях — пожалуй, не хуже, чем во фраке и бабочке. Дело в том, что у него, что называется, хорошая фигура — одежда сидит на нем идеально. Жаль, что излюбленная английская гамма — болотно-бурая, с редкими вкраплениями песочного. У Гастингса серо-стального цвета волосы и светло-голубые безмятежные глаза. Бурая гамма их просто убивает.       Словно каждый англичанин с молоком матери впитывает наряду с «Не убий» и «Не носи серое в деревне» еще и заповедь «Не смей быть красивым» — под страхом смертной казни! О, с 1885 года — лишь два года каторги, да.       Гастингс и под пыткой не согласится надеть, скажем, голубую рубашку — а она так красиво оттенила бы его глаза — именно из вышеназванных, как я подозреваю, соображений. Англичане чувствуют себя обязанными быть одинаково тупоумными и одинаково некрасивыми. Привлекательностью эта нация явно не избалована. Разве что молодые девушки иной раз освежающе приятны на вид — но они-то как раз принадлежат к единственной категории населения, коей не возбраняется предпринимать какие-то действия для того, чтобы не сливаться с ландшафтом.       Однажды, на выставке цветов, Гастингса одолел аллергический насморк и он попросил у меня платок — его собственный уже можно было выжимать. Я согласился, не без некоторой борьбы — мой голубой пиджак из шелковой чесучи просто осиротел без треугольничка в кармане — и как же я был вознагражден! Капитан после использования сунул платок в свой нагрудный карман — не судите строго, аллергия совсем уничтожила его и без того небогатые умственные способности — и кусок голубого шелка заставил его глаза заиграть подобно бериллам — пусть даже в оправе покрасневших и слезящихся век! В тот день я старался на него не смотреть, а потом разгневался на мисс Лемон, которая отдала платок в прачечную, как я ни прятал его по ящикам — как прячут письма или засушенные цветы…       Пожалуй, Гастингс воплощает собой все то, чего нет во мне, — безмозглый, веселый, без капли сомнений в своем праве быть принятым, уважаемым и любимым. Высокий и стройный, длинноногий, как Меркурий, — и не обремененный кадуцеем, vouz comprenez… Я его полная противоположность — во мне нет ничего аристократического. При всем пристрастии к шелковой чесуче и галстукам-бабочкам — я остаюсь сыном мелкого чиновника, выросшим на рагу из поросячьих копытец. Внуком фламандского крестьянина в деревянных кломпах и руками жесткими, как сковородки. Мои руки не привычны к физическому труду, не покрыты мозолями, с мягкой ухоженной кожей — крем по пять гиней за унцию. Но никакие деньги не сделают мои широкие ладони и грубые крестьянские пальцы похожими на длиннопалые руки Гастингса — для этого отвыкать от черной работы надо было еще моему прапрадеду. А лучше вообще предку — современнику одноименной битвы. Если столь же неизящные ноги я могу утрамбовать в лаковую обувь — то перчатки, увы, не могут стиснуть руку так сильно, чтобы придать красивую форму. Так что перчатки — с широченным раструбом и короткими, точно обрубленными пальцами — отражают всю суть Пуаро.       Кряжистый крестьянин.       Когда я носил мундир, мне это не мешало, наоборот! Усы пиками, палаш на боку, широкая спина — вояка хоть куда! Но когда я волею судеб был лишен этой возможности — пришлось поразмыслить над экипировкой. Ибо в обычной штатской одежде я был бы обречен вызывать в островитянах желание поручить мне починку водопровода или вообще перекапывание компостной кучи — ибо только так ограниченные индивидуумы способны трактовать сильную спину и большие ладони у иностранца.       Преодоление инерции, как нам известно из гимназического курса физики, возможно только с приложением сил больших, чем те, коими она вызвана.       Я не просто облачился в партикулярное платье — я превратил его в сценический костюм! Возвел свою не-английскость в абсолют. Костюм «мосье Пуаро — занятного иностранца» во-первых, призван был лишить мой облик всякого намека на опасность — к иностранным военным тут прохладное отношение со времен той самой битвы при Гастингсе — а во-вторых, зарубить на корню все ассоциации с физическим трудом.       Я стал выглядеть безобидно, эксцентрично и вместе с тем броско. Завершающим штрихом стал живот — его я отращивал старательно и не без удовольствия. Расчет оказался абсолютно верен — в образе чудака-иностранца я был принят и обласкан.       Психология! Если бы я направил усилия на то, чтобы стать максимально похожим на среднестатистического представителя лондонской толпы — избавился от акцента, облачился в мятый вельвет и даже! даже принес бы в жертву свои великолепные усы — меня бы в лучшем случае избегали. А в худшем — регулярно сдавали бы в полицию как шпиона. Ибо толпа — хоть и безмозгла по определению — наделена безошибочным инстинктом опознавания чужого. Инородного. Иностранца. Инородца. Ино… Но не будем торопить события.       Где лучше спрятать лист? В лесу. Среди других листьев.       Где лучше прятать странность? Среди множества причуд. Итак, через пару месяцев моего вынужденного пребывания в Англии перед Гастингсом предстал совсем другой человек. Оцените верность замысла и точность исполнения! Вместо шефа брюссельской полиции — в мундире, в сапогах и при оружии — перед ним предстал штатский в лаковых штиблетах и с тросточкой. Меня тронуло, что он узнал меня сразу. Кинулся ко мне с расширенными голубыми глазами — так, словно я невесть какое потерянное сокровище. О котором он ежечасно вспоминал, и сердце его терзала боль утраты.       Не знаю уж, какие глаза тогда были у меня, но к счастью, расчет оказался безукоризненно верен — я мог бы тогда, пожалуй, облобызать не щеки его, а губы — и все прошло бы по ведомству «ах эти иностранцы». Но Пуаро никогда не рискует без крайней необходимости — в этом, в том числе, и состоит моя гениальность.