By the savage river

Захваченный в раскаленное кольцо Манхэттен. Охваченный пламенем. Плачем. Криками.

Ну и что, оно того стоило?!

Заливающая лицо кровь. Его кровь.

Дети, женщины!

Кровь его командира. Стекающая с клинка.

Тысячи людей!!

И покачивающаяся тень на дымящейся крыше Конгресса. Приземлившись на которую он сразу же выбросил клинок в ревущий внизу пожар. Выбросил, чтобы не пустить в ход.

И хер ли ты добился, блядь?!!

Шаг за шагом к остановившемуся силуэту. Остановившемуся на своём испепеленном дотла пути. Остановившемуся к нему спиной.

На меня смотри!!

Всего один поворот навстречу. Одно дуновение, перекинувшее белоснежные волосы. Один взгляд во вновь позеленевшие глаза. Одно мгновение. Всего один последний шаг…

Тэйт!!!

…на крыльцо.

И пальцы снова погнули железную ручку двери.

Пришлось сделать вдох, сглотнуть застрявший в горле оклик, мотнуть головой и сморгнуть обман зрения. Ведь в пазухах не было запёкшейся сажи — только горная свежесть ветерка. Ведь он не слышал ни плача на мили вокруг, ни криков — только кристальное журчание и сочный шелест. Ведь небо не заполонял чёрный дым — только перистые ленивые облака. Но всё равно при виде этого силуэта, стоящего к нему спиной, Риверу приходилось гнать от себя въевшиеся в органы чувств воспоминания. Каждый раз. Всё равно дверная ручка была уже зигзагообразной формы от спазмов в предавшей его ладони, которая не сжимала рукоять уже не один год. Всё верно. Всё равно. Всё в прошлом… Пальцы разжались, до слуха донесся томительный вдох, и он, закатив глаза, закинул полотенце на плечо. — Ау, каланча! Мне тебя полотенцем в дом гнать?! Теперь до слуха донёсся слетевший с растянувшихся губ смешок. И прохлаждающийся созерцатель красот местной глуши наконец обернулся. Так, что он сощурился от ослепительных бликов, играющих на пенящейся поверхности горного потока, и светящейся широкой улыбки. — Я хоть в день рождения дождусь от тебя ласкового слова?! — Ещё чего, — фыркнул Ривер, — марш внутрь!.. — и сам прошёл в дом к сверкающей горе овощей, сваленных на столешнице. В дом, притаившийся на берегу спускающейся с гор реки. Именно дом, а не полуразваленная хибара, каковой он раньше являлся. Дом, вычищенный, обжитый, обставленный лишь вещами первой необходимости. Дом для двоих, которым нет места в мире, оставленном за милями лесов и гор. Дом как прибежище. — Говорил же не выходить наружу, — выдохнул он после хлопка двери за спиной. Вернее, повторил. Тысячу раз уже повторял. Просил. Просил не убегать, стоило ему отвлечься, чтобы потом не приходилось со спотыкающимся сердцем обыскивать окрестности. Просил не уходить до того, как он проснётся, чтобы не подрываться с сорванным дыханием на полупустой остывшей постели. Просил быть осмотрительнее. Просил не пропасть в прошлом. Так о многом просил…

…я не твоя страховка на «чрезвычайный» случай!.. не спаситель, не ангел-хранитель, не сраная крёстная фея, которая всегда готова примчаться и избавить тебя от мучений!.. я тоже живой человек!

Шинкующий зелень нож дрогнул в такт скрипнувшей позади половице. — Да не переживай ты так, — легла на запястье горячая ладонь, контрастирующая с его белой как снег кожей, — я же всего на пять минут подышать вышел. Никто сюда не сунется, Ривер, — обвило шейные позвонки колючим шёпотом. — Не подкрадывайся, когда у меня в руках нож, — постарался он выдержать ровный тон. Совсем чуток повернув голову и вскинутой бровью велев отстраниться. Если кое-кто всё-таки рассчитывает сегодня на праздничный ужин, ради которого он полдня выбирал в ближайшем городе лучшие продукты, застывая перед каждым прилавком, а вернувшись, опять застал пустой дом, потому что кое-кто вышел «всего на пять минут». Опять заставив его перепугаться до смерти.

…с какой стати ты теперь решил сбежать?.. когда рядом твои самые близкие люди, желающие тебе грёбаного добра!.. ты можешь хоть кому-то довериться?!

День за днём, стоило лишь потерять его из виду, вопреки всему здравому смыслу, Ривер боялся, что он опять сбежал. Сколько бы он ни заверял в обратном. Сколько бы здравого смысла ни умещалось в простую логику, что их обоих не должно быть здесь. В их укромном прибежище на берегу реки. Не после всего, что произошло в тот день, обагривший небо. Когда он держал снаряжение в последний раз. Но сколько бы ни прошло времени, кошмары не отступали. Подстерегая его не только ночью и даже не под веками. Стоило взглянуть в окно, и тихий берег казался столь похожим на тот, где он тренировал Тэйта. Где пытался научить его контролировать свои силы. Что, очевидно, было впустую.

…я попробую сделать всё, чтоб при следующей встрече с Амароком ты не зачистил половину Манхэттена.

Стоило задеть своё отражение в лезвии кухонного ножа, и даже помидорный сок представлялся густой, аж чёрной, кровью. Так и не выветрившейся из лёгких. Казалось, так и не расправившихся с того дня, когда возможности сделать вздох просто не было. Только один раз. В единственное преломившее память мгновение. Стоило Тэйту обернуться. Всего лишь мгновение, обернувшее разверзнутый вокруг ад знакомым до боли обрывом…

…чем ты тогда будешь отличаться от него?!

Ничем. Поэтому ты забудешь всё, о чём мы говорили. И вспомнишь, только когда мы увидимся в следующий раз. Как только посмотришь мне в глаза…

Столько попутно уничтоженных жизней. Невинных. Столько изуродованных душ, сгоревших в гневе одного оставленного ребёнка. Мальчика, который всего лишь мечтал перелететь забор.

…самые ценные вещи в этом мире – те, до которых нельзя дотронуться. Кроме этой фразы, мне ничего не осталось от старика. Я не помнил даже, о чем шла речь, а теперь… здесь, после приюта, не было ни одной моей вещи. И долгое время я напрочь отказывался называть своё имя. Эта была единственная вещь, которую я не забыл. Моя личная вещь. Но даже забыв почему, я боялся, что если назову его, то его тут же отнимут. Однажды он дал мне затупленный нож и попросил нацарапать имя на крыльце, обещав не подсматривать. Потом предложил потрогать, зачеркнуть, вырезать или даже сжечь крыльцо нахрен… суть в том, кто бы что ни делал с этой балкой, что бы с ней ни произошло, моё имя останется со мной. Потому что до него нельзя дотронуться. Моё имя – это то, кто я есть, и никто не сможет этого отнять. Я забыл обо всём, но всегда оставался тем, кто я есть, Ривер… и в любом случае, не убей ты Айка – я ушёл бы отсюда, чтоб узнать мир за хребтами. Снова. Снова?..

Я видел не своего волка. Он замурован во мне благодаря татуировкам. Спустя одиннадцать лет его уже даже не слышно. Понятия не имею, какого он окраса… мои видения были лишь клятвой, обязательством вернуться. Вспомнить. Они обретали облик альбиноса, потому что именно такого волка нам показывали на проекторе. Когда я выходил из себя, мне казалось, будто я видел себя со стороны… грубо говоря, я и видел. Уже видел себя. В одну из пыток меня погружали в кромешный мрак, такой, что не ощущаешь своего существования и времени, но получилось наоборот. То место было неподвластно времени… я мог проследить всю свою жизнь, которая меня только ждёт. Видел себя, вас всех, наш бар, бойню у Конгресса, в Бостоне… и всё, что сделаю дальше. Я видел это со стороны, но забывал, как только просыпался под Домом. Я не хотел верить… помнить. Но даже ребёнком я смотрел, как ты топишь меня в реке, и думал лишь, что неплохо было бы – закончься всё в тот момент. Если бы ты убил меня прямо там. И что ты собрался делать дальше?..

Расправиться со всеми, кто присвоил себе мир, невзирая на последствия. Со всеми ответственными за его развращение. Вскрыть лица таких же палачей, прячущихся за масками жертв. Разве в этом совсем нет смысла? Стереть с лица земли всех, кто способен посягнуть на чужую жизнь, даже в борьбе за свою. Но разве желающий высвободиться из-под правящего гнёта, беря в руки оружие, не становится такой же нелюдью, лишающейся права на жизнь? И ему ли, Риверу, об этом судить? Если да, то он забыл вынести приговор и себе. Пачку приговоров. По одному на каждую отнятую жизнь, заточившую его клинок. Последний раз проткнувший плоть, что была вроде как пустой оболочкой. Что ни на йоту не облегчила задачу пронзить её. Когда вокруг обрушивались, складывались словно картонные, небоскрёбы. Когда проще было сражаться вслепую, закрыв глаза — лишь бы не видеть своё отражение в обезличенной синеве. Когда «наконец» достигшее широкой грудной клетки остриё клинка, вошло в неё на всю длину, а каменные черты лица расслабились. Когда подкосившиеся колени ударились о накренённый парапет дымящегося, как и весь остров, здания. Когда пустой взгляд обрёл всего на миг что-то человечное. Всего на один облегченный миг, раскрывший губы, выдохнувшие слово, транслируемое лишь готовым наконец остановиться сердцем: «спасибо». Голосом, который он оплакал слишком давно.

Отлично справляешься, Ривер.

Всё что он делал в тот день — это не справлялся. Он никого не мог защитить. Он не знал, где находились его люди. Живы ли они. Он мог только догадываться, что Кензи возьмёт на себя основную задачу уводить гражданских подальше от очага разрушения. И мог только так же безжалостно расправляться с любым препятствием на пути к этому очагу, испускающему одну за другой взрывные волны. Но даже одолев последнее из них. Даже видя перемолотый в пепел дом для тысяч людей с крыши Конгресса, он выбросил оружие. Приближаясь шаг за шагом к выдохшемуся парню…

Хер ли ты добился, блядь?!!

…даже тогда он не справился.

Со своим обещанием. Даже тогда он не пропустил мысли об убийстве. Мальчика, которого не смог сберечь. И срать ему было на какие-либо животные связи, здравый смысл и свой долг. Он думал лишь о том, что надо было сделать ещё в то последнее утро под техасским солнцем. Прижать к себе изо всех сил и спрятать его прочь ото всех. Туда, где мир до него не доберётся. Где они будут только вдвоём. И будь что будет… потому что уже тогда с них обоих было достаточно.

…помнишь слова Кензи? Гражданам недостаточно подвигов одной заморской стаи, чтобы принять нас. Им нужен злодей позначительней. Эта секта распространит моё имя во все уголки континента, и когда она разрастётся, когда выполнит свою задачу, я позабочусь и о ней. О каждой твари, взявшей в руки власть над другими… в том числе и об Амароке. Теперь я знаю, как справиться с ним. Только продержись как можно дольше. Я успею. Обещаю. Тэйт, ты… рехнулся? Решив, что я тебе это позволю?? И следуя из твоей же рехнувшейся логики, чем ты тогда будешь отличаться от него?!

Даже вспомнив весь их разговор, он не пожалел о том, что выбросил клинок. Ни при каких условиях я не хочу и никогда не хотел быть твоим палачом. Никогда… — …ась? — Выпучился на него рассевшийся на столешнице вор помидоров. Ривер, поняв, что обронил вслух, взял себя в руки, а затем, взяв что первое под руку попало, шлёпнул свернутой газетой по обрамленному выбившимися из низкого хвоста прядями лбу. — Что ещё за «ась»? Тебе, блядь, сколько, семь? — да, чем дальше, тем он больше напоминал себе сварливого старика, — и можно уже поаккуратнее?.. — заметив заляпавший белую футболку сок. Капнувший с подбородка и оставивший красное пятно на груди. Пришлось проморгаться. Встряхнуть головой. Сдуть попавшую в защипавшие глаза чёлку. — …это всего лишь сок, Ривер. — Знаю, — провернул он в руке нож, зажмурившись на своё отражение. Без стука лезвия о дощечку, здесь было слишком тихо. — Раз не собираешься помогать с готовкой, накрой на стол. — На двоих? — скользнул тот с деревянной столешницы за спину. Ривер кивнул. — А если Кензи заглянет? — Она и заглянет, поэтому и на двоих. — Но, может, уже… — Нет!!! — Резко крутанулся он. И две тарелки разбились оземь. Выпав из рук Тэйта. А он шатко опёрся на столешницу, сжав переносицу через саднящее жжение в ладони. Не вынося этого беспомощного выражения. Пытаясь сдержать рокочущую в груди червоточину. — «Может уже» что?.. может, уже прошло достаточно лет, чтобы сесть за стол и поностальгировать о временах, где ты испепелил Конгресс вместе с радиусом в десяток миль? Может, уже помянем тысячи истребленных людей, попавших под твою «зачистку»? Может, уже истёк срок твоего преступления? Может, уже поведаем ей как замечательно мы с тобой тут устроились и что ты не сдох?! Может, уже хватит скрываться и позволим ей тебя казнить?! Что «может уже», Тэйт?!! — Окончательно взревел он, отбив ладонь о деревянную поверхность так, что на ней подпрыгнуло всё барахло. Однако Тэйт даже не вздрогнул. Лишь опустив взгляд на разбитые вдребезги тарелки. — Прости, я… — вновь подняв затравленный взгляд. И только потому, что и сказать-то толком и в оправдание нечего, сократил расстояние, — …прости меня. — Обхватило его разъедающее тепло мёртвым объятием. Таким крепким, что весь рокот сошёл на нет. И противящаяся, сжатая в кулак ладонь всё же поддалась, улёгшись меж медленно вздымающихся лопаток. — …пожалуйста, Ривер. Он всё равно зажмурился. Вопреки всему здравому смыслу, желая продлить момент и никогда не отпускать его. Выцеживая из него всю близость, саму возможность прочувствовать всю оплетающую боль непомерно осязаемого прикосновения. И с таким трудом прервал его, стоило заслышать снаружи аппарационный хлопок. — Скорее, — кротко подмахнул он подбородком за плечо. Строго сведя брови на снедающее сожаление в зелёных глазах. — Давай, тебя не должны видеть. И Тэйт, прерывисто кивнув, отчего дрогнули длинные ресницы, бесшумно прошёл вдоль столешницы к спальне. Оглянувшись перед дверью. Но Ривер, слыша на периферии приближающийся торопливый топот, лишь мотнул головой. Тебя вообще не должно быть здесь… — потупил он на крошки раздробленной посуды под ногами.

На глубокий порез с внутренней стороны правой ладони.

— Ёшкин кот, Рив, ты в порядке?! — прижали влажное полотенце к пульсирующей ране. И он уставился на уже сбросившую у входа набитые едой бумажные пакеты Кензи. Опустившуюся уже к нему на корточки. Прислушался к гробовой тишине в спальне. Выдохнул. — В данный момент ускоренно регенерирую, — напомнив об излишке её волнения за маленькую царапинку. — Порядок, — перехватил он полотенце, сам обмотав им порез, — просто тарелки упали, — и пожав плечом: — привет. — Привет, — углубились вокруг карих глаз искренние лучики. Сколько же должно было пройти времени, чтобы она научилась скрывать эмоции. Теперь её волосы не тускнели при нём, поддерживая стандартный каштановый оттенок. И если бы не обострённая эмпатия, он вполне бы мог сказать, что она безоговорочно рада этим визитам. Вовсе не схожим с посещением смертельно больного в назначенные часы. Сколько бы он ни просил навещать его налегке, ведь он вполне дееспособен обеспечить себя пропитанием, она всё равно приносила недельный запас продуктов. Сколько бы он ни просил навещать его пореже, не желая больше обременять её жизнь, она всё равно находила на него время слишком часто для человека её занятости. Сколько бы он ни повторял «порядок», она не верила, но спускала ему эту блажь, заваливая её обобщёнными новостями восстановленного внешнего мира, а стол горячей китайской едой. Будто эта традиция до сих пор имеет какой-то сакральный смысл, а не встаёт поперёк горла. Будто обобщённый формат новостей однажды возымеет должный эффект и пробудит в нём интерес к подробностям, хотя они и так ему были известны больше необходимого из желтых газет, так и продолживших штамповать их имена на первые полосы. Только теперь сияющие и очищенные до блеска. Будто каждая хорошая новость должна была служить ответом: да. Оно того стоило. — Харли снова просила передать… — Сгореть в аду? — Добрые пожелания. Она правда хотела бы попробовать с тобой встретиться. Когда и ты захочешь. — Она жива и в здравии? — Оторвался он от коробочки с мясом, непроизвольно прислушиваясь к безмолвной двери за спиной. Кензи, через силу расправив черты лица, кивнула. — Мне этого достаточно. — И на скорейшую смену темы: — как у вас с Тиной? — О, ну… — слегка зардевшись, заковырялась та в своей картонной коробочке, — опыт шведской семьи довольно захватывающий. В совершенстве оттачиваю навык разделения работы и личной жизни, а также ежедневно предотвращаю покушения на Кита, чтобы он дожил до их с Элли свадьбы. — Всего три года осталось продержаться, — хмыкнул он и почти ухмыльнулся, чётко представляя Холдема, гоняющегося с дробовиком за бедным Стивенсом, а с другой стороны Тину со своими верзилами. Добавить к этой картине ещё и Кензи — главу Аврората — встречающуюся с вожаком калифорнийской стаи, который повязан с вожаком техасской стаи, и зрелище получится просто неописуемое. — Может, и год, — сыто откинулась на спинку Кензи, — Элли настаивает, что возраст согласия с шестнадцати. А упрямство её не оставляет сомнений ни в отцовстве, ни в материнстве, — вытянула она всё же из него полноценную ухмылку. И просканировав полупустое убранство, склонила голову. — Не могу не спросить… — Нет, — негрубо ответил он сразу. Сколько бы она ни спрашивала, он каждый раз отказывался от придержанной для него должности в обновленном и построенном с нуля Аврорате. Как отказался от усадьбы, отдав её в полное распоряжение Кензи. Сначала она служила временным домом для тех, кто потерял свои дома. Затем её переделали под детский дом, под которым никто не пытает сирот. Более того: в стенах которого их обеспечивают только заботой и любовью. Там же работали Дин, Эдди и выживший близнец. Туда же он пожертвовал практически всё своё наследство, переписав на заведующую приютом — на пару с Фоксом — Харли обе свои неисчерпаемые банковские ячейки. Это всё, что он мог сделать для неё. И для себя. Чтобы забыть нахрен о своём наследстве. — Хорошо, но я не о должности, — прочистила горло Кензи, отхлебнув остывший чай. — На следующей неделе приговор Аарона Лестера приведут в исполнение… — то есть «его казнят», — и я не могу не спросить, хочешь ли ты присутствовать? Или встретиться до процедуры. В нём больше нет магии, — то есть «Тэйт вытащил её до последней чёрной капли магического ядра», — он неопасен, — то есть «ничего тебе не сделает». Больше. — Не хочу, Кензи, — сохранив нейтральное выражение лица, несмотря на едва не лопнувшие от напряжения жилы, до сих пор помнившие, как их буквально разрывало под воздействием магии, которой «больше нет». — Хорошо. Я должна была спросить… Как глава Аврората у ближайшего родственника приговорённого? Или же как подруга? Всю сверхъестественную силу Ривер уже почти израсходовал на поддержание нейтрального выражения лица, а китайская коробочка не опустела даже наполовину. Кензи всегда притаскивала гораздо больше еды, чем он мог осилить. Но, спасибо, не оставалась дольше того времени, которое он мог выдержать. Наверное, с какой-то стороны могло показаться, что они просто старые друзья, ужинающие вместе время от времени. С одной стороны, так и было. В нём не могло не откликаться тлеющее чувство радости за неё. Но с другой… С другой — он просто ждал, когда же она уйдёт. Едва держа лицо под её пронзительным взглядом. Замечающим всё. Сваленные на столешнице, подгнившие овощи. Пыль на оконных рамах. Мешком сидящую на нём одежду. Пропитавшееся кровью полотенце, обмотанное вокруг не регенерирующей раны. Он ждал, когда же она уйдёт. И хоть бы молча. Потому что её прощальные объятия и так были чересчур громкими. Оглушительными до звона в ушах. Оглушённых застрявшим в них рёвом, уже вновь подступающим к горлу. — Я загляну через пару недель, ладно? Она каждый раз это спрашивала. Будто ей что-то может помешать, кроме мысли, что никак не дойдёт: бросить его, как тянущий вниз балласт. — И… — обернулась Кензи уже на парадном крыльце, вильнув взглядом в сторону, где предполагались ещё не распакованные пакеты, — там есть свежий кекс с шоколадной крошкой. Вместе с ребятнёй из приюта пекли. — Ривер сжал ручку двери, и волосы Кензи таки риторически почернели. — Ему ведь сегодня бы исполнилось двадцать семь?..

И поэтому ты забудешь всё, о чем мы говорили.

— Да.

И вспомнишь, только когда мы увидимся в следующий раз.

— Мне правда жаль, Рив.

Как только посмотришь мне в глаза…

— Знаю… — рвано выдохнул он, упёршись лбом в закрытую дверь. Стиснув зубы в звенящей тишине.

И тогда сразу же, при первой же возможности, в ту же секунду, как ты приблизишься ко мне, как угодно, пожалуйста, Ривер…

— …прости меня, — скользнуло вниз по содрогающимся плечам ещё неокрепшее, вновь ослабшее, прикосновение. И он замотал головой. Нет. — Пожалуйста, Ривер, тебе нужно отдохнуть… — Хватит! Он же выбросил клинок! — …повернись ко мне. Всего один поворот навстречу. Одно дуновение, перекинувшее белоснежные волосы. Один взгляд во вновь позеленевшие глаза. Одно мгновение. И он, хапнув окрасившегося копотью воздуха, обернулся на полусогнутых коленях. Разодрав веки напротив багрового, чернеющего прямо на глазах и растекающегося пятна. На груди. — Пойдём спать? — Взял его Тэйт за окровавленную по середину предплечья правую руку. А затем, притянув к себе, выдохнул в покрывшуюся мурашками шею: — может, хоть завтра это пройдет? Всего один последний шаг…

Хоть голыми руками. УБЕЙ МЕНЯ.

…и пальцы исполнили всплывший из памяти приказ.