что такое любовь?

      «Ты так жалок!» — слова расплылись в воздухе, будто бы их никогда и не было. Все вокруг плыло, словно дождевые капли, оставляя на окне потеки. Я знал, что Дэмиан всегда меня недолюбливал. Более чем мне было известно, что даже пытаться подружиться с таким опасным мальчиком уже было бы роковой ошибкой. Сначала все смеялись над ним и его причудами, но я один видел в нем что-то интересное, что-то, что притягивало меня к нему; быть может то, что он тоже был одинок, как и я. Мне всегда казалось, если очень захотеть, если очень-очень постараться, то все получится! Я думал, и в этом дьявольском мальчике есть что-то светлое, и он впустит меня за свою закрытую дверь — «Дверь Дружбы» — так я ее назвал.       Время шло, и с первого дня его появления, пусть и не надолго, но он смог завоевать доверие других детей: Картман, Кайл, Стэн и Кенни приняли его, если не как своего друга, то как клоуна, развлекателя. Дэмиан точно надеялся не на это, но пока его не обижали и не оскорбляли, в его глазах сверкала яркая надежда. Я знаю этот взгляд — его темные глаза, не смотря на свой черный, как смоль, оттенок, блестели от радости, когда его впервые позвали поиграть в видео игры, когда его взяли с собой играть в снежки и когда для него стало честью побывать на парочке приключений этих местных ребят. Он чувствовал себя «своим» — я видел это. Я знаком с этим. Я не стал мешать его счастью, хоть и знал, как это все закончится, но я не имел право рассыпать его надежды (не говоря уже о том, что меня бы он и слушать не захотел, быть может, я бы даже получил по заслугам за свой говорливый язык).       Одним январским днем его бросили. У всех были разные причины, но все они, «будто сговорились» — цитирую слова Дэма, ступили на его порог в один день, чтобы высказать это, и никогда больше не возвращались. Тут я, правда, преуменьшил: они вернулись, но не с добрыми вестями, не с благими намерениями.       «Я слышал, что Торн не использует силу, потому что папочка ему запретил!» — и глаза Дэмиана блестели, но не от бесконечной радости, как раннее, а от наступивших слез. Я знал, что это не мое дело, но я не имел права стоять в стороне по кодексу настоящего джентльмена! Я вступился, и я получил. Мы с этим сатанистским мальчиком вдвоем огребли, но, по крайней мере, страдать вдвоем ведь не так обидно? Я обернулся и отряхнулся от грязи и снега, поднимая антихриста с земли и, отряхивая его тоже. Он был в штанах и теплом свитере, не то что я — все мои ссадины были видны невооруженным глазом. Я мельком поднял его штанину и увидел его окровавленные опухшие колени. Похоже, его сильно толкнули! Я взволнованно взглянул на него, но вместо всех ожидаемых реакций, он шикнул от боли, когда я прикоснулся к ране и пнул меня этим же коленом в лицо! Вот уж хулиган! Я возмутился, но все-таки поднялся и, не растерявшись, взял его за руки, мельком оглядывая ссадины на ладонях и костяшках.       «Тебе нужно в медпункт!» — он промолчал, но после все же ответил, что там ему не помогут, и привел отличный пример, как когда надо мной там «только и делали, что издевались еще больше». Кажется, он наблюдал за мной, иначе откуда ему об этом знать? Он никогда не участвовал в моих побоях или издевательствах, но он всегда стоял в стороне с каким-то особенно напряженным выражением лица, жмурясь, если удары становились сильнее его терпения. Дэмиан казался адски жестоким мальчиком, но на самом деле терпеть не мог своего происхождения и своих сил, как я узнал позже. В тот день мы обработали раны у меня дома, потому что он боялся, что отец может следить за ним и оказаться дома, когда тот придет туда весь побитый, поэтому все выходные он провел у меня. Мы пили чай и играли в карты, я учил его играть в «Дурака», и когда в первый раз он не понял меня, он воскликнул «Сам дурак!» и сильно рассердился, но я успокоил его и все объяснил. Похоже, он и правда мало знал о нашем мире: тогда он сказал, что в Аду у него были только те книги, что приносил отец и, в основном, они показывали, какие же люди, все-таки, ужасные и то, что они должны умереть, когда времена Нижнего Царства придут и приемник взойдет на трон отца. Дэмиан не хотел быть этим приемником.       На самом деле, антихрист и правда очень любил читать: он говорил о всех тех книгах и журналах, комиксах, которые воровал у отца в комнате (причем, там были и те, которые совсем не подходили нашему возрасту, но Дэм не совсем понимал ограничений возраста, которые придумали люди, поэтому я и не стал ему ничего объяснять). Он часто пользовался своим положением, отнимая книги у грешников и других обитателей Ада и рассказывал мне о них, говорил, что ненавидит Ад, и землю ненавидит, но однажды он оговорился: «Но с тобой мне нравится», поджал губы и напряженно взглянул на меня, будто бы ожидал худшей из моих реакций. Я взял его за руки, но потом все-таки резко обнял его аж до той степени, что мы чуть не свалились вдвоем с кровати. Ну, знаете, собирались мы чаще всего у меня, а кровать моя была довольно скромных размеров. не для двух парней, ведь мы, все-таки с каждым годом росли.       Я никогда не думал, что у меня будет друг. И я был счастлив от того, какими вещи были в тот период. У нас оставалось не так много лет до выпуска и мы мечтали поступить в один университет, кое-как взявшись за учебу. Он оказался способнее меня во многих вещах, в которых не разбирался я, а я, наоборот, в тех, которые не давались ему; мы дополняли друг друга. Будь мы какими-либо геометрическими фигурами, мы бы идеально друг к другу подходили; будь мы фигурками каких-то персонажей, мы бы были парными; мы как инь и янь, как солнце и луна, вода и огонь — Филлип и Дэмиан. И я верил, что так будет всегда.       Одним прекрасным днем мой дорогой друг находился в нервном состоянии целый день. Я не стал докучать его вначале, ведь, в конце концов, это не мое дело, но через пару часов я не сдержался и поинтересовался, что же такого случилось и что заставляет его так вздрагивать от моих прикосновений, глядеть на меня украдкой и… смотреть на меня так… как-то странно! Он тогда засомневался, а я надавил, сказал, что он может рассказывать мне все, что гложет его душу и я ни за что его не осужу. По правде говоря, моя семья всегда была верующей — мои родители, моя сестра и ее супруг, и даже мои теперешние опекуны. Смел ли я нарушать законы своих близких? Прежде, чем я бы успел обдумать какую-либо реакцию, прежде чем мог бы возразить (а все мое нутро сопротивлялось каким-либо возражением, оно хотело того, что антихрист мог мне предложить), я был вовлечен в самый прекрасный поцелуй из всех, который когда-либо испытывал. По правде говоря, никогда я никаких поцелуев и не имел возможности оценить и прочувствовать, потому что у меня не то что не было возлюбленной, у меня и друзей-то никогда не было. Я всегда считал себя низким, недостойным любви: я решил это тогда, когда все мои попытки заполучить ее закончились крахом. И ведь только что я говорил не только про романтику, но и любовь друзей, любовь окружающих — я принял за факт то, что мне просто этого не дано. Неужели я так ошибался? По крайней мере, в момент, когда антихрист втянул меня в то, во что он меня втянул (ах, был ли это грех? тогда я был просто уверен в небесной искренности этих чувств — они не могли быть плохими), мой мозг сопротивлялся думать, а я и не старался заставить его это сделать. Я не уверен, на сколько это затянулось, прежде чем он отпрянул и одарил меня немым взглядом, полным страха — таким я не видел его даже перед лицом избиений ребят со школы, но это было похоже на его выражение во время разговора с отцом. Я и сам испугался, как тяжело ему в данный момент. Мне хотелось помочь, хотелось успокоить, и я не успел обдумать свои чувства, потому что сейчас не они были на первом месте. Дэмиан напрягся и приготовился встать, а после, похоже, сбежать. Пусть это не я втянул его в эту путаницу, но теперь я же из нее этого чертенка и не выпущу. Я обнял его и через какие-то пару мгновений он обнял меня в ответ, применяя к этим объятиям всю ту нежность, которая вообще могла таиться в сердце антихриста.       Лето. Мое любимое время года. Я любил его, потому что если тепло никогда не появлялось в моей жизни в виде человека или нескольких, то я хотя бы получал его от яркого солнца, светящего над головой. В этом году я стал солнцем для Торна, а он стал моим летом. Мы иногда вспоминали события, когда все началось, шутя про шайку Картмана, и наши посиделки в моей комнате, и ту самую роковую ночь, когда наши взаимоотношения с Дэмианом в каком-то смысле поменялись. На самом же деле, не изменилось ничего: мы все еще говорили обо всем, все еще часами отсиживались в моей комнате и столько же гуляли, делали вместе домашнюю работу и играли в видео-игры. Может, мы стали чуточку ближе. Чертенок поделился со мной своей стихотворной коллекцией, в которой присутствовало… много меня, а я, хоть и всегда показывал ему свои рисунки, теперь мог, пока руки не отпадут, рисовать его не исподтишка, как раньше. В школе мы вместе обедали, вместе проводили время, смеялись и общались, а дома мы все так же обсуждали все на свете, целовались и держались за руки. Поверил бы кто-нибудь, если бы я сказал, каким нежным бывает сын Сатаны? И все же… что такое любовь? Мы никогда не обсуждали этого с Дэмианом и я не слышал, чтобы он хоть раз задумывался об этом вслух. Он много писал про любовь, но это был один из огромного количества жанров, которые он использовал в своих маленьких произведениях. Дэм действительно любил читать, и от этого к нему перешла любовь к писательству. Один раз из меня вырвались странные слова. Я никогда не произносил их раньше. Никогда. Я сказал: «Я люблю тебя, Дэмиан», уложив ладони на его бледные щеки. Они вмиг порозовели. Я улыбнулся. Торн, как я и ожидал, замешкался, но после достаточно кратко, но чутко и нежно ответил взаимностью, поскорее затыкая все то, что могло бы соскользнуть с моего языка, затягивая меня в поцелуй. В тот день я узнал, что я действительно любим, пусть мне это было известно еще очень-очень давно.       Последний год школы. Вот-вот, экзамены уже были на носу. Мы усердно готовились, вместе действительно было веселее, хоть и в эффективности этого метода Дэмиан сильно сомневался. Карточки, записки и пару шпаргалок, написанных дьявольски мелким почерком! Все было собрано и размещено по местам, кроме шпаргалок — они были у нас в рукавах, носках и одна — во внутренней стороне моего кепи. Я сомневался, что это сработает, но Дэм был уверен в своей правоте. Впрочем, как и всегда. И я всегда ему верил.

6 6 6

— Сдал! Сда-а-ал! — Черт бы его побрал так визжать на всю улицу! Но не это ли настоящее счастье? Наша мечта вот-вот станет явью! Осталось только подать заявки в университет и ждать ответа, но пока что мы свободны от школы и вольны делать этим летом все, что душе угодно. Мы ждали этого так долго… если вообще не вечность. — Дэм! Дэм! Я сдал!       Я поднял его на руки и закружил от счастья, не рассчитав силы, поэтому в итоге мы оба повалились, но все-таки были радостными, как маленькие дети. На нас смотрели, как на идиотов, но, кажется, теперь мне уже было совсем все равно, ведь на меня смотрел он, а взгляды всех остальных не имели никакого значения. Сам я узнал, что мои экзамены сданы, намного раньше, чем результаты официально объявили. Ну и, будь все не так гладко, я бы все равно добился своего, ради Филлипа, ради нас, не грех единожды попросить отца о помощи — он действительно мог все. Слышал только, что он не умеет воскрешать смертных, но это мелочи, когда его деньги могли решить наши с Филлом проблемы в мгновение ока! И все же, я предпочитал не использовать его помощь. Мы так и не нашли общий язык с тех пор, как я отказался принимать какую-либо роль в правлении Адом. Он поклялся меня переубедить. Что ж… он ведь сам называл меня упертым козлом, пусть теперь вкусит плоды своих слов!

. . .

— Фи-и-илл!.. — Я промурлыкал в трубку телефона, хитро ухмыляясь. — Помнишь наш уговор? Если мне придет письмо раньше, то тогда мы п- — Тише-тише! — зашептал он, — У меня все дома! Ну так что? Тебя и правда приняли?! — Да! Собственной персоной, Дэмиан Торн, принятый в один из лучших университетов на бюджет! А что же Вы, дорогой мой Филлип Пиррип? Говорят, сегодня их рассылают всем! Придешь ко мне? Провожу тебя вечером домой и вскроем конверт вместе, солнце! — Хм! Если и разочаровываться, то чем позднее, тем лучше! Жди меня! — Тебя точно примут, будь в этом уверен! А если нет- — Да-да, твой папуля все решит, бла-бла-бла.! — Что за наглость, да если бы сам Сатана услышал, как ты о нем говоришь!..       Я почти почувствовал через телефонную трубку, как златовласка закатил глаза. Впрочем, я не проводил его в тот вечер домой. На следующий день мы позавтракали и поспешили к его дому. Поверить не могу, что он украл мою очередную рубашку! И хоть черный на нем выглядит также шикарно, но что мне делать-то с его чертовой белоснежной одежкой? Я такую нежнятину не ношу и носить не собираюсь! — Что там? — Я ткнулся в его плечо, пытаясь рассмотреть строки письма в его дрожащих от волнения руках. — Ну?! — Да тише ты! — Внимательно вчитавшись в текст, он вдруг улыбнулся и взглянул на меня. — Взяли! Взяли-и-и!       Накинулся на меня и давай обнимать, целовать и прыгать на месте! Впрочем, я могу его понять — он хотел в это место гораздо больше меня, а я просто пошел за ним. На этот счет мне не важно куда, но главное — с ним. В тот день мы праздновали с его семьей. Я люблю этих простолюдинов, хоть они и не его родные, но они заботились о нем. А касаемо его настоящих предков, мы часто ходим вдвоем на могилки его родителей. Я даже интересовался у отца и, раз и навсегда, убедился, что таким людям не место в Аду. Впрочем… Филлипу тоже.

. . .

— Пойдем! Пойдем скорее! Мы же опаздываем! — Кричал Филл, махая своим кепи в стороны и шагая в припрыжку от переполняющего его чувства радости. — Да иду я, иду! — Я обронил свою тетрадь и поспешил ее подобрать, тогда-то я и услышал гудок. Я не придал этому значения и с улыбкой поднял взгляд на дорогу, на которую побежал Филлип по пешеходному переходу. На светофоре горел зеленый цвет, но я увидел красный. Он был на «зебре», он отпечатался в моих глазах. Красная жидкость стекала по асфальту, красная жидкость кипела в моих венах. Красной акварелью Филлип изобразил в последний раз меня, и краска растеклась по бумаге, и теперь же растеклась в один момент моя жизнь. В горле застрял ком — я не был уверен, были ли это слезы или мне хотелось выблевать все свои внутренности наружу — может, и то, и другое. Я учил себя выдержке, учил никогда не паниковать раньше времени. Но было ли это то, что можно было обозвать такими словами? Я мигом позвонил в скорую и объяснил ситуацию, и надолго меня не хватило. Я уронил телефон и меня вырвало в ближайшую урну. Сначала я боялся подойти к нему, но теперь я жалею, что не провел с ним настолько больше времени, насколько мог, пусть я бы уже и не почувствовал тепло его тела. Это не сладкие мелодрамы, он был уже мертв. Люди столпились вокруг и я протиснулся в самый центр, к нему, падая на колени и обнимая бездыханную куклу. Я слушал, я дотрагивался до его запястий, я пытался уловить пульс, я пытался вдохнуть в него жизнь, но у нас, Нижних Созданий, нет умения воскрешать. Такое не по силам даже Богу. Никто не в силах повернуть вспять человеческую жизнь.       Я прижался к телу, прижимаясь к его груди своей щекой, я укладывал его ладони к своему лицу и гладил его щеки, его волосы. Он был грязным, его тело было испачкано в земле и крови, но внутри он был чистейшим, он был самым настоящим ангелом. Мне было страшно трогать его переломанные ноги и смотреть на ту часть головы, которая слишком сильно пострадала. Я проклинал водителя, который поехал на зеленый свет, я проклинал всех вокруг стоявших людей, я проклинал… себя.       Меня оттягивали от Филлипа, задавали много непонятных вопросов, слова следователя плыли у меня в голове, а перед глазами стоял он — счастливый и готовый к новой жизни, которую мы с ним могли бы построить. Я все… не мог понять, как такое могло случиться с ним. Прошли дни, и мне не становилось лучше, но я задал отцу вопрос, нет ли Филлипа в Аду. Конечно, его там не было. Он не должен там быть, а это означало, что я никогда его больше не увижу. Я был в отчаянии, и имело ли мое существование теперь смысл? Как он там? Там ли он вообще? В Раю ли?..       «Пожалуйста…» — Я молил что-то свыше: может, Бога, может, отца, может, вообще что-то совсем иное, если оно существовало. — «Прошу…»       Я тяжело вздохнул, вставая с колен и выпрямляясь. Тело было слабым и я еле стоял на ногах — мне казалось, что я уже начал разлагаться от того, как жил теперь. Кости казались хрупкими, будто вот-вот переломаются. А я все ждал только одного — что он вернется. Перед моими глазами растекалась лужа крови и в ней — ты. Такой маленький по сравнению со всем этим жестоким миром, но ты был в нем солнцем. Моим солнцем. Ты, Филлип. Вернись.       В этот момент петля казалась единственным выходом и спасением. Что будет с дьяволом, захотевшим умереть? Был ли я хорошим? Могу ли я попасть в Рай? Один табурет отделял меня от него, и я не стал медлить. Впрочем, я был спокойнее, чем во все те месяцы, когда я пытался найти другой способ вернуть его. Когда приходит осознание никчемности, за ней приходит смирение, и я мог смириться со всем, кроме его смерти. Я впервые чувствовал себя человеком, которым мечтал быть всю жизнь, и я понял, что это значит. Быть человеком, значит быть жалким, и самым жалким из всех людей оказался именно я.