By the savage river

…первый человек, которого я отчетливо помню, бросил меня, ничего не сказав.

Стал неосязаем. Испарился. Оставив после себя лишь уносящиеся всё дальше с шелестом подхватываемых прохладным ветром листьев увядающие слова: Самые ценные вещи в этом мире — те, до которых нельзя дотронуться. Тогда он особо не обдумывал, что конкретно имел в виду этот человек. Эфемерные, притягивающие людей друг к другу чувства? Или ценность приобретает любая вещь, когда ты её уже лишился? Ему было десять лет, он в принципе пропускал мимо ушей половину поступающей информации. Ведь что толкового может сказать дряхлый старик десятилетнему ребенку? Он даже не помнил контекста этих банальных слов. Лишь всегда уставший взгляд, направленный с веранды небольшой хижины на возвышающиеся горы с расположенной в равнине исхудалой деревенькой. Вот деревню он помнил хорошо. Его заставляли туда шарахаться каждый день, преодолевая пятимильное расстояние в любую погоду по взятым из воздуха нуждам. Да, почему-то у них дома постоянно заканчивались продукты, которые необходимо было закупать. Бывало и по два раза на дню, когда старик, оказывается, забывал что-то внести в список, и только он, как запряженный ишак, взбирался на гору, его отправляли вновь чапать по размытой ливнем тропе. Наверное, это было такое проявление старческого чувства юмора, граничащего с маразмом. Чего он не то что не помнил, а никогда не знал, так это — кем был тот человек? Кем тот ему приходился? Когда в его голове созрел этот вопрос, в чертах старика впервые проступила не мягкая усталость, а горечь. Тот вновь отправил его под каким-то предлогом в деревню, сказав, что ответит, когда он вернётся. Но когда он вернулся, на веранде уже никого не было. Покачивающееся кресло опустело. Мерный скрип смолк. И он остался один на один с шелестом волочащихся по крыльцу опавших листьев. С тех пор прошло девять лет. Семь из которых он провёл в скитаниях. От одного населенного пункта до другого, где можно было начать с чистого листа, хотя прошлый не успевал заполниться и наполовину. Оказалось, мир не ограничивался горными хребтами, а люди за ними попадались самые разные — вне зависимости от размеров города, везде были те, кто пригревал его под своей крышей, и те, кто закидывал камнями. Не с первого раза, но в итоге он познал-таки причины искажающего лица страха. Для людей естественно бояться тех, кто от них отличается. В тринадцать лет, он подумал, что лучше проведёт всю жизнь один, чем станет притворяться кем-то, кого не будут бояться. Тогда же, когда и услышал диктующиеся ему этим миром правила. Тогда он многое не знал, многое не помнил и, всё чаще казалось, что он определенно что-то забыл. Что-то чрезвычайно важное. Но, несмотря на это, четко для себя решил: Лучше жить в постоянной дороге, без своего места, чем в тисках того, на которое ему указывали. Однако пока он шёл вперёд, мир вокруг тоже не стоял на месте. И два года назад его, словно одичавшего щенка, подобрали на обочине. Вроде он тогда, перехватив поудобнее рюкзак, пропустил лишь мысль, что было бы неплохо рискнуть осесть — буквально сесть в остановившуюся машину. Возможно, на миг ему почудилось, что он действительно устал. Но, скорее, он просто увидел в сканирующих его серых глазах нечто, напоминающее о тех, что неотрывно смотрели на вершины гор с уютной веранды. Да, он однозначно подумал «чем черт не шутит». Всегда же можно сбежать, куда бы его ни завела дорога. Это то, что он умел лучше всего — сбегать. И переполненный этой уверенности он и закинул свой рюкзак на заднее сиденье желтой развалюхи. Вот перекантуется, наберется сил и сразу свалит при первой же попавшейся возможности. Ага. — Тэ-э-эйт!!! Убери за Добряком!! Он отрыгнул ком шерсти! И вот я здесь, — продрав глаза, обреченно уставился он на белый потолок своей комнаты. За приоткрытой дверью творился уму непостижимый балаган, свидетельствующий о том, что они всё проспали. Через окно уже проникали солнечные лучи и базарный галдеж, а под ухом раздавалось настойчивое урчание. И он, повернув голову на подушке, встретился с наглой, требующей жрать кошачьей мордой. Судя по разбросанным по полу ошмёткам бумаги, поточившей когти об его книгу. — Ноги в руки и дуй вниз! — Разнеслось по этажу. — Пора открываться! Взгляд зацепился за болтающийся маятником на заднем плане обрывок провода от будильника. — На котлеты пущу, — зыркнул он на представляющую собой не что иное, как отрыгнутый ком шерсти, кошатину, и та, сощурившись в ответ, угрожающе вытянула шею. — Утреч!.. — запнулся слишком счастливый для понедельника работник месяца, завидев его спустившуюся по лестнице и усердно регенерирующую после схватки физиономию. — Лучше не спрашивать, да? — зажав неумолимо растягивающиеся в стороны губы, для пущего эффекта нелепо пошевелил ушами тот. — Если не хочешь отправиться в мясорубку за одной рыжей гнидой, — небрежно завязал Тэйт отросшие ниже плеч волосы, направившись к бару. И только он присел, зевнув так, что едва не порвал рот, дверь подсобки открылась, и ему в лицо едва не прилетело мокрой тряпкой, шлёпнувшейся на стойку. — Нечего тут мух ловить! — Старая грымза, закрыв дверь ногой, притащила за бар коробку с неизведанным барахлом и, сдув лезущие в глаза короткие пряди, уставила руки в боки по другую сторону. — Убрал за Добряком? — Ты про мерзкого кошака, задавшегося целью испоганить мне каждый божий день? — Грымза нахмурила светлые брови. — Убрал. Хотя ты могла это сделать щелчком пальцев, — вымученно улыбнулся Тэйт, — так, к слову. — А ты мне тогда на что? — Довольно хмыкнула та, поведя плечом и переключившись на полировавшего столы Стивенса. — Кит, ты законч… — Кит! Не напомнишь, в каком году в Америке отменили рабство? — Крутанулся он на стуле, опёршись локтями на стойку. — Эм… — очевидно, надоело жить Стивенсу, на миг задумавшемуся над ответом и подпрыгнувшему от звона колокольчика. Тэйт не подпрыгнул, но неосознанно подсобрался. — В тысяча восемьсот шестьдесят пятом, — пробубнил вошедший с неизменной постной миной. — Чего разорались?.. аж за квартал… — продолжив ворчать себе под нос, проплёлся повар на кухню. — Ни минуты покоя… И они втроём, храня молчание, проводили нелюдимого коротышку, пока тот не скрылся за дверью. Тэйт очнулся последним и, наткнувшись на снисходительный взгляд Кита, снял какое бы у него там ни было выражение. — Слышала? — Чуть запрокинув голову и увернувшись от подзатыльника. — Больше века назад. — Это касается людей. Всё, — засуетилась хозяйка, — быстрее выстави меню и переверни табличку! И так припозднились… — Интересно благодаря кому? — …сегодня помогаешь Риверу. В кухне раздался красноречивый дребезг рухнувшей на пол кастрюли. — Как скажете, мэм, — сполз он со стула, украдкой переглянувшись с приготовившим поднос в качестве щита Китом и поспешив к выходу, пока до той не дошло. — Какая я тебе «мэм»?! — Дошло. — Мне двадцать девять!! — Так ну а я о чём, Харли? — подхватив доску, навалился Тэйт на дверь. — Твои дни сочтены! И вывалился на оживлённую улицу до того, как в стекло точным молниеносным броском прилетела мокрая тряпка. Вашему вниманию: Стандартное начало рабочего дня в молодом, но многострадальном кафе-баре «Альбинос». Как можно судить по приходящему и уходящему, когда ему вздумается, повару — не самое популярное местечко в квартале от чайнатауна. И не только потому, что незрим для немагов. А ещё это — не бар, это какая-то засасывающая человеческие души обитель лузеров! Стоит один раз переступить порог, поддавшись предложению «поработать недельку», и вот ты уже живёшь с подобравшей тебя на обочине престарелой кикиморой и потасканным жизнью изрыгателем комков шерсти. Кстати никто не мог сойтись в версии, откуда у них этот кот вообще взялся. Если же отбросить шутки в сторону, то картина не сильно-то меняется. Тэйт действительно не собирался здесь оставаться, чувствовать себя как дома и занимать дольше положенного выделенную ему комнатушку над баром, в которой был такой непроходимый бардак, что первые полгода он даже цвет пола не знал. Не собирался, но почему-то остался. До того как его столкнуло на пути с этой волчицей, если люди и принимали его к себе, то непременно до щелчка телефона, на том проводе которого не спешили поднимать трубку работники службы опеки. Об отделениях, куда отправляли весточку волшебники, и говорить нечего. Но когда он в первый вечер отведенной «недельки» ужинал с Харли, она спросила его: — И откуда ты? Тэйт сухо ответил: — Имеет значение? А она, кинув на него оценивающий, на миг остекленевший, взгляд, пожала плечом. — Да в принципе не особо, — и отложив приборы, подняла банку пива. — На хер прошлое! Так «неделька» переросла в «месяцок» и по нарастающей. Собственно, её откликнувшийся в его сердце тост был негласным вторым названием бара. У работающих в нём не было прошлого. Не было даже фамилии. Ну, кроме Стивенса — прилипшего к нему, как банный лист, с первого дня в вечерней школе. В двух словах: иногда раздражает лезущим из всех щелей оптимизмом, но в основном безобидный. И для того, чтобы всё понять об этом дуралее, достаточно всего лишь вернуться в тот день, когда отлынивающий от своей работы и пышущий перегаром препод выдал им некий тест для самоидентификации. Тэйт тогда сидел, бездумно пялясь на первый вопрос. «Кто я?». Для ответа «в развёрнутой форме» предлагались жалкие две строчки, и он просто втыкал в них, не понимая, что вообще забыл в этой прогнившей школе. Втыкал в две пустые строчки и игнорировал шорох стачивающихся грифелей других самоидентифицирующихся. А также постукивание в плечо карандашом. Постукивание не сработало, поэтому сидящий за ним недоделанный змееуст перешёл на парселтанг. — Псс… чувак, псс… пссс! — Ну чего? — слегка повёл он головой. — Ты что на первое ответил? — И он, забив на уже откровенно сопящего дозорного, развернулся всем корпусом, чтобы выразить взглядом всё, что думает. Через две недели Кит попал в ту же ловушку, согласившись на подработку, и за год дорос до магистра подноса и приветливой улыбки в сочетании с отскакивающим от зубов «чего желаете?». У Тэйта же при этой фразе до сих пор рожа трескалась, так что Харли благоразумно держала его подальше от посетителей. Подальше от посетителей и за своего личного домового эльфа, поручая ему всю грязную работу, начиная с мытья посуды и заканчивая закупом продуктов. Что-то Тэйту всё это напоминало… но, возможно, как раз из-за этого наваждения в её серых глазах, порой стекленеющих, если она думала, что никто на неё не смотрит, он так к ней и прикипел. За исключением единственного раза в первый их вечер, она больше никогда не спрашивала о его прошлом. Об отметинах, глазах и многом другом. Приняв за точку отсчета того парня, что бесцельно шёл по обочине. Тэйт лишь отплатил ей той же монетой. Не спрашивая о британском акценте, об одолевающей Харли тоске, если находил её уснувшей на барной стойке после закрытия, и взгляде, которым она иногда на него посматривала. — Ты так похож на него… — однажды сонно произнесла она, когда Тэйт перетаскивал её лёгкое тело наверх. Он даже не удивился, только выдохнув «да-да». Кто бы ни всплывал в памяти Харли при взгляде на него, тот парень явно мёртв. Но если она решила, что для неё лучше жить с ходящим напоминанием под одной крышей — значит, так тому и быть. Отказывайся от прошлого, не отказывайся, сколько угодно переворачивай страницы — в их случае обратная сторона всегда будет просвечиваться сквозь чистый лист. А лично в его случае — эти чернила буквально опоясывали шею, запястья и щиколотки. Однако скрывать их от непрошеных глаз давалось гораздо легче. Плотной, закрывающей девяносто пять процентов тела одеждой. Обременяющие вопросы возникали лишь в жаркое время года, когда очередной добрый самаритянин волновался за его теплообмен, интересуясь: не жарко ли ему, блядь, в шарфе посреди августа?! На каком человеческом органе «зависают» все добрые самаритянине по мнению Тэйта — догадаться несложно. Эти чернила… татуировки — они были с ним, сколько он себя помнил. По две параллельных полосы шириной в дюйм. И если на руках и ногах он их видел только в душе, как правило, перевязывая запястья бинтами и пожизненно отказавшись от шорт, то те, что на горле, неизбежно приходилось лицезреть несколько раз в день. И да, они были похожи на грёбаный ошейник. А проблема была в том, что помнил он себя примерно с десяти лет. Откуда у него татуировки, не убирающиеся даже иллюзорными чарами? Родители? Фамилия? Если б не эти отметины, он, наверное, мог бы сказать, что его и не существовало вовсе. До того первого ясного воспоминания, когда он вышел на крыльцо, где сидел сутками гипнотизирующий горный пейзаж старик. Первая же партия правильных вопросов подвезлась с явным опозданием. Когда он осознал, что отличается от других. Когда всё, что он знал о себе, оказалось не нормой. Когда ответить на них было уже некому… В итоге Харли, может, и питала интерес, но соблюдала указанный мелким шрифтом пункт соседского соглашения. Кит поначалу не знал уже, куда девать свой интерес, но в итоге сдался. Зато вступившему последним в их разношёрстный клуб Неугодных до Тэйта не было никакого интереса. Собственно, иногда из-за поведения Ривера он до сих пор сомневался в своём существовании. А заодно сомневался, не было ли у того в семейном древе угрюмых, ненавидящих всё живое гоблинов. Ну, или на самый крайний случай одних предков с местным представителем кошачьих. Косвенное доказательство: полгода назад именно эта рыжая половая тряпка, всё отказывающаяся уходить в мир иной, чтобы Тэйту не жилось лучше, и привела к ним на порог своего дальнего родственника. Прямое доказательство: Ривер — единственный, к кому Добряк проникся уважением. В ту ночь они с Харли и Китом, вознаградив сами себя за завершённую инвентаризацию, наслаждались привилегиями работы в баре. Рюмки стукались друг о друга, о барную стойку и грозили уже разбиться о кое-чьи лбы, если бы их спор о смене интерьера не прервал звон колокольчика, впустивший в помещение порыв ветра, мрак и рассекающуюся молниями ауру. На мгновение все трое приняли нежданного гостя за преданного своей работе инспектора, нагрянувшего с внеплановой проверкой. Разумеется, пока не распознали запах. Но объявить «мы уже закрыты» всё равно никто не осмелился. Белая кожа, черная падающая на лоб челка, убийственный взгляд. Второй, вопреки очевидным доводам, мыслью Тэйта было, что это его час пришёл. Черное пальто есть, только косы не хватало. Стоящий на проходе пацан, метр с кепкой, прошёлся по каждому внимательным взглядом, выглядывающий из замотанного до середины лица и явно дорогого шарфа острый нос поморщился, а затем тот слегка повернулся к улице и потыкал пальцем куда-то вниз. — Тут дохлый кот. — Пусть лежит! — Единогласно. Однако голос же «пацана» прозвучал неожиданно низко, а «пацану», как выяснилось немного позже, было за тридцатку. И с появления этого «мужика», выглядевшего младше его, вещей, в которых Тэйт начал сомневаться, нехило так преумножилось. Например, вот в такие моменты, когда ему выпадала возможность следить за тем во время готовки. За виртуозными движениями ножа в тонких пальцах, невероятно быстро измельчающего всё, что под него попадалось. За жесткой, выправленной осанкой. За одновременно жилистой и изящной шеей. За угадывающимися под неизменной белой рубашкой точеными мышцами. За всегда расправленными широкими плечами, удивительно узкими бедрами. За покрывающими оголённые аккуратно закатанными рукавами предплечья венами. Несмотря на компактные габариты, в Ривере таилось предостаточно силы, и, откровенно говоря, не хотел бы Тэйт оказаться вместо пучка зелени на лихорадочно сотрясающейся дощечке. Однако наблюдая за отвёрнутым, перманентно невозмутимым и идеально гладким профилем, он всё чаще подмечал за собой, что ему хотелось бы оказаться в некоем другом положении. М-да… встречайте, конечная. Тем не менее, единственным дозволенным ему положением было: сидеть в уголочке на табурете и с дебильной сеточкой на голове, от которой всё невыносимо чесалось! Ривер с ним даже не разговаривал. Словно, помимо своих кулинарных шедевров, того вообще ничего не волновало! — Эй, дылда, — повёл тот бровью в его сторону, — повнимательней там, — и острый взгляд сверкнул через прямую чёлку на его застывшие пальцы. Тэйт потупил вниз. На только что соскочивший ножик для чистки картофеля. — Ты срезал лишнюю треть дюйма. — О нет, — раздраженно скинул он липкую кожуру в ведро с очистками, — теперь кто-то уйдет голодным на целую треть дюйма картошки. Какая жалость, — отправив натянутую улыбку в спину. И кто тут вообще дылда?! В нём стандартные шесть футов! Хотя для коротышек, наверное, так выглядит любой человек нормального роста. Как стук ножа резко оборвался, и Ривер, будто проглотив стальной прут, развернулся всем телом. Будто прочитав мысли. — Чего разбушевался? — Подпер тот металлическую столешницу поясницей. Скрестив ноги, отчего ткань брюк натянулась на бёдрах. — Какие-то претензии? — Монотонным тоном. Но только Тэйт, обежав глазами сияющую кристальной чистотой кухню, куда запрещено ступать ноге человека, и вернувшись к своему санному углу с двумя смердящими вёдрами, открыл рот, его чуть не прихлопнуло дверью. — Ривер!! — Ворвался переполошенный Стивенс и, похоже, вляпавшись в повисшее напряжение, застыл. — Эм, мне нужно… — Ривер кивком отправил тому по воздуху готовый салат. — Да, это мне и нужно, — прокрутился Кит на пятках, встретив его показавшийся из-за протяжно скрипящей двери видок в великолепном головном уборе. И, не удержав разъезжающиеся уголки губ, сдулся ветром. — Можно мне уже снять эту сетку? — Почесав лоб перемотанным запястьем, наконец выбрал он претензию, стоило остаться наедине. — Нет. — Без промедлений. — Это санитарная норма. — Но не для тебя, да? — У меня хорошая генетика. — Тэйт вскинул брови, мол, а у меня нет? — А у тебя, очевидно, линька. И так весь бар своими патлами засыпал… — пробурчав, двинулся тот к духовке. У него аж в глазах потемнело от бешенства. Жаль, отыгрываться на бездушном клубне было бесполезно. Только если проявить изобретательность и вырезать кое-чей портрет, а потом поджарить в духовке так, чтоб и уголька не осталось. Треть дюйма, мать его… лучше б они и не пытались разговаривать. Выдохнув и постаравшись поймать дзен, Тэйт подцепил остриём кожуру и призвал всю мощь терпения, чтобы абстрагироваться от зуда, вызываемого «санитарной нормой» и расхаживающим перед ним силуэтом. К сожалению, его терпению никогда нельзя было позавидовать… — Можно было и искуснее, — хмыкнул Ривер, сверху вниз окинув ледяным взглядом плоды работы. — Я недостаточно «искусно» чищу, — блядскую, — картошку?? — Сцепил он на себе тот же взгляд. Ни с того ни с сего решивший задержаться дольше обычного и методично просачивающийся сквозь его радужку в саму глубь. Словно его сетчатку хладнокровно вспарывали лезвием ножа. И пока Ривер что-то в нём выискивал, он предательски разглядывал только голубые вкрапления в бесстрастных серых глазах. — Ты вообще ничего не делаешь искусно, Тэйт, — повёл тот плечом и отвернулся, — раз уж на то пошло… — Уволюсь нахрен! — Обрушил он рюмку на стойку, разбудив спящего на углу кота и вдобавок запульнув в того тёмно-изумрудным шарфом. Кит, пыхтя с торчащим кончиком языка над бокалом, согласно промычал. — Нет, погодите, с чего бы это я увольнялся? — Подхватив вторую рюмку из выставленного ряда. — Пусть сам уволится, если я так ему не нравлюсь! — И обратился к потолку, слыша, как та вылезла из ванной. — Харли?!! — Кит, вычту из зарплаты за каждый коктейль!! — Проигнорировав его, донеслось со второго этажа. — Окей, босс!! — Отсалютовал Стивенс и, закинув в розовое извращение коктейльный зонтик, опёрся на барную стойку, умилительно покачав головой. — Ой, заткнись, — опрокинул он ещё одну порцию огневиски. — Не думай, будто знаешь, о чем я думаю. — Да у тебя всё на лице написано. И ты ему не «не нравишься». — А?.. непроизвольно приосанился Тэйт. — То есть… — втягивая через трубочку своё наверняка чересчур приторное детище, покрутил Кит кистью, мол, минутку. — В смысле Риверу в принципе никто и ничего не нравится… кроме всего, являющегося потенциальным холодным оружием, конечно, — немного нервно усмехнувшись, — пора б уже привыкнуть. — Не хочу я к нему привыкать, — выдохнул он, упав лбом на прохладную столешницу и спрятавшись за ширмой из тёмно-каштановых волос. Надо бы вырвать их и раскидать по всей кухне. Стивенс чокнулся пузатым бокалом об его макушку. — А чего ты вообще хочешь от Ривера? — Во сто крат чувствительней прилетел в голову вопрос кикиморы, спустившейся в домашнем комплекте и даже не удосужившейся зубную щётку изо рта вытащить. — Мы не можем читать твои мысли, — пристроилась Харли под бок к Стивенсу, — так просвяти же. Те идентично вылупились на него с пытливыми взглядами и с другой стороны стойки, как вылитые присяжные. Тэйт из последних надежд сыскать оплот поддержки в коллективе зыркнул на Добряка, и тот, сварливо прошипев, развернулся к нему костлявым задом. Чего он хочет? Может, уважения?.. — Похоже, он сам не знает, — прочревовещал Стивенс, словно его здесь нет. — Ага, — не прекращая начищать зубы, кивнула Харли, и буднично сменила тему, повернувшись к Киту. Словно его всё ещё здесь не было. Наверное, так и было… потому что голоса отошли на второй план к тихо играющей ненавязчивой музыке. То ли из-за огневиски, то ли из-за непрозвучавшего вслух ответа. — Остаёшься сегодня?.. — Если можно… бабушка до сих пор меня побаивается в преддверии полнолуния… — Карга полоумная!.. ты знаешь, что всегда можешь сюда переехать… — Серьёзно, Харли? — Не до конца вернулся он в реальность, усмехнувшись и уставившись на янтарную жидкость. — Если мы с тобой никому не нужные изгои, это ещё не значит, что всем вокруг надо обязательно становиться такими же… — закончил Тэйт в замогильную тишину и, подняв взгляд, наткнулся на горящие желтые глаза. Блядь. — Всё сказал? — Глухо отчеканила она. Ну кто его за язык тянул? — Да, — зачесав назад «патлы». — Извини. — Ничего, — прозвучало, естественно, не как «ничего», и Харли, потушив взгляд, обернулась к притихшему Стивенсу. — Кит, я, как почетный изгой, искренне рада, что у тебя остался один живой родственник, принимающий тебя таким, какой ты есть, три недели в месяц, — с деланной интонацией, — и напомни, пожалуйста, одному оскотинившемуся изгою, что в пятницу бар останется на вас двоих. Мы с Ривером будем в Конгрессе. Спокойной ночи!!! — Нарочно громко утопала та наверх с присоединившимся к демонстрации котом на хвосте. И Кит, создав заглушающий барьер и проведя ладонью по своему русому ёжику, вонзил в него осуждающий прицел. — «Извини»? Никогда не слышал про выражение «вкладывать душу»? — Давай скажи ещё, что я извиняюсь не искусно... — Что? — не уловил тот суть. — Ничего, — отмахнулся он, взглянув на виски, и поморщился. — Вложу душу, когда остынет... — принявшись разматывать бинты, пропитавшиеся вонью картофельных очистков, которая раздражала сейчас похлеще чернильных кандалов, — …а зачем им в Конгресс то? — Просто, чтобы заполнить паузу. Как вдруг Стивенс подавился, сфонтанировав на него разбавленным всем, что нашлось в баре, эльфийским вином. — Едрёна, Тэйт, ну ты с какой планеты?! Хороший вопрос. Актуальный. А главное намного актуальнее, чем: «какого черта кот прижился с четырьмя оборотнями?». Пусть Харли, Кита и Ривера не связывали отношения, как членов стаи, они всё равно чувствовали друг друга и могли взаимодействовать без слов, хотя бы считывая поверхностный слой настроения, мыслей. Тэйт же не вписывался в их компанию по более весомому числу характеристик, чем рыжий кошак при смерти. Это как в той загадке, где вас просят посмотреть на ряд предметов и исключить лишнее. Оборотень-одиночка, не превращающийся в волка и не способный колдовать. Ни с палочкой, ни без. Несмотря на соответствующую физическую силу, обострённые органы чувств и переполняющую его магию, не находящую выхода. Словно она была запечатана. Он думал, её в принципе в нём нет, пока Харли уверенно не заявила обратное, чуя исходящую от него энергию. Он думал, что алый цвет глаз присущ всем оборотням. Ведь тот же цвет был у того старика. Но опять же, как оказалось, естественное положение вещей было немного другим. Тэйт был другим. И, по всей видимости, точно не с этой планеты. И сколько бы он себя ни убеждал, что ему нет дела до всего, случившегося с ним в представляющуюся кромешной тьмой первую декаду жизни — ему было дело. Что с ним произошло? Очевидно, одна жирная подсказка содержалась в окольцовывающих его конечности и шею украшениях. А вторая — порождающая ещё больше вопросов без ответов — в словно приглядывающим за ним существе. Появляющимся то меж деревьев по дороге в деревню, то с другой стороны обочины, то на другом берегу реки, то на крыше здания напротив под освещающей Нью-Йорк полной луной. Однако о нём Тэйт никому не рассказывал. О преследующем его, сколько он себя помнил, белом волке с алыми глазами.