Зло за сценой

      Временами Пуаро меня пугает.       Я, конечно, не имею в виду те случаи, когда он поражает мощью своего интеллекта, «маленьких серых клеточек», как он сам это называет — когда слова его разят, словно молнии. Я уже как-то притерпелся к его гениальности. И даже к заносчивости и любви к театральным эффектам — к тому же, благодаря моему неустанному попечению он понемногу начинает понимать всю красоту скромности.       Появление в лексиконе Пуаро фразы «Ах, пустяки» в ответ на расточаемые дифирамбы — полностью моя заслуга.       В качестве ответной любезности он поправляет мне галстук — если ему кажется, что узел чуть-чуть отклонился от воображаемой линии, делящей Гастингса вдоль на идеально симметричные половины. Или снимает с моего рукава одному ему видимую пушинку. Обычно эти действия Пуаро осуществляет, когда мы попрощались с мисс Лемон, стоим у входной двери и я уже схватился за дверную ручку. Глаза его в эти моменты кажутся мне особенно темными — но, может, это оттого, что в прихожей немного сумрачно.       Что ж, можно сказать, что мы делаем друг друга лучше.       В первый раз я заметил что-то неладное, когда Пуаро заболел. По приглашению моего приятеля Харрингтона Пейса мы приехали на охоту за куропатками. То есть, конечно, охотился я — подстрелил дюжину, ни одного подранка! — а Пуаро всю охоту провел в засидке, вооруженный лишь складной скамеечкой, берушами и какой-то книгой. От свежего воздуха и недостатка движения мой друг заболел самым плачевным образом.       Два дня он не вставал с постели, лежал под всеми пледами, которые я только нашел в гостинице, маленький и удрученный, кашлял и сморкался.       А потом застрелили лорда Пейса.       Конечно же, мой друг не мог остаться в стороне — он вскочил с кровати в порыве принять участие в расследовании! — но увы, дух этого человека был сильней, чем тело — его буквально повело в сторону и я еле успел подхватить его за локти, чтобы Пуаро не свалился на ледяной пол.       Он сильно побледнел и вцепился в меня, зажмурив глаза.       — Вам еще рано вставать, — поспешил я утешить его. — Я сам проведу расследование.       — Вы? — еле слышно спросил Пуаро, но в его голосе мне явственно послышалось недоверие.       Я еле-еле от него отделался. Шагая к охотничьему домику, ставшему местом жестокого преступления, я чувствовал себя как-то странно. Я не какое-то изнеженное существо и проигнорировал бы свои ощущения, если б не обстоятельства: ведь было совершено убийство. Как знать, вдруг мои размышления как-то с этим связаны, на первый взгляд незаметно? Пуаро не раз говорил о моей способности интуитивно, минуя длинные заумные рассуждения, находить разгадку — правда, он выражался несколько более грубо: «Гастингс обладает феноменальной способностью буквально спотыкаться о правду». Пуаро весьма ревностно относится к своей репутации лучшего детектива в мире, поэтому я не в претензии, что он постоянно умаляет мой вклад в наши совместные расследования — для него, как для иностранца, слава очень важна.       Так что я решил не игнорировать свои неясные ощущения и как следует пораскинуть мозгами. Вдруг зачесалась рука. Я отвлекся и потерял нить рассуждений. Кажется, это связано со словами Пуаро. Я вошел, а он сказал… Сказал… тут у меня зачесалась вторая рука. Между прочим, там, где схватился Пуаро!       Я вспомнил. Мне показалось странным, когда он повис на мне, что он такой тяжелый. Он маленький, кругленький, передвигается частыми шажками — но довольно быстро. Словно кот торопится к миске молока. Я никогда не думал, что он может столько весить — как бы объяснить? Намного больше, чем, например, какая-то из моих девушек. Странное сравнение, но теперь я был готов поклясться, что он тяжелее меня. И совсем не толстый. То есть, конечно, живот у него имеется — такой же яйцевидный, как голова, и такой же аккуратный, как всё у Пуаро.       Он всегда тщательно причесан, набриолинен, выбрит, усы уложены, тщательно одет и словно сверкает от чистоты. Я не знаю каким чудом, но его лаковые туфли остались идеально чистыми даже после визита в охотничий схрон, путь в который лежал по снегу и торфяной крошке. Его обувь бескомпромиссно сияет в любых обстоятельствах, бросая нешуточный вызов английскому климату. Лично я притащил в тот день на башмаках столько грязи, что хватило бы на пару ящиков рассады. Туфли ему немилосердно жмут, но он скорее лопнет, чем выберет номер побольше — бог весть почему, это какая-то континентальная причуда. Я заметил, что ему нравится смотреть себе под ноги — может быть, он ловит в сияющей коже собственное отражение? Я бы не удивился.       Даже когда я или инспектор Джепп выдергиваем его из постели, чтобы нестись на место преступления — он выглядит аккуратно. Он засыпает на спине и не шевелится всю ночь, так что прическа и усы не имеют шансов растрепаться.       Пожалуй, эти два дня стали единственным временем за наше долгое знакомство, когда Пуаро чуть-чуть утратил всегдашний лоск. Под двумя одеялами и тремя пледами он потел, не брился и не принимал ванну. Усы всё так же торчали воинственными пиками, но в комнате поселился новый запах — очень сильно отличающийся от лавандовых духов за десять гиней, совершенно ни на что не похожий и немного пугающий. Нет, я не про запах пота — луковый, терпкий и привычный всем, кто учился в школе, играл в регби или служил в армии. Над кроватью витали обертоны, напоминающие дикого зверя — мускусный дух, тяжелый, тревожный.       Я вдруг увидел, какие заросшие у него запястья — хотя Пуаро не снимал пижамы, рукава на ней, будучи не в пример шире его обычных крахмальных манжет, открывали чертовски густую темную поросль, убегающую к локтям. Может быть, мисс Лемон ошибается, утверждая, что Пуаро красит волосы? На его шее, толстой, как у быка, тоже весьма обильно курчавились черные завитки без малейших признаков седины.       Словом, Пуаро без всегдашней крахмально-чесучовой брони оказался совсем не таким, как я его представлял. Не то чтобы я его когда-либо представлял себе без одежды — боже упаси, я не хочу быть неправильно понят! — но когда столько лет знаешь человека, своего друга, волей-неволей складываешь о нем какой-то представление — вообще, а не только как о сыщике или любителе поесть.       Вот, например, Джепп — он весь как на ладони. У него есть радикулит, нет детей, есть жена — хотя ее никто не видел, мы все уверены, что она страшна как смертный грех. Мисс Лемон считает, что у нее борода. Я не столь радикален в своих суждениях и готов ограничиться тем, что она рябая. Пуаро ни разу не высказался прямо, лишь заметил, что у инспектора Джеппа своеобразные эстетические стандарты. Хотя Пуаро иногда заносит по части выражений, тут я согласен с ним на все сто — как еще назвать человека, который с одинаковым усердием поедает рождественский пудинг и гороховое пюре, а в качестве приветствия может сказать: «Гастингс, ваши волосы, кажется, поредели? Скоро догоните Пуаро!»       Так вот, о Пуаро. Сколько я его знаю, он всегда был одинок. Не просто не женат, как, например, я — а совершенно безо всяких романов и увлечений. Ах да, за одним-единственным исключением. Мисс Лемон тогда, как мне кажется, порывалась выяснить отношения с этой «графиней Русакофф», просто чудо спасло пассию моего друга от членовредительства — такой разъяренной выглядела Фелисити. Правда, после отбытия графини в Америку мисс Лемон быстро успокоилась — из чего мы с Джеппом сделали совершенно однозначный вывод: у Пуаро ничего не вышло.       Тогда, я помню, еще подумал: а разве могло быть иначе? Ведь Пуаро — нарядный, как ёлочный шарик, в старомодных гамашах — уже немолод, под силу ли ему соответствовать темпераментной русской? Мадам Русакофф, была, конечно, не первой свежести, но видно — та еще штучка.       А теперь я по-новому взглянул на моего друга — и почувствовал себя так, словно вместо пушистого кота у меня в руках оказался бульдог — в мыслях царил какой-то сумбур.