Однажды вечером

      Очередное занятие по танцевальной практике закончилось ещё два часа назад, однако Хонджун до сих пор ощущает себя выжатым досуха лимоном. Ноги гудят, мышцы ноют, а плечи так вообще словно отваливаются. Надо будет попросить кого-нибудь из ребят сделать массаж. Хонджун тяжело вздыхает и переворачивается на бок, мечтая только об одном — лежать лицом вниз и не вставать. Желательно, вечность. Но хоть голова не раскалывается, и на этом спасибо.       Хонджун не отдыхал так давно, что успел позабыть, каково это — позволить себе расслабиться и не думать ни о чем, не держать в голове предстоящие мероприятия, тренировки и шоу, не зацикливаться на мелких неудачах, грозящих выбить из колеи, не пребывать в постоянном нервном напряжении, от которого до стресса рукой подать. Каково это — нормально высыпаться, в конце концов.       Нет, выходные им, конечно, предоставляют, без этого ведь и крышей поехать можно, но во время интенсивной подготовки к камбэку их количество сокращается чуть ли не вдвое. Часы свободного времени превращаются в минуты. А уж у Хонджуна, как у лидера, даже их практически нет. Тут бы элементарно дожить до заветной даты и не сойти с ума, ей богу. Он не жалуется даже мысленно, принимает существующий порядок вещей как данность, с кристальной ясностью осознавая, что от эффективности их труда напрямую зависит будущее группы. Все работают, все устают, и по-другому в этом мире быть не может.       Но сегодняшний вечер — особенный. Потому что завтрашнее расписание в кой-то веки у них свободное, и при мысли об этом даже перманентная усталость отходит на второй план.       Изначально они намеревались завалиться в кинотеатр, но в конечном итоге всем стало лень собираться и куда-то идти, поэтому большинством голосов решили остаться в общежитии. Поскольку Чонхо оказывается единственным высказавшимся против этой идеи, право выбора фильма на вечер торжественно предоставляют ему. В качестве компенсации. Чонхо и не против. Только фыркает и бормочет себе под нос что-то о ленивых хёнах, которых на улицу и под дулом пистолета не вытащишь.       В гостиной они собираются всем составом. Кто-то устраивается прямо на полу, подложив под голову подушку, кто-то занимает кресла, Хонджун же на правах лидера разваливается на диване. Остальные шумят, галдят, обсуждают всякую ерунду и при этом успевают следить за происходящим на экране. А, ну и хрустеть чипсами вперемешку с попкорном, разумеется. Благодаря задернутым шторам и выключенному свету в гостиной царит полутьма, и Хонджун чувствует, как с каждой минутой его всё сильнее клонит в сон. Буквально вырубает, если быть точнее. Переутомление, помноженное на постоянный недосып, даёт о себе знать.       Название фильма вылетело из головы сразу, как закончились вступительные титры, сюжетная нить тоже где-то потерялась, и теперь Хонджун, изредка зевая, вяло наблюдает за сменяющейся на экране телевизора картинкой. Однако ребятам нравится, и поэтому он старательно делает вид, что всецело разделяет их интерес.       На просмотр фильма пришли все. Все, кроме Сонхва, который еще полчаса назад оккупировал кухню и предупредил, чтобы никто не мешал ему и под руку не лез. Остальные только плечами пожали, клятвенно пообещав держаться подальше — за время совместного проживания в общежитии давно уяснили, что если Сонхва хозяйничает на кухне, под ногами у него лучше не путаться.       Не то чтобы в такие моменты он искренне злился — подобные эмоции Сонхва не свойственны в принципе, — но запросто мог отвесить подзатыльник или захлопнуть дверь прямо перед носом без лишних объяснений.       От начала фильма прошло минут сорок или около того, а Хонджун успевает зевнуть с десяток раз и столько же — едва не провалиться в сон. Веки, будто свинцом налитые, опускаются непроизвольно, будто по мановению волшебной палочки. Хонджун приподнимает голову над диванной подушкой, садится и принимается усиленно тереть глаза, чтобы прогнать сонливость, но та, как назло, исчезать наотрез отказывается.       Сходить, что ли, проверить, как там дела у Сонхва? Хонджун усмехается. Запрет на посещение кухни распространяется на всех без исключения, но у него есть определенные… привилегии. Поэтому он надеется, что Сонхва не станет злиться, если увидит его в непосредственной близости от плиты.       К тому же, всегда можно включить природное очарование, которому не в силах противиться даже невозмутимый на первый взгляд Чонхо. А уж о Сонхва, чье сердце тает от одной лишь улыбки, и говорить нечего.       На него никто не смотрит — все поглощены фильмом, где как раз полным ходом идёт батальная сцена. Грохот, крики, вспышки света — идеальное прикрытие для тактического отступления. Хонджун осторожно сползает с дивана, украдкой поглядывая на темноволосую макушку Уёна, сидящего ближе всех, и незаметно выскальзывает из гостиной. Быть уличенным в отлынивании от вовлеченности в совместный досуг ой как не хочется.       Уже в коридоре он выдыхает — кажется, пронесло.       Чем ближе Хонджун подходит к кухне, тем сильнее становится восхитительный аромат жареного мяса и специй, от которого пустой желудок напоминает о себе недовольным урчанием. Аппетит просыпается моментально — и сам Хонджун тоже. Сонливость как рукой снимает. Стараясь не шуметь, он проскальзывает внутрь через приоткрытую дверь. Увлеченный готовкой Сонхва его не замечает — он стоит к нему спиной и колдует над двумя сковородками сразу, тихо напевая какую-то смутно знакомую песню.       Окинув того взглядом, Хонджун не сдерживает улыбки. В полосатом зеленом фартуке, с закатанными до локтей рукавами рубашки и убранными назад волосами Сонхва выглядит до невозможности мило и по-домашнему уютно. Ну точно мамочка их большой и шумной семьи, как его ласково называет Юнхо. И выслушает, и советом дельным поможет, и вкусным ужином накормит — сокровище, а не хён. На объятия, к тому же, совершенно не скупится, за что его обожают вдвойне.       Сонхва любят все без исключения. Он для них как старший брат, к которому всегда можно обратиться за помощью. Хонджун Сонхва тоже любит. Просто немного иначе.       Когда он осознал, что питает к старшему их группы отнюдь не дружеские чувства, то первое время пребывал в абсолютной растерянности, не зная, что со всем этим делать. Вариант с признанием Хонджун отмел сразу, ведь он не допускал даже мысли о том, что его симпатия может оказаться взаимной. А еще не хотел, чтобы в их отношениях появилась напряженность — это наверняка сказалось бы и на остальных. Будучи лидером, Хонджун прекрасно понимал, какая на нем лежит ответственность. Не за себя любимого, а в первую очередь за группу. Предаваться рефлексии было недопустимо.       Поэтому Хонджун избрал единственно верную, как ему тогда казалось, тактику. Молчал о том, что чувствует, и всё, что позволял себе — выразительные взгляды исподтишка и случайные касания, не претендующие на нечто большее. Он наивно полагал, что ничем себя не выдает, но другие ребята оказались слишком проницательными, чтобы оставить без внимания странное поведение своего лидера. А что хуже всего — догадливыми. И когда Сонхва сам прижал его к стенке — в прямом смысле слова — и потребовал объяснений, Хонджун не стал отнекиваться или лукавить. Просто не видел смысла продолжать эту глупую игру, которую сам же и придумал.       Выпалив все как на духу, Хонджун был на двести процентов уверен, что Сонхва посмотрит на него, как на прокаженного, отступит на шаг и уйдет. Это в лучшем случае. А уж о том, что произойдет при худшем раскладе, и думать не хотелось. Мысленно он уже прикидывал всевозможные оправдания, не находя, впрочем, ни одно из них удовлетворительным. Но Сонхва не оттолкнул и не ушел. Сонхва улыбнулся своей солнечной, очаровательной улыбкой, от которой затрепетали в животе пресловутые бабочки, и поцеловал его. Вот так просто и легко.       И все слова резко перестали иметь какое-либо значение. Потому что какой в них смысл, если всё взаимно?       Вспоминая о том дне, Хонджун всегда ощущает, как в груди расползается приятное тепло. Так, впрочем, происходит всегда, когда Сонхва находится рядом или просто попадает в поле зрения. Каждый раз при взгляде на него связные мысли чудесным образом испаряются из головы, уступая место глупой улыбке и полному нежности взгляду, и Хонджуну остается только корить себя за абсолютное неумение контролировать эмоции в такие моменты.       Осторожно, стараясь не шуметь, он садится за стол, откуда наблюдать за местным шеф-поваром гораздо удобнее, нежели от двери, и опускает подбородок на сложенные руки. Сонхва чужого присутствия по-прежнему не замечает, продолжая порхать от тумбы с разложенными на ней продуктами к плите и обратно.       Хонджун не следит за ходом времени. Такое нечасто бывает, а если точнее — почти никогда. Ложиться пораньше необязательно, ведь завтра можно проваляться в кровати хоть до полудня. Значит, он имеет полное право на то, чтобы потратить время впустую.       — Как давно ты здесь? — чужой голос вклинивается в поток мыслей, и Хонджун, встрепенувшись, приподнимает голову от столешницы. Оказывается, Сонхва полуобернулся к нему и теперь смотрит своим фирменным так-я-и-знал взглядом, вздернув бровь на манер Сана.       — Достаточно, чтобы как следует тобой налюбоваться.       — Почему я не удивлен, — фыркает Сонхва и отворачивается обратно к плите. — Ты бы пришел сюда, даже закрой я дверь на замок.       — Ага, — охотно соглашается Хонджун. — Вот только на этой двери нет замка.       Он поднимается из-за стола, в два шага сокращает разделяющее их расстояние и прижимается к Сонхва со спины, заключая в кольцо рук. От неожиданности тот крупно вздрагивает, но отстраниться или отпихнуть от себя не пытается — даже когда Хонджун, осмелев, утыкается носом в его шею и с наслаждением прикрывает глаза.       — Не мешай, а, — вполголоса возмущается Сонхва, не выглядя, правда, особо недовольным происходящим. Сочтя это за молчаливое согласие, Хонджун оставляет короткий поцелуй на тыльной стороне шеи, затем еще один, уже около уха, а после легонько прикусывает мочку, вызывая по телу новую волну дрожи. Поперхнувшись воздухом, Сонхва выдыхает чуть громче, чем следует: — Ты что творишь?       Это притворное негодование вызывает у Хонджуна только улыбку: как ни старается Сонхва казаться сердитым, получается у него посредственно. У Чонхо поучился бы, что ли, как правильно смотреть исподлобья.       — Как это — что? Соблазняю тебя, разумеется.       — Но кто-нибудь может…       Остаток фразы тонет в новом шумном выдохе, когда Хонджун принимается покрывать нежную кожу шеи чувственными, но аккуратными поцелуями, чередуя их с едва ощутимыми укусами. Главное не увлечься, не оставить следов, а то ведь скрыть их потом будет ой как трудно. Испытывать судьбу Хонджун не собирается. За такое безобразие Сонхва его точно прихлопнет.       — Увидеть? — хитро щурится Хонджун, опаляя ухо горячим дыханием, пока его пальцы, пробежавшись по животу Сонхва, замирают на талии в опасной близости от резинки домашних штанов. — Брось, никто сюда не зайдет. Ты же сам выпроводил ребят из кухни на ближайшие два часа.       Кажется, эти слова вкупе с уверенной интонацией развеивают сомнения Сонхва. Какое-то время он еще сомневается — не всерьез, разумеется, а так, чтобы лишний раз подразнить, — а затем сдается окончательно, признавая свое поражение. Хонджун не в силах сдержать самодовольной усмешки, так и норовящей растянуть губы. Наконец-то.       — Ладно, убедил, — вздыхает Сонхва с такой безысходностью в голосе, словно Хонджун — прилипчивый ребенок, который никак не оставит его в покое. — Только дай сначала готовку закончить, иначе на ужине вместо курицы в твоей тарелке окажутся угли.       — Вас понял, — Хонджун моментально отстраняется и даже вновь садится за стол, демонстрируя обернувшемуся Сонхва, что мешать ему не собирается. Пока что. Вот только подождет немного.       Это оказывается сложнее, чем представлялось изначально, но Хонджун честно дожидается, пока Сонхва приготовит ужин, стянет фартук и ополоснет покрытые мукой руки, позволяя себе разве что весьма красноречивые взгляды. А когда тот подходит и склоняет голову, глядя вопросительно и почти приглашающее, внутри у Хонджуна будто переключатель щелкает. Он вжимает Сонхва в ближайшую стену и запускает руки под рубашку, с нажимом проходясь по гладкой коже живота. Мышцы под подушечками пальцев ощутимо напрягаются, и Хонджун, не скрывая восхищения во взгляде, ведет выше, цепляет короткими ногтями соски, получая в ответ шумный и донельзя довольный выдох. Он припадает ртом к доверчиво подставленной шее, поднимается поцелуями к изгибу челюсти, мимолетно задевает скулу, оставляя на ней влажный след. Кожа у Сонхва мягкая и гладкая, и просто касаться её — уже удовольствие.       Сонхва, тоже преисполнившись желанием действовать, а не только получать, притягивает его ближе и вплетает пальцы в волосы на затылке, то слегка оттягивая их, то круговыми движениями массируя кожу головы. Тело Хонджуна на эти простые, даже в чем-то невинные прикосновения реагирует самым предательским образом — дыхание учащается, сердце начинает стучать, словно обезумевшее, а низ живота наливается знакомой тяжестью. А уж когда Сонхва подается навстречу и целует его — тягуче, неспешно и со вкусом, проникая своим языком в его рот, Хонджуну кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Или кончит прямо сейчас — только от чужих мягких губ, влажного языка и ощущения тёплых рук на шее.       Он, изо дня в день не думавший ни о чем, кроме работы, и не представлял, насколько соскучился по прикосновениям Сонхва, от которых теперь плавится, словно лед под лучами солнца. Быстро и неотвратимо. И самое-то главное — ему это чертовски нравится. До покалывания в кончиках пальцев, до тягучего возбуждения, узлом скручивающегося внизу живота и тяжестью отдающегося в паху.       И отчаянно хочется большего.       — Ты ведь пришёл сюда только за этим, не так ли? — жаркий шепот обжигает губы, и Хонджун улыбается в поцелуй, не скрывая вызова в потемневших глазах. Да, так и есть, и ему ни капельки не стыдно.       Они вновь тесно прижимаются друг к другу. Целуются долго, глубоко, то и дело слегка прикусывая и без того припухшие губы. В комнате становится невыносимо жарко, воздуха отчаянно не хватает. Руки Сонхва, до этого гладившие спину и лопатки Хонджуна сквозь тонкую ткань домашней футболки, спускаются ниже, на ягодицы, и ощутимо сжимают. Изо рта против воли вырывается судорожный вздох, больше напоминающий стон, который Сонхва заглушает своими губами.       В этот момент Хонджун не думает ни о чем. Ни о том, что ему стоит вести себя тише, если он не хочет, чтобы их обоих поймали с поличным, ни о том, что остальные, вообще-то, находятся в непосредственной близости от них и в любой момент могут завалиться на кухню хоть всей гурьбой. Не думает — и не хочет думать. Как и Сонхва.       Между ними практически не остается расстояния, и благодаря этому Хонджун отчетливо чувствует чужой твердый член, упирающийся в бедро. У него самого в штанах так тесно, что любое движение отдается по всему телу нервными импульсами. Черт, если он сейчас ничего не сделает с этим, точно в труху рассыплется.       Отстранившись от покрасневших и безумно соблазнительных губ, Хонджун окидывает Сонхва мимолетным взглядом, стремясь запомнить увиденное в мельчайших деталях, чтобы вспоминать потом перед сном, прокручивать мысленно на повторе. Он невероятно прекрасен в своем лихорадочном возбуждении — растрепанные волосы, тронутые румянцем щеки, расширенные зрачки, практически перекрывающие радужку, блестящие от слюны губы. У Хонджуна аж дыхание перехватывает от мысли, что лишь ему одному дозволено видеть Сонхва таким. Ему и никому больше. Наверное, это отдает собственническими замашками, но Хонджуну наплевать. Это не имеет значения. Особенно сейчас.       Хитро улыбнувшись, он проскальзывает рукой за пояс штанов Сонхва и сжимает пальцы на напряженном члене. Сонхва отзывается коротким, несдержанным стоном, и хватка на заднице Хонджуна становится крепче. Они снова находят губы друг друга, целуются жадно и мокро, глотая стоны и рваное дыхание, в одночасье ставшее общим. В какой-то момент Хонджун, не прекращая движений рукой, ловит хитрый отблеск в глазах напротив, но не успевает подумать, что бы это могло значить, как Сонхва, повторяя его действия несколькими секундами ранее, проскальзывает рукой под резинку белья. Когда его ладонь обхватывает член у основания и медленно, на пробу проводит вверх-вниз, а большой палец давит на головку, Хонджун закусывает губу и крепко жмурится, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не застонать в голос. Болезненное возбуждение переполняет тело, отдается невыносимой пульсацией в паху, и с каждым новым прикосновением он ощущает, как его неуклонно толкает к краю пропасти.       Судя по хриплому дыханию и напряженным до предела мышцам, Сонхва тоже близок к тому, чтобы кончить. Движения становятся резче, быстрее и хаотичнее, приближающийся оргазм закручивается в животе спиралью, а очертания реальности плывут и теряют четкость. Хонджун тянется к губам Сонхва за очередным поцелуем, но, вздрогнув от короткой вспышки удовольствия, промахивается и неловко прижимается ртом к подбородку. Впрочем, это не волнует никого из них — ощущений столько, что впору задохнуться или потерять сознание.       Они доводят друг друга до разрядки практически одновременно. На пике удовольствия Хонджун стонет высоко и несдержанно, чувствует, как мир перед глазами расцветает смазанными пятнами, а сердце неистово колотится где-то в горле. Хорошо. И чертовски приятно. Он заваливается на Сонхва, и тот с готовностью притягивает его к себе, смыкая крепкие руки на талии и утыкаясь носом во взмокший висок.       — Меня ноги не держат, — шепотом сообщает Хонджун, ощущая предательскую дрожь в коленках. Тёплое дыхание Сонхва щекочет ухо, его ладони на пояснице ощущаются так правильно, столь привычно, и отстраняться, если честно, нет ни малейшего желания. — Надо было сразу пойти в комнату, там хотя бы кровать есть.       Спустя несколько секунд он полностью убеждается в правоте своих слов. Лучше бы и в самом деле в комнате закрылись.       — А что это вы тут делаете?       Хонджуну кажется, будто его с размаху окунули в ледяную воду — настолько неожиданно звучит чужой голос. Сонхва реагирует моментально. Он отпихивает Хонджуна от себя, нервно одергивает задравшуюся до груди рубашку и поправляет штаны, оказавшиеся вместо талии где-то на бедрах. Хонджун же придает лицу самое невозмутимое выражение, на какое только способен. Получается вполне сносно — если не брать во внимание румянец, переползший с лица аж на шею, и лихорадочно блестящий взгляд. Замечательная, однако, картина. А что важнее — весьма красноречивая.       Заглянувший на кухню Чонхо подозрительно щурится, разглядывая их обоих с каменным выражением лица, а после закатывает глаза, безмолвно сетуя, мол, так я и знал. Об их отношениях давно известно всей группе, поэтому Чонхо не выглядит удивленным. Однако смущение от произошедшего все равно накрывает удушливой волной, и щеки краснеет пуще прежнего. Тут бы сказать что-нибудь в свое оправдание, но язык будто к нёбу прилипает.       Спасение приходит откуда не ждали.       — Эй, Чонхо, ты куда смылся? — раздается громкий голос Сана, а в следующую секунду он вырастает за плечом Чонхо, переключая внимание последнего на себя. — О, вот ты где.       Сану хватает одного взгляда, чтобы оценить обстановку. Хонджун обреченно думает, что один лишь макнэ, решивший прогуляться до кухни в столь неподходящий момент, — это охренеть как неловко, а ввалившийся вслед за ним Сан — хуже раз в сто. От его цепкого взора ни одна мелочь не укроется, а значит, притвориться, что ничего не было, будет намного сложнее. Приехали, называется.       К вящему удивлению Хонджуна, Сан к немой сценке не присоединяется. Он лишь понимающе поджимает губы, скрывая лукавую усмешку, и вновь обращается к Чонхо с нарочито громким:       — Пойдем-пойдем, там как раз финал в самом разгаре. Ты же сам выбрал этот фильм, неужели досмотреть не хочешь?       С этими словами он обхватывает Чонхо за плечи и тянет обратно в гостиную. Тот принимается возмущаться и причитать, что он, вообще-то, свободный человек и имеет право ходить там, где захочет, но покорно позволяет себя увести. Их шутливая перебранка продолжает доноситься даже из гостиной, более того — подключаются, кажется, Минги и Уён, и происходящее превращается в привычный для общежития балаган. Громкий смех, звучащие наперебой голоса, сопровождаемые шумом и возней. Закономерное завершение вечера.       Хонджун поворачивается обратно к Сонхва, и они, красные и растрепанные, смотрят друг на друга несколько бесконечно долгих секунд. А потом, не сговариваясь, начинают смеяться — над самими собой, пресловутым законом подлости и нелепостью ситуации в целом. Госпожа удача, очевидно, сегодня решила отвернуться от них обоих.       Как хорошо, думается Хонджуну, что хотя бы дверь их общей спальни запирается на замок.