В чаще темной бродят звери

      Крик, исторгнутый в одиночестве, подобен молчанию.       Никто не услышит. Больше никто.       Так скулит дикий зверь, которому пришлось отгрызть себе лапу, чтобы спастись из ловчего капкана. Так воет человек, тщетно пытаясь вложить свои внутренности обратно в распоротую брюшную полость. Так рыдает ребенок, потерявший путь домой.       Так кричит Сюэ Ян в надежде сорвать голосовые связки.       Потому что физическая боль понятна и проста.       Если делать вид, что все в порядке, все станет в порядке. Да. Тогда все вернется на свои места. Не может не вернуться.       Двигаться так сложно, будто это его тело, его дух прямо сейчас, пядь за пядью сковывает трупное окоченение.       Пыль пахнет кровью. Пыль воняет кровью, она вся в крови, его руки в крови, белые одежды в крови, лезвие меча, обоих — светлый росчерк и проклятая сталь. Живот пронзает боль при каждом шаге. Нужно что-то сделать с раной. Он ничего не станет с ней делать.       Пусть останется след.       Пусть останется.       Пусть…       Новый рык умирающего тигра задушен в зародыше.       Это доказательство.       Ты здесь. Ты жил. Ты дышал. Ты ненавидел, ты меня ненавидел, на самом деле ты меня ненавидел, вот, что это было. Я лгал тебе, ты мне, мы в расчете.       Сломанные вещи выбрасывают.       Ты сломался, тебя выбросили. Твоему изломанному телу с будто алой лентой на шее место на помойке.       Как выбросить самого себя?       Мир вокруг плывет, как в дурном сне. Он рвано усмехается. Это сон. Точно. Ничем не отличимый от любого из снов, что он видел за всю свою полную грязи жизнь. Скоро он развеется восходящим солнцем, и придется отправиться на рынок. Торгаши в последнее время совсем распустились, пора бы их проучить.       Тело в руках такое легкое, а голова так неправильно безвольно откидывается вниз и покачивается при каждом шаге.       Нужно отнести тебя в дом. Ты замерзнешь лежать на земле, понимаешь? Твои одежды окончательно испачкаются. Сияние луны не должно тускнеть.       Ну, чего молчишь?       Он сбивается на короткий смешок, замирая посреди двора.       Так ведь даже лучше.       Теперь ты меня не бросишь. Теперь ты никогда не уйдешь.       Губы змеятся в веселой улыбке. Все хорошо! Теперь все будет хорошо!       Злость пополам с радостью захлестывают его приливной волной, и он хохочет уже во весь голос, кружась и прижимая к себе податливое тело, и жестокий смех рычанием клокочет в горле. Я могу убить каждого, кто остался в этом городе, слышишь, ты? И ты ничего мне не сделаешь! Я могу хоть сейчас найти эту маленькую слепую дрянь, которая посмела тебе лгать, и вымостить ее кишками мостовые! И ты будешь молчать! И ты ничего мне не скажешь! И ты будешь виноват в каждой смерти, потому что посмел умереть вместо того, чтобы остановить меня!       Руки в крови. Они не должны быть такими.       Смех гаснет костром, на который вылили ушат воды.       Он несет его в дом.       Похоронный дом, которому пора сослужить свою службу.       Руки в крови, они не должны быть такими. Он осторожно — он никогда и ни с кем не был осторожен — берет его ладонь в свою, чтобы обмыть ее. Теплая. Такая теплая и живая.       Мертвым закрывают глаза, опуская веки. Как отличить от живого человека того, чьи глаза были закрыты всегда?       Он хорош в убийствах, но не в поиске таких ответов.       Глаза печет.       Глаза печет, когда он снимает белую, всю в кровоподтеках от слез, повязку, и проводит ей, мокрой, по векам. Кажется, что они дрожат. Кажется, что они вот-вот откроются. Чувствуя, как трясется рука, он подносит ее к его носу, надеясь уловить призрак дыхания. Ничего. Он ухмыляется, но не по-настоящему, а больше по привычке. Смерть не обманет. Смерть не обмануть.       Если сделать вид, что все в порядке, все станет в порядке.       Ничего не становится в порядке.       Он приходит в себя, задыхаясь от рыданий посреди разгромленной комнаты.       Как ты посмел уйти так просто? Как ты мог? Как смеешь ты просто лежать и не вставать, будто тебе все равно?       Он тянет руки к его лицу. Это неправильно. Ты должен улыбаться. Твоя улыбка такая красивая, ты знаешь? От нее хочется вырезать себе сердце.       Пальцы обжигает трупный холод щек.       Но он все равно кладет их на уголки рта и растягивает губы, пытаясь сложить их в знакомую улыбку. Но получается только гримаса. Оскал.       Так могла бы скалиться смерть.       Когда смерть придет за Сюэ Яном, он знает, какое у нее будет лицо.       За такой смертью он побежит вприпрыжку.       У такой смерти он выпросит поцелуй. Один-единственный. На прощание. Горький, без обманчивой сладости. Такой, что заморозит его душу и выжжет ее дотла.       Губы обжигает такой же холод.       Он скалит зубы.       Это должно было быть иначе. Горячее дыхание, пальцы, вцепившиеся в ворот, сталкивающиеся зубы, тонкая нить слюны между, да, это должно было быть так, жадно, алчно, ищуще, сладко. Это должно было быть так. Должно.       Он воет, стискивая голову и вцепляясь пальцами в волосы.       Тьма тянет его за собой, словно капризный ребенок, ухватившийся за мизинец родителя.       Левый. Конечно же, левый.       Он бы выбросил себя на помойку, но он родился среди мусорных корзин.       И он жертвует тьме свои тело и разум, покорно позволяя ей вести себя вперед.       Утром все будет по-прежнему. Обязательно. Он очнется от дурного сна, они приготовят завтрак вместе, и слепышка будет снова путаться под ногами и раздражать его. Возможно, стоит сходить на охоту. Чужая кровь поднимет ему настроение. Да. Точно.       Проснувшись, но не поднимая пока век, он сонно шарит рукой по постели рядом. Пусто. Неужели сегодня он решил вручить ему конфеты лично?       Но потом он просыпается окончательно.       И реальность трескается.       Реальность трескается и обрушивается прямо на него студеным дождем, морозным ветром, огнем, сметающим все на своем пути.       Его бросили. Бросили. Предали и бросили.       Что-то внутри болит так сильно, будто это его душа разбилась на тысячи тысяч осколков и бьется сейчас в кожаном мешочке. Растревоженная рана пульсирует внизу живота. Широко распахнув глаза, он комкает свое тело в подрагивающий клубок и щерит зубы совсем по-звериному. Глаза жжет.       Рана тоже болит. Иначе. Такая боль понятна. Такая боль правильна. Пусть останется шрам.       Пусть останется.       Фантик вчерашней конфеты, оставленной про запас, хрустит в кулаке.       Пусть...       Пусть останешься ты.       Но там, в покинутой им комнате, разрушенной, как он сам, все по-прежнему.       Ноги подводят его, подкашиваясь.       И можно только бессильно сползти по стене. Дышать. Пытаться успокоиться. Пытаться прийти в себя. Пытаться напомнить себе, что именно этого он и добивался изначально. Таков был план. Уничтожить врага. Убить его изнутри. Попытаться вспомнить об этом. Не думать о другом.       И бормотать под нос детскую считалку, известную каждому ребенку, кто родом из того города, где небытие выплюнуло его на свет:       — Раз, два, три, четыре, пять...       Он обхватывает себя за плечи, на секунду закрывая глаза и представляя, что его руки принадлежат вовсе не ему.       Раз, два, три, четыре, пять —       Вышли мальчики гулять.       В чаще темной бродят звери,       Как бы на обед не съели.       — В чаще темной бродят звери, Сяо Синчэнь, — шепчет он искусанными губами, раскачиваясь из стороны в сторону. — Ты разве не знал? Что ж ты вышел погулять со своей горы?       Первый мальчик остался без ножки,       Ему больше не бежать по дорожке.       Второй мальчик потерял свои глазки.       Как ему теперь жить без опаски?       Третий мальчик отныне без языка.       Ложь его прежде была так сладка.       Зло рыдает четвертый мальчик —       Он еще отомстит за свой пальчик.       А последнему съели сердце.       Лишь ему теперь будет легче.       Кто бы ему сердце съел.       С губ срывается безумный хохот.       Ну, чего ты молчишь?       Скажи хоть что-нибудь!       Ты теперь мой-мой-мой. Навсегда, на все оставшееся время. Он бы написал это везде, покрыл бы этим коротким словом всю кожу, каждый свободный участок, тонкие запястья, линии на ладонях, губы, язык, внутреннюю сторону щек, обратную сторону век. Вырезал бы свое имя маленькими кровоточащими царапинами. Чтобы все знали. Чтобы ты знал.       В чаще темной бродят звери. Повезло же тебе повстречать самого лютого из них.       Чего ты молчишь?!       Он наклоняется к самому его лицу, но больше не прикасается. Бледный. Слишком бледный. Не был таким, даже когда болел.       Скажи хоть что-нибудь!       Судорожное дыхание, вырывающееся из его груди, отражением возвращается к нему. Как будто оно не только его.       Он не хочет признаваться, что отдал бы за это правую руку вместе с Цзянцзаем.       И на волю рвется тоскливый волчий вой, когда он прислоняется своим горячим лбом к чужому ледяному. Непрошенные слезы вновь мутят зрение, и на миг он понимает: вот, каково это. Вот, каково это, когда мир подкрадывается со спины, закрывает глаза и издевательски хихикает над ухом: угадай, кто! Но кристально-чистое понимание тут же утекает из пальцев тающей льдинкой. Сердце пронзает злость острее клинка его проклятого меча.       Вздумал бросить меня?!       Не выйдет!       И он хохочет, захлебывается радостным и яростным смехом, когда по белой шее начинают виться черные трещины.       Попробуй теперь меня бросить!       Попробуй теперь меня оставить!       Попробуй! Попробуй!       И марионетка покорно протягивает ему серую, мертвецки холодную ладонь.       Он улыбается счастливо, широко раскрывая глаза, перехватывает ее и целует прямо в центр — прямо туда, где никогда не заживет рана от меча.       Откуда она? Когда он успел порезаться? Неужели пока готовил вчера обед? Нужно будет оторвать башку маленькой дряни за то, что не уследила. Разве можно быть таким неаккуратным?       Шепчет хрипло, потому что иначе отчего-то не выходит:       — Пойдем на рынок? У нас сегодня праздник. Приготовим что-нибудь особенное. Можем даже купить твоей ручной крысюшке сладостей. Хочешь?       И не ждет ответа, потянув его за собой за руку.       Если долго делать вид, что все в порядке...       Почему его ладонь такая холодная?       Там, снаружи, светит солнце и поют дурацкие птицы, пряча тишину вымершего города. На дороге перед похоронным домом откуда-то следы крови. Но он лишь беспечно отмахивается от ее вида: какая разница, кого он убил вчера. Какая разница, если его несовершенная левая рука сжимает совершенные тонкие пальцы. Какая разница.       Он принимается насвистывать фривольную песенку про распутных девок — одну из тех, что заставляет самые прекрасные на свете губы дрожать, изо всех сил стараясь скрыть непрошенную улыбку и сдержать смех.       Сегодня самый лучший день!       Они выбирают на рынке свежайшие овощи и даже — даже! — забирают домой отличную мясную вырезку. Никаких проклятых торгашей! Никакого больше лживого нахваливания товара и попыток обмануть того, грязи под чьими ногами они даже не стоят! Их всех забрала злая ядовитая смерть!       Они набирают себе целую гору сладкого.       Сегодня самый-самый лучший день!       Но отчего-то хочется считать, повторять, будто молитву или мантру:       — Раз, два, три, четыре пять...       Кровь на дороге.       Неправильно ледяная ладонь.       Он оборачивается и видит уродливый красный порез на шее и черные трещины.       Сверток со сладостями падает в пыль.       Это телега, проезжающая по руке. Пинки, прицельно отбивающие почки. Дробящиеся кости. Свистящий в воздухе кнут. Острый резак голода, вновь и вновь терзающий живот. Тысячи пыток для непокорных, что заготовил клан Вэнь. Вот, как это ощущается.       Боль в коленях, когда он падает на землю. Выскользнувшая из руки безвольная рука.       Вот, что это такое.       Для этого не придумали верного названия.       В чаще темной бродят звери.       Он обхватывает себя руками, скорчившись у его ног в пыли. Белые одежды едва слышно хлопают на ветру.       Мы с тобой всего лишь глупые мальчишки из детской считалки.       Самые невезучие. Самым везучим был последний.       И он ревет совсем по-детски, прямо посреди дороги, ведущей к воротам, совсем рядом с кровавыми пятнами на ней, не сдерживаясь, кривя гримасы и выкрикивая несвязные ругательства.       Скажи хоть что-нибудь!       Скажи!       Скажи, что я отвратителен! Скажи, что я хуже животного! Это я сотворил такое с тобой! Так скажи хоть что-нибудь! Хоть что-то! Прокляни меня, осуди на смерть, покарай! Только скажи!       Уродливая истерика прекращается резко, будто кто-то отрубил ему голову.       Он поднимается на ноги так легко, словно это его кто-то дергает за невидимые ниточки.       Серое лицо и сомкнутые в молчании губы. Росчерк меча на горле.       Он улыбается, ласково убирая прядь его волос за ухо.       — Я не смогу тебя отпустить, понимаешь?       Душа в мешочке под сердцем бьется раненой птицей.       Ладонь скользит в ладонь.       Это даже забавно. Поначалу. О, он так послушен, так молчалив! Больше никаких упреков! Больше никакого осуждения!       — Эй, Сяо Синчэнь! Я отрежу этой мелкой мерзавке язык и ослеплю ее по-настоящему, слышишь, ты?!       Ответом служит лишь тишина.       И он хохочет прямо ему в лицо, равнодушное, застывшее. Мертвое.       Это так забавно!       Он сидит безучастно и ровно, выслушивая все гадости, что рождает на свет его дикая безумная сущность. Это так забавно! Какая великолепная вседозволенность!       А потом что-то ломается.       Что-то догоняет его и бьет в спину одним смертельно точным ударом.       Это происходит, когда он привычно раскладывает еду не только для себя. Это происходит, когда он ставит перед ним тарелку. Это происходит, когда он не слышит смех в ответ на шутку столь глупую, что она должна была заставить его смеяться до колик в животе. Это происходит, когда он поднимает глаза и видит пятна засохшей крови на белой ткани. Это происходит со вчерашнего дня.       В чаще темной бродят звери.       Злые и беспощадные.       И он рушится, он разваливается, он расползается по частям и просит пощады.       Он никогда не просил пощады.       Он никогда не молил о милосердии.       Но сейчас он хватает ледяные ладони, вяло лежащие на столешнице, и тянет к своим кривящимся губам.       Просто согреть дыханием. Просто подержать их еще раз.       И он поднимается на ноги и тянет его за собой. Нужно провести все ритуалы. Если он хочет однажды вернуть его, тело должно сохраняться нетленным как можно дольше.       Он вернет его.       Записи Старейшины Илина…       Он вернет его.       И, не выдерживая, чувствуя, как падает внутри последняя несущая балка, он заползает ему под бок побитым псом. Еще немного. Ему нужно еще немного времени. Просто… еще чуть-чуть.       — Обними меня, — просит он, и это, и правда, просьба, а не приказ. Голос срывается.       Марионетка послушно поднимает руки.       Это все равно, что тонуть в ледяной воде. Но он лишь прижимается к его груди, тесно, так тесно, будто хочет затеряться среди белых одежд, спрятаться навсегда под кожей. Он хватает чужую ладонь, притягивая ее к себе еще сильнее. Холодная. Ничего. Он согреет.       Тепла его тела хватит на двоих.       Тот, кто не видел настоящей любви, не сможет научиться любить правильно.       В чаще темной бродят звери. Каково это — быть сожранным самым лютым из них, Сяо Синчэнь?       Просто… побудь здесь еще немного, ладно?       Когда он открывает глаза, ухмылка горьким ядом вновь искажает его рот. Не важно, сколько придется искать. Не важно, сколько народу придется вырезать. Он вернет его. Вернет.       Последний поцелуй печатью ложится на чистый высокий лоб.       Светлый, морозно-белый меч сопротивляется, но какое ему дело до его желаний.       Темная чаща зовет его.       Крышка гроба со стуком встает на место, захлапываясь.       Крик, исторгнутый в одиночестве, подобен молчанию.