Зло за сценой

      Мы с Валери остались одни. Я осознал, что расследование закончено, правосудие восторжествовало, впереди летний вечер, а рядом со мной – прекраснейшая из девушек! Легкий ветерок ласково тронул локоны мисс Валери, принес аромат каких-то цветов.       – Прогуляемся в парке? – предложил я.       Она радостно согласилась.       Мы болтали о всяких пустяках, гуляя по дорожкам из красного гравия, мимо пестрых клумб, теннисных кортов, летней эстрады, откуда доносилась музыка, мимо играющих детей и чопорных нянюшек. Постепенно дети и нянюшки уступили место парочкам, на дорожках пролегли длинные тени, а мы вышли на берег пруда. На противоположном краю утки и гуси, несмотря на позднее время, крякали и дрались за куски хлеба, толкаясь и налезая друг на друга – но наш берег был пустынен и я мог не огорчаться, что не взял с собой ни кусочка булки.       Только я и Валери стояли тут, окутанные влажным дыханием и плеском волн о песок.       – Что это там шуршит? – в потухающем свете я пытался рассмотреть источник шума, доносящегося из зарослей у самой воды.       Валери оперлась на мою руку и вытянула шею, вглядываясь в темную массу камыша и рогоза.       – Во всяком случае, не крокодилы, – наконец сказала она, выпрямляясь.       – Крокодилы?.. Ах, вы шутите, – догадался я.       – Ничуть, – засмеялась она. – Ай! Я оступилась…       Я вытащил Валери из куста, с треском осыпавшего ее юбку коричневыми семенами, напоминающими козьи рожки.       – Зачем вы водите меня по таким диким местам, капитан Гастингс? – строго спросила она, с усилием отцепляя семена от подола. – Наверняка с коварными помыслами.       – Мне нравится кормить уток, – сообщил я своей спутнице. – А вам?       – Мне? – усмехнулась она и придвинулась вплотную. – Вы мне нравитесь, капитан Гастингс. Вы.       В подтверждение своих слов она обхватила меня рукой за затылок и поцеловала.       Губы у нее оказались сладкими, как мятный леденец. Или это была помада? Я обнял ее и стоял так, водя щекой по ее тугим локонам, пахнущим мятой и чем-то еще. В траве яростно стрекотали кузнечики. Порыв ветра донес с летней эстрады обрывки сентиментальной песенки. Я слышал, как бьется ее сердце – сначала часто, потом все более размеренно и ровно. Стоял, ничего не делал и не понимал, что же такое со мной случилось и как это все называть.       Наконец она шевельнула плечами и выскользнула из моих объятий.       – Спасибо вам, Артур, – ее рука легла на мое лицо и погладила. – Спасибо. Я даже ничего не смог сказать – лишь поймал ее ладонь и поцеловал тонкие прохладные пальцы.       – Вы замерзли? Я поймаю вам такси, – наконец выдавил я, и мы направились к выходу.       – Не надо меня провожать, Артур, – сказала она, усаживаясь в автомобиль. Знакомые чертики заплясали в ее глазах. – Патрис уже вернулся, не будем еще раз примерять на него роль Отелло.       Я сунул шоферу гинею, отчего он воззрился на меня в изумлении, но не стал возражать и дал по газам, унося Валери в объятия законного мужа.       Сначала я долго стоял на обочине, глядя им вслед, потом ноги принесли меня обратно в парк. В голове не осталось ни единой мысли. Я топтался по берегу, залез в камыши, промочил правый ботинок и решил, что пора возвращаться.       Подходя к "Уайтхевену", я задрал голову: распахнутое окно в кабинете Пуаро зияло черным провалом.       Значит, он не спит.

***

      Я знал, что не засну и приготовился к долгой ночи. Достал коньяк, сварил кофе – черный, горький. В такие ночи я пью без сахара. Долго курил в темноте, глядя на звезды. Лебедь расправил крылья прямо над головой, Денеб, Альбирео, Дельта Лебедя, Садр и Дженах сияли на полнеба. Бессмертный, неутомимый, неустанно стремится он ввысь.       Вечно одинокий.       Лебеди – парные птицы, выбирают партнера раз и на всю жизнь.       Но чтобы летать выше всех – надо быть одному.       Благодарение Всевышнему, я редко задумываюсь о подобных вещах – как правило, поглощен делом. Но иногда, когда расследование заходит в тупик, или наоборот – когда одно сложное, запутанное дело закончилось, а новое еще не началось, я провожу такие ночи, когда сон – редкий гость в моей обители.       Разумеется, я не мог не думать о Гастингсе. Наверняка он не придет ночевать, в лучшем случае появится утром. Встанет на пороге – тёплый, трёпаный, в аромате чужих духов – почему-то непременно дешевых, приторно-сладких, как двухпенсовые карамельки. Наверное, тот день, когда его носом завладеет нечто посложнее розы или ландыша, станет для меня последним – в качестве его шефа, разумеется. Женится Гастингс, заведет полдюжины ребятишек и займется продажей рефриджераторов. Или разведением тонкорунных овец. Или роз. Тоже тонкорунных. Но точно оставит опасное ремесло детектива. И меня оставит, конечно.       В лучшем случае буду «дядюшкой Пуаро», которого зовут на все престольные и двунадесятые праздники, – ненужным, но привычным, как столетняя соусница, доставшаяся от прабабушки. В худшем… Но к чему думать о худшем? Жизнь и так щедра на неприятные сюрпризы, незачем к реальным неприятностям добавлять еще и воображаемые.       Мисс Монтрезор пользуется духами средней тяжести – не монотонный цветочный тон, о нет! Капля гвоздики, немного мяты, чуть озона… Как будто в саду после грозы подносишь к носу турецкую гвоздику. Поиграет и вернет. Ангажемент у четы Монтрезор заканчивается через неделю – но возможно его продлят из-за ажиотажа вокруг бедняги Брукса. Ей бы попросить прибавки – да и ему, в качестве компенсации за подбитый глаз… Наверняка попросит, умная женщина.       Дельту Лебедя затянуло дымкой, тучи грудились на горизонте, как овцы Гастингса из воображаемого будущего. От дюжины русских папирос в комнате тоже дымка, несмотря на открытое окно.       Пойти сварить еще кофе, а то язык как войлочный.       Когда ставил турку на плиту – ухо уловило в замке шорох ключа. Неужели? Пришел забрать вещи и сказать, что съезжает?       – Пуаро! Старина, вы не спите? – в полутьме Гастингс похож на ангела. Бледный, глаза с туманцем, робкая улыбка. Шаги сопровождает шорох трущихся друг о друга перьев.       – Вы рано вернулись, Гастингс, – вкладываю в свою реплику максимальную язвительность, на какую способен.       – Я… эм… Да… – что ж, по-прежнему красноречив. Стабильность должна успокаивать. Но не успокаивает – глаза Гастингса блестят, улыбка мерцает и дрожит, словно лунный блик на рыльце кулеврины. – Кофе еще остался?       – Прошу, – содержимого турки хватает ровно на две порции. Наперстка – как называет Гастингс мои кофейные чашки.       Он идет к столу, каждый шаг сопровождается шуршанием и потрескиванием – что за дьявольщина?       – Пуаро… – когда он берет чашку, порыв ветра стучит рамой, срывает дымку с Дельты Лебедя. В кинжальном свете звезд Гастингс предстает во всем своем великолепии – на воротнике, на рукавах, на груди, даже на жилете – клочья пуха от рогоза и гроздья двурогих семян череды.       – Что с вами, Гастингс?..       – Пуаро, я… Я… – разводит руками – одна перемотана замусоленным бинтом – словно это объяснение. Но да, кажется, объяснение. И кажется, я понимаю.

***

      Надеюсь, во втором часу ночи швейцар не заметил, в каком виде я возвращался в «Уайтхевен».       Я оказался прав. В темной гостиной синело распахнутое окно, плавал дым от папирос и находился сам Пуаро – без пиджака, лишь рукава рубашки и воротник белели в полумраке. Даже галстук не развязал. Такой уж он человек – всегда держит себя в узде, точно в скорлупе – недаром так похож на яйцо. С единственным, но существенным отличием – скорлупа эта из танковой брони, не меньше.       Когда я подошел и он увидел, в каком состоянии мой костюм, – он понял. Даже в темноте я это заметил – словно в комнату внесли работающий карбюратор. Внезапно. Тепло нельзя увидеть, но нельзя не ощутить. Глаза Пуаро плавились, словно чашки с шоколадом.       Тело у меня вдруг заболело – вдоль, нестерпимая ломота прошила от макушки до пяток, потом сконцентрировалась в паху. Ну что уж теперь.       Он приблизился вплотную и с тихим «Гастингс, Гастингс…» положил руки мне на грудь – словно горячие сковородки. Провел по ткани пиджака, отцепил рогатое семечко, подержал, словно раздумывая, что с ним делать. Я подставил ладонь ковшиком – зная, сколько мучений принесет ему мусор на ковре. Он уложил семечко мне в руку – горячими, сильными пальцами. Затем второе. Он сосредоточенно собирал с меня череду, аккуратно отцепляя зазубренные рожки от ткани.       Медленно. Размеренно. Иногда вскидывая на меня черные бездонные глаза – отчего все внутри у меня переворачивалось. Его прикосновения мучительно отдавались в паху, обжигали, томили. К тому времени, когда пиджак был очищен, я боялся, что лопну от возбуждения, как перекачанная шина.       Все страхи вытянуло из головы, как сигаретный дым из комнаты. Призраки стыда, вины и уголовных уложений уступили страстному, нестерпимому желанию, чтобы Пуаро уже наконец сделал то, ради чего я пришел.       К запаху кофе прибавился мускус и звездный свет – небо очистилось, звезды сияли, словно омытые грозой.       Он обнаружил семена и на жилете. Расстегнул пиджак и приступил. На жилет я их нацеплял скорее формально – так сказать, чтобы указать дальнейший путь. Я не сомневался, что он все поймет, как только я покажусь на пороге, но, может быть, я обозначал путь для себя, чтобы не забыть, на что решился. Поэтому семена присутствовали и на сорочке.       Расстегивая мелкие пуговки, он прошептал:       – Гастингс, вы же не валялись в зарослях в одном белье?       – Проверьте, – так же шепотом ответил я.       И только тогда он меня поцеловал.       Его поцелуй был горячим, твердым и горьким от кофе. Усы кололись, лишая малейшей возможности представить, что я с женщиной – была у меня такая малодушная мыслишка – пока я еще мог думать. Потому что Пуаро что-то сделал со мной – своими руками, ртом, ресницами – тоже грубыми, густыми, никакой акварельности, намеков, недосказанности – и я лишился возможности мыслить. Только льнуть к нему, тереться, как животное, и мычать.       Хотя кто еще животное! Он оказался твердым, тяжелым, страшно сильным и меховым – клочья черных волос покрывали не только его грудь, живот и ноги, но даже плечи и спину. Это было настолько не-английским, странным, невероятным – что я даже не пытался сопротивляться, просто отдался этому свирепому натиску.       Потом он мурлыкал, как огромный кот, – тихо, но отчетливо, и когда я засыпал, мне казалось, что рядом со мной лежит черная – нет, скорее, шоколадная – пантера. «Пантера – существо прекрасное и доброе…» – вспомнил я школьный курс геральдики, проваливаясь в сон.

***

      Фелисити Лемон за всю жизнь опоздала на работу два раза: один – из-за всеобщей забастовки водителей общественного транспорта, второй – из-за урагана. Так что на следующий день после ареста лорда Кавендиша она явилась на работу минута в минуту, как всегда.       Ее работодатель, как обычно, читал «Таймс», допивая утреннюю чашку кофе с пятью кусочками сахара.       – Доброе утро, мисс Лемон! – поприветствовал он ее, выглядывая из-за газеты.       – Доброе утро, Фелисити! – сказал и капитан Гастингс.       Что-то в его голосе заставило мисс Лемон присмотреться внимательнее. Так и есть – внешность капитана Гастингса явственно свидетельствовала о бурно проведенной ночи. Распухшие губы, какие-то дикие глаза и багровый кровоподтек на шее. Заметив ее взгляд, капитан придал лицу выражение «так получилось» – отчего глаза его всегда становились голубыми-голубыми. Успокоенная, Фелисити отправилась в свой кабинет. Расчехляя пишущую машинку, она задумалась: «загулы» капитана Гастингса, как называл это Пуаро, были явлением редким, но регулярным. Однако в таком заезженном виде он предстал в первый раз.       Наверное, это оттого, что она иностранка, эта мисс Монтрезор. Точнее, как выяснилось, – миссис. Чтобы выдерживать африканский темперамент мужа, надо быть ему под стать. То-то капитан выглядит так, будто всю ночь на нем воду возили.       Мисс Лемон даже забеспокоилась, не грозит ли капитану Гастингсу половое истощение, но затем вспомнила, что лондонский контракт супругов Монтрезор заканчивается через неделю, и решила, что не грозит. Она начала печатать отчет, когда каретка пишущей машинки снова засбоила. Шепотом проклиная каретку, машинку, а заодно и все на свете отчеты, мисс Лемон принялась за починку, когда на пороге появился ее шеф.       Мсье Пуаро, в отличие от Гастингса, выглядел превосходно – как будто ночью раскрыл как минимум убийство члена королевской семьи. Честно говоря, за все десять лет работы Фелисити не видела его настолько довольным. Казалось, он сейчас заурчит, как огромный кот.       – Дорогая мисс Лемон, – сладко улыбнулся Пуаро, подходя поближе. – Я помню, что вам весьма досаждает ваша пишущая машинка…       – Совершенно верно, мистер Пуаро, она мне досаждает, – настороженно ответила Фелисити.       В прошлый раз вместо машинки шеф приволок ей кабинетные часы в корпусе из красного дерева. Чего ждать на этот раз – конную статую королевы Виктории? Экспериментальный аппарат для лечения плоскостопия? Бог весть, куда бы завела мисс Лемон ее фантазия, но Пуаро ласково продолжил:       – Мисс Лемон, я всегда считал, что никто не разбирается в делопроизводстве лучше вас. Предлагаю вам выбрать и купить пишущую машинку – лучшую, какую только сможете найти.       – Что ж, я съезжу к Холлу – у него самый большой выбор машинок во всем Лондоне, – сдержанно сказала мисс Лемон, хотя внутри нее все запело от счастья.       – Поезжайте прямо сейчас, – улыбнулся Пуаро еще более сладко. – Покупку можете отправить курьером, а сами – посидеть где-нибудь в кафе. Я чувствую себя виноватым, что так долго пренебрегал вашими нуждами. Вот чек.       – Что вы, мистер Пуаро… – потрясенно сказала мисс Лемон, разглядев сумму в чеке. Ну держись, Холл!       Торопливо надевая шляпку, мисс Лемон краем глаза уловила ошалелый взгляд капитана Гастингса, но к чему он относился – ее уже не интересовало. Ничего с ним не случится.       Мисс Лемон ошибалась чрезвычайно редко, но сегодня был как раз тот самый случай – капитану Гастингсу все-таки грозило половое истощение.