Блюдо, которое лучше всего подавать...

      Хаширама любил Мадару.       Это был простой, неоспоримый факт.       Любой, кто захотел бы присмотреться достаточно внимательно, увидел бы это так же ясно, как днем.

***

      Тобирама знал о любви своего брата к Мадаре с детства. Это было очевидно по тому, как Хаширама всегда загорался в присутствии своего «тайного» друга.       Сначала Тобирама следовал за Хаширамой — еще до того, как их отец приказал ему это сделать, — потому что ему было любопытно узнать причину частых отлучек своего брата и его новообретенной радости. Тогда он продолжал следовать за ним просто потому, что хотел засвидетельствовать счастье своего брата. Он дорожил каждой улыбкой, каждым смехом, которые срывались с губ Хаширамы во время этих встреч (и он проглотил горький привкус тоски и ревности, поселившийся у него в животе), потому что его брат так редко проявлял такую радость дома.       После смерти Итамы Хаширама стал более сдержанным — скорбел, но отчаянно старался не казаться слишком эмоциональным, чтобы снова не навлечь на себя гнев их отца. Он никогда открыто не плакал, но Тобирама мог сказать, что он тихо скорбел — он видел это по тому, как улыбка Хаширамы иногда исчезала; по тому, как его смех резко обрывался, а взгляд тускнел. Тобирама болел за него — страстно желал найти способ заставить его снова искренне улыбнуться, но он не знал, как это сделать, когда едва мог функционировать под тяжестью собственного горя; когда каждый день всё, что он мог делать, — это заглушать свою боль под каменно-холодным фасадом, изо всех сил стараясь быть идеальным солдатом, которым его хотел видеть отец.       Тобирама не мог помочь Хашираме скорбеть, но, по крайней мере, он мог облегчить ему это; дать своему брату еще несколько минут для себя, отвлекая внимание их отца в другом месте. Так вот что он сделал. Он стал идеальным учеником Буцумы — спокойно принимал каждый жестокий урок и каждое суровое наказание — и издалека наблюдал, как Хаширама скорбел так, как не мог Тобирама.       (Хороший шиноби никогда не плачет.)       И вот однажды что-то изменилось. Улыбка его брата казалась… другой. Он стал более радостным, чем это было в последние недели, но также и… скрытным. Это возбудило интерес Тобирамы настолько, что он начал уделять больше внимания, пока в конце концов не заметил закономерность — Хаширама иногда исчезал на несколько часов, а затем возвращался с глупой ухмылкой, которую пытался (и с треском провалился) скрыть.       Поэтому, конечно, Тобирама последовал за ним, чтобы выяснить причину.       И, конечно же, их отец в конце концов тоже это заметил.       То, что произошло после, было неизбежно.       (В то время Хаширама так не думал. В порыве горя он обвинил во всем исключительно Тобираму, а Тобирама… он сделал то, чему научился — он принял всё это спокойно, даже когда почувствовал, как что-то внутри него сломалось, когда он понял, что его место в сердце брата было украдено их врагом.)       После того рокового дня Тобирама без сомнения знал, что его брат любит Мадару.       Но он также узнал, что Мадара не любил его в ответ.       Учиха отказался от их общей мечты, и Хаширама…       Хаширама все еще любил его.       Тобирама этого не понимал, но видел.       Он видел это в том, как Хаширама оплакивал их разбитую дружбу, как он оплакивал их потерянных братьев. Он видел это в молчаливом негодовании Хаширамы на него за то, что он сдал его их отцу.       Тобирама не мог понять, что сделал Учиха, чтобы так глубоко проникнуть в сердце его брата, но он презирал его за это. Он презирал Мадару за каждый взгляд, который Хаширама бросал в его сторону всякий раз, когда проходил мимо, — за каждое холодное отвержение, которое он получал всякий раз, когда пытался провести время со своим братом…       (Я занят, Тобирама. Не сейчас, Тобирама. Разве ты не должен тренироваться с отцом?       О, и последнее всегда было самым худшим; обвинение в нем громко звучало в голове Тобирамы. Хаширама никогда этого не говорил, но Тобирама, тем не менее, слышал это… — Иди и веди себя как идеальный солдат отца. Это то, что у тебя получается лучше всего, Тобирама.’       И всегда Тобирама. Тобирама. Тобирама.       Никогда не был просто Тоби, каким он был раньше… и это причиняло боль больше, чем Тобирама когда-либо ожидал.)       …за каждую ночь, которую он проводил, лежа без сна в постели, задаваясь вопросом с сокрушительной болью в груди, полюбит ли его Хаширама когда-нибудь снова.       Тобирама ненавидел отродье Учихи всеми фибрами своего существа, потому что это была его вина, что он проводил каждый день после этого инцидента, задаваясь вопросом, действительно ли его последний живой брат ненавидел его.       И всё же, несмотря на всё это, в Тобираме была маленькая, полная надежды часть, которая настаивала на том, что Хаширама никогда не сможет по–настоящему ненавидеть его… но в это было трудно поверить, когда даже спустя месяцы он видел затяжную боль, скрытую в глазах Хаширамы всякий раз, когда он смотрел на него — когда он видел напряженную улыбку, которой брат одаривал его всякий раз, когда им приходилось проводить время вместе. В такие моменты Тобирама напоминал себе, что это было улучшение по сравнению с холодными взглядами и равнодушным отношением, но он также остро осознавал, что до солнечных улыбок и восторженных объятий ещё далеко.       Прошло ещё несколько месяцев, прежде чем Хаширама снова смог искренне улыбнуться ему.       Ещё дольше, прежде чем он снова протянул руку, чтобы обнять его.       Но к тому времени ущерб уже был нанесен.       Тобирама уже понял, что он больше не был самым дорогим человеком для своего брата.       Им был Мадара.       И Тобирама ненавидел его за это.       Но это не помешало Хашираме любить его.

***

      Тобирама знал, что любовь Хаширамы к Мадаре с годами только росла… становилась всё глубже.       Он видел это в горько-сладком выражении лица Хаширамы каждый раз, когда Сенджу и Учиха сталкивались в битве. В конце концов, это было написано на его лице для любого, кто присмотрелся достаточно внимательно, чтобы увидеть — его явное волнение по поводу возможности снова встретиться с Мадарой, омраченное его едва скрываемым нежеланием сражаться с ним. Это было очевидно по тому, как Хаширама никогда не переставал пытаться убедить Мадару прекратить борьбу между их кланами; по тому, как выражение его лица становилось всё более и более удрученным каждый раз, когда Мадара отказывался от его предложения мира.       Тобирама никогда не понимал, почему Мадара продолжал отказываться заключить мир, несмотря на непрекращающиеся мольбы и предложения Хаширамы. В отличие от давних времен, когда мечты двух детей были разбиты на берегу реки, больше не было требовательных, нетерпимых родителей, которые могли бы разлучить их. Не было упрямых, мстительных глав кланов, которые могли бы встать у них на пути. Теперь они были главами кланов — их отцы давно умерли и похоронены. Тот факт, что Мадара обладал властью вносить изменения, но продолжал отказываться, продолжал увековечивать цикл кровопролития (продолжал разбивать сердце Хаширамы), битва за битвой, только разжигал пламя негодования, пылающее в душе Тобирамы.       За каждого Учиху, которого ему пришлось убить, чтобы спасти своих собратьев, Тобирама винил Мадару.       За каждого Сенджу, за каждого члена его семьи, погибшего жестокой, кровавой смертью в бою, Тобирама ненавидел Мадару.       За каждую слезу, которую Хаширама пролил, когда думал, что он один и никто не наблюдает…       (Но Тобирама всегда наблюдал; всегда присматривал за своим братом; всегда желал избавить его от источника его скрытой боли)       …Тобирама проклял Мадару до глубины души и за её пределами; гнев кипел в нем, кипел, как расплавленная магма в спящем вулкане — смертельный взрыв назревал и нарастал под спокойной внешностью.       Было только неизбежно, что извержение произойдет на поле боя.       Было только неизбежно, что его давний противник станет жертвой.       Отчаянная ситуация.       Одной насмешки слишком много.       И сильный взрыв ярости, который разрушил бы жизни не одним способом.       Один убит.       Один остался стоять.       И одна пара братьев отступает.       Когда клубящийся дым рассеялся и Хаширама обратил на него сердитый, разочарованный взгляд, Тобирама понял, что в тот день он ранил не одного брата.       Позже, когда Мадара атаковал в приступе мучительной ярости; когда Хаширама вернулся с битвы, выглядя сломленным; когда он отверг беспокойство Тобирамы с каменно-холодным взглядом и самыми резкими словами, которые он когда-либо произносил за всю их жизнь, Тобирама задался вопросом, с жгучей болью в груди, возможно, неправильный брат пережил это разрушительное извержение.       Именно тогда он с душераздирающей ясностью понял, что любовь Хаширамы к Мадаре всегда, всегда будет иметь приоритет над ним.       Он видел это в том, как Хаширама даже не взглянул на него после того дня; в том, как он отказался провести в его присутствии даже минуту, кроме тех, которые были абсолютно необходимы ради клана.       Он видел это в том, как Хаширама горевал по Изуне, как будто тот был его собственным братом…       (Поскольку он оплакивал смерть чужого брата больше, чем праздновал выживание своего собственного)       …когда он скорбел о разладе, возникшем между ним и Мадарой в результате смерти Изуны.       Тобирама всё это видел и горел.       Он горел каждый раз, когда Хаширама избегал его, каждый раз, когда он получал свирепый взгляд вместо улыбки; крик вместо смеха; взрыв чакры вместо нежного прикосновения…       Он взял всё это и обратил внутрь себя.       Каждая реплика, которую он проглатывал, каждое вздрагивание, которое он скрывал, каждая слеза, которую он хотел пролить, — каждая из них становилась топливом для пламени ненависти, поднимающегося внутри него. Прежде чем он осознал это, пламя превратилось в обжигающий ад; тот, который станет лесным пожаром, который будет бесконтрольно распространяться из своего первоначального источника, уничтожая всё на своем пути.       И Мадара больше не был единственным на его траектории.

***

      День, когда Хаширама помешал ему убить Мадару, стал последней каплей.       Когда Хаширама чуть не покончил с собой, не заботясь о том, какую боль это причинит окружающим (не заботясь о том, как это разобьет сердце Тобирамы, если он потеряет своего последнего живого брата, независимо от того, насколько напряженными стали их отношения), потому что Мадара попросил его…       Когда Мадара потребовал жизнь в обмен на жизнь своего брата; когда Хаширама посмотрел на Тобираму и заколебался, прежде чем в конечном итоге решил покончить с собой в нелепой демонстрации самопожертвования, когда он произнес бессмысленный монолог о том, что не потеряет своего последнего любимого брата…       (Он не имел этого в виду, он не мог иметь это в виду — не тогда, когда он не сделал ничего, кроме презрения к Тобираме до такой степени, что они буквально не разговаривали несколько месяцев.) …Тобирама почувствовал, как внутри него что-то оборвалось.       После того дня всё уже никогда не будет прежним.       Он никогда не будет прежним.       Когда война закончилась и начался мир; когда враги стали союзниками (и даже любовниками); по мере того, как менялись времена и сезоны, менялся и Тобирама — его сердце изменилось, скрутилось, трансформировалось под действием расплавленной силы, кипящей внутри него, пока даже он не узнал существо, восстающее из пепла его разбитой оболочки. Его негодование тлело, разгораясь всё жарче, резче, яростнее — нарастая с каждым новым днем, месяцем, годом — пока его больше нельзя было сдерживать за холодной внешностью, которую он построил вокруг себя. …Тобирама вскипел.       И это мало-помалу выливалось из него, прорываясь сквозь его спокойный фасад, как дымящиеся трещины, раскалывающие твердую землю. Это проявлялось в жестоких словах, злых намерениях, злобном нраве — вспышки насилия вырывались из-под его контроля, как искры, вылетающие из потрескивающего костра, чтобы сжечь любого в непосредственной близости.       Он плевался и шипел, пока не загорелся, чтобы направить его по медленно горящей тропе разрушения, которую он никогда бы не вообразил в своих самых смелых мечтах.       (И о, как он наслаждался этим.)

***

      Все началось достаточно просто.       Свирепые взгляды.       Рычание.       Оскорбления.       Неподдельная, необузданная злоба.       Едкий купорос, извергаемый по двойным целям в конференц–залах, коридорах, офисах, домах — везде и всюду; нацеленный с предельной точностью, чтобы попасть туда, где было бы больнее всего.       Изо дня в день.       Неделя за неделей. Месяц за месяцем.       До тех пор, пока один слишком жаркий спор не перерос в жар совершенно другого рода.       И Тобирама обнаружил, что горит по совершенно новым причинам.       Его неконтролируемый огонь был встречен и подкреплен обжигающей яростью; дикий нрав Мадары взрывался каждый раз, когда они сталкивались…       (Когда зубы соприкоснулись с кожей, ногти вонзились в плоть, а бедра закружились в бешеном танце, который заставил их обоих задыхаться и болеть самым приятным образом) …и Тобирама упивался этим.       Наслаждался этим с извращенным удовлетворением всякий раз, когда Мадара наводил на него лазерный фокус; всякий раз, когда Учиха полностью игнорировал всех вокруг, когда он смотрел на него темным взглядом желания, наполненным соблазнительным коктейлем ненависти и вожделения, который обещал восхитительно разлиться в ту минуту, когда они останутся одни. Это было опьяняющее и пьянящее осознание того, что он мог полностью завладеть вниманием Учихи всего лишь взглядом, ухмылкой или тщательно сформулированным комментарием.       Он приветствовал это с садистским ликованием каждый раз, когда Мадара отказывался от своих планов, своего клана, своего единственного друга, чтобы прижать его к ближайшей доступной плоской поверхности с безудержной энергией. Он наслаждался каждым разом, когда Мадара искал его вместо Хаширамы; каждый раз, когда Учиха рычал имя Тобирамы вместо имени человека, который любил его всю свою жизнь — человека, который всегда выбирал его из всех остальных.       Тобирама наслаждался тем днем, когда Хаширама обнаружил, что происходит; наслаждался потрясенным осознанием и смущенной болью в этом черном взгляде, которым он когда-то так дорожил. Он прихорашивался каждый раз, когда его брат с ревнивой тоской смотрел на отметины на его шее; купался в чистой печали, которая исходила от лесной чакры, которую он когда-то считал своим домом.       И он злобно улыбался каждый раз, когда позволял Хашираме поймать их; бледные ноги высоко поднимались вокруг крепкого тела, спина выгибалась дугой, а рот открывался в крике, когда имя единственной настоящей любви его дорогого брата отражалось от стен.       В такие моменты он всегда выдерживал взгляд Хаширамы — всегда смотрел в эти убитые горем глаза с ликующей злобой и глубже впивался ногтями в сильные плечи; выгибался чуть сильнее; стонал намного громче. Тобирама сосредоточился на этих черных глазах с хищным намерением и получил отвратительное удовольствие от горького предательства, которое наполнило их, когда он катался на волнах экстаза в объятиях самого дорогого человека своего брата.       И он радовался со злобным весельем, когда Мадара упрекнул высказанную Хаширамой озабоченность происходящим; когда между ними вспыхнули споры из-за обвинений Хаширамы…       (Его брат не был дураком, он точно знал, что делает Тобирама, и о, как он переживал за любовь всей своей жизни.)       …и проклятия Мадары эхом разносились по коридорам, когда он в ярости выгнал старшего брата Сенджу из своего дома, в то время как Тобирама лениво развалился в постели Учихи с самодовольной ухмылкой, украшающей его острые черты.

***

      О, Тобирама действительно наслаждался страданиями своего брата.       Он упивался слезами, которые проливал Хаширама, когда думал, что никто не смотрит…       (Но Тобирама всегда наблюдал; всегда высматривал слабые места; всегда находил новые способы причинить своему некогда любимому брату больше боли.)       …и он получал садистское удовлетворение от каждой из этих слез. Он считал каждую из них возмещением за каждый раз, когда он пролил свои собственные — за каждую обиду, каждое разочарование, каждую сокрушительную сердечную боль, которую он перенес из-за небрежного игнорирования братом его чувств, его мнения, его желаний.       (За каждый раз, когда его игнорировали, отвергали и даже выгоняли, потому что Хаширама предпочитал Мадару, врага, ему, своему собственному родственнику.)       Тобирама наблюдал за каждой безутешной слезой, каждым прерывистым рыданием, каждым выражением страдания своего брата и впитывал это с нераскаянным восторгом.       Это было чудесное, приятное возмездие.       Самый изысканный расчет.       Чистая поэтическая справедливость.       Потому что Хаширама любил Мадару…       (Искренне, глубоко, от всего сердца, всеми фибрами своего существа — таким образом, что Тобирама знал, его брат никогда больше никого не полюбит) …но Мадара выбрал Тобираму.       А Тобирама…       Хорошо.       Он обнаружил, что нет ничего более приятного, чем греховно-сладкая месть.

***

«Из самых глубоких желаний часто исходит самая смертоносная ненависть». — Сократ