Просто дай мне погаснуть

      Кевин приехал поздно вечером, сразу после игры, хотя его никто не звал и, более того, совершенно точно не ждал. Впрочем, в последние месяцы это перестало иметь для него хоть какое-то значение. Он появлялся слишком часто — с бутылкой дешёвого виски, пакетами из круглосуточного магазина или просто с этим своим упрямым, раздражающим молчанием человека, который решил, что имеет право вмешиваться в чужое саморазрушение.       Эндрю подозревал, что Ники наверняка названивает ему чуть ли не ежедневно, драматично рассказывая, что «с Дрю что-то не так», будто это не было очевидно любому, кто смотрел на него дольше трёх секунд. От этой мысли становилось только хуже.       За окном шёл дождь. Не сильный — холодный, затяжной, типично осенний, превращающий ночной город в размытое пятно из мокрого асфальта, жёлтых фонарей и редких машин, которые проносились по улице слишком быстро, оставляя за собой длинные полосы света на чёрной дороге. Ветер бился в окна старого дома с таким тоскливым воем, будто снаружи кто-то пытался пробраться внутрь, и вся квартира была наполнена этим звуком — сыростью, дождём, сквозняком и густым сигаретным дымом, осевшим под потолком.       Эндрю сидел на широком подоконнике кухни, подтянув к груди одну ногу, и курил уже третью сигарету подряд, почти не чувствуя вкуса никотина. Окно было приоткрыто, холодный воздух медленно полз по коже, пробираясь под растянутую чёрную толстовку, но закрывать его не хотелось. Холод хотя бы помогал чувствовать себя немного живым.       Квартира всё ещё казалась чужой. Он переехал сюда почти сразу после ухода Нила, потому что оставаться в старом доме оказалось невозможным. Там всё слишком громко напоминало о нём — не только вещи, хотя и они тоже, а сама атмосфера, воздух, привычки, следы чужого присутствия, въевшиеся в стены настолько глубоко, что от них невозможно было избавиться.       Полотенце в ванной. Куртка на вешалке. Чашка на прикроватной тумбе. Тихий звук шагов ночью, который Эндрю ещё долго продолжал слышать по привычке, просыпаясь в пустой квартире с ощущением, будто ему резко выбили воздух из лёгких. Он продержался там меньше месяца.       Потом просто собрал вещи, подписал договор аренды на эту квартиру и уехал, даже не пытаясь делать вид, будто это было взвешенным решением. Большую часть вещей Нила он сложил в коробки — аккуратно, почти механически, словно боялся повредить что-то слишком важное. Коробки до сих пор стояли в кладовке новой квартиры, плотно закрытые и подписанные чёрным маркером. Эндрю ни разу их не открывал.       Единственной вещью, которую он всё-таки оставил снаружи, была уродливая белая кружка с оранжевыми лисами по краям. Нил когда-то купил её на заправке во время одной из поездок, а потом несколько дней ходил довольный, заявляя, что она «настолько отвратительная, что даже прекрасная». Эндрю тогда сказал, что это самая тупая логика из всех существующих. Нил только рассмеялся и продолжил пить из неё кофе каждое утро. Теперь кружка стояла в раковине этой новой квартиры, и Эндрю ненавидел тот факт, что так и не смог её выбросить.       Стук в дверь прозвучал резко и глухо, вырывая его из мыслей. Эндрю даже не пошевелился, продолжая смотреть на дождь за окном и медленно стряхивая пепел в переполненную пепельницу. Стук повторился — уже громче и настойчивее.       — Я знаю, что ты дома, — раздражённый голос Кевина донёсся через дверь вместе с эхом лестничной клетки. — У тебя свет горит.       Эндрю прикрыл глаза и сделал глубокую затяжку. Он мог не открывать. Серьёзно мог. Оставить Кевина стоять в подъезде хоть до самого утра, слушать, как тот постепенно начинает злиться всё сильнее. Но проблема заключалась в том, что Дэй действительно остался бы. Упрямый, раздражающий, невозможный придурок. Третий удар в дверь оказался настолько сильным, что где-то в коридоре тихо дрогнула вешалка.       — Миньярд, клянусь, если ты сейчас не откроешь, я начну орать на весь дом.       — Это будет самое жалкое выступление в твоей карьере, — спокойно отозвался Эндрю, наконец спрыгивая с подоконника.       Пол под ногами был ледяным. Он медленно пересёк тёмный коридор, щёлкнул замком и открыл дверь. Кевин выглядел дерьмово. После игр он всегда выглядел одинаково: уставшим, раздражённым и выжатым до предела, будто держался на ногах исключительно на остатках адреналина. Волосы ещё были влажными после душа, спортивная куртка расстёгнута кое-как, под глазами — тёмные тени. В руках — бумажный пакет из ближайшего магазина, внутри которого характерно звякнуло стекло.       — Ты снова купил дешёвый виски? — равнодушно спросил Эндрю, отходя в сторону, чтобы пропустить его внутрь.       — А ты снова открыл дверь только после угроз? — Кевин зашёл в квартиру так уверенно, будто всё ещё имел право чувствовать себя здесь как дома.       — Мне было интересно, насколько быстро ты начнёшь унижаться.       — Поверь, до унижения ещё далеко. Унижение начнётся, когда я попытаюсь приготовить тебе нормальную еду.       Эндрю тихо усмехнулся и захлопнул дверь. Кевин бросил пакет на кухонный стол, стянул куртку и медленно оглядел квартиру внимательным взглядом, от которого внутри сразу поднялось знакомое раздражение. Дэй всегда замечал слишком много. Пустой холодильник. Сигареты. Бессонницу под глазами. Коробки в углу гостиной. На верхней чёрным маркером было написано одно короткое слово: «Нил». Кевин увидел это сразу. Эндрю понял по тому, как едва заметно дёрнулся его взгляд. Но, к счастью, ничего не сказал. Это почему-то раздражало ещё сильнее.       Эндрю вернулся на кухню первым и снова устроился на подоконнике, подтянув ногу к груди и машинально потянувшись за сигаретами, хотя пачка и без того была почти пустой. Кевин молча прошёл следом, включил тусклый свет над кухонной стойкой и достал из пакета бутылку виски вместе с двумя пластиковыми стаканами, которые, судя по его выражению лица, продавец всучил ему «в подарок».       Жёлтый свет лампы сделал квартиру ещё более мрачной. Тени легли по углам густо и тяжело, сигаретный дым медленно собирался под потолком, а дождь за окном размывал город до состояния серого пятна, в котором почти невозможно было различить отдельные дома, машины или людей.       — Мы сегодня проиграли, — произнёс Кевин спустя несколько минут тишины, пока откручивал крышку бутылки. — Во втором тайме защита рассыпалась к чёртовой матери, а наш вратарь решил, что инстинкт самосохранения — это миф, придуманный слабаками.       Эндрю коротко усмехнулся, щёлкнув зажигалкой.       — Тогда проблема не в защите. Проблема в том, что ты продолжаешь играть с идиотами.       — Иногда мне кажется, что ты вообще не способен говорить о людях без оскорблений.       — Иногда? Какая наблюдательность.       Кевин тихо фыркнул, разливая виски по стаканам. Некоторое время они молчали — не напряжённо, не неловко, а скорее устало. За последние месяцы между ними появилось слишком много таких пауз, в которых оба прекрасно понимали, о чём на самом деле думает другой, но ни один не хотел первым вытаскивать это наружу.       Эндрю смотрел на дождь за окном, медленно затягиваясь сигаретой, и чувствовал, как внутри снова расползается знакомая тяжесть. Новая квартира так и не стала домом. Она была тише старой, меньше, холоднее, и в ней не было Нила — ни его шагов среди ночи, ни его привычки включать слишком яркий свет на кухне ранним утром, ни раздражающего стука кружки о столешницу. Но это всё равно не помогло. Потому что от воспоминаний невозможно переехать.       Большую часть вещей Нила Эндрю сложил в коробки почти сразу после переезда. Аккуратно, методично, как будто выполнял обычную механическую работу. Толстовки. Книги. Зарядки. Старые ракетки. Несколько футболок всё ещё пахли его шампунем, и именно тогда Эндрю впервые за долгое время захотел разбить что-нибудь об стену просто потому, что внутри внезапно стало слишком тесно от злости. Вместо этого он просто закрыл коробку. Слишком аккуратно для человека, который якобы ненавидел того, кому все эти вещи принадлежали.       — Ты выглядишь дерьмово, — неожиданно сказал Кевин, поднимая стакан.       Эндрю лениво перевёл на него взгляд.       — А ты выглядишь удивлённым.       — Я серьёзно.       — Какая трагедия.       Кевин медленно выдохнул через нос и сделал большой глоток виски, будто алкоголь действительно мог помочь ему выдерживать общество Эндрю дольше получаса. Возможно, так и было.       — Ники опять звонил мне вчера, — спустя некоторое время произнёс он. — Кажется, Эрик уже начинает подозревать, что ты окончательно сошёл с ума.       — Поздравляю их с семейным открытием.       — Эндрю.       В голосе Кевина появилась та особенная усталость, которую Эндрю за последние месяцы начал ненавидеть почти физически. Будто все вокруг внезапно решили, что он — какая-то проблема, которую нужно срочно чинить. Он отвернулся обратно к окну и медленно выдохнул дым.       — Что ещё сказал Ники?       Кевин несколько секунд молчал, покручивая стакан в пальцах.       — Он спросил, говорил ли я с тобой про экси.       Пальцы Эндрю едва заметно замерли на сигарете. Только на секунду. Но Кевин, конечно же, заметил.       — И что ты ответил? — спокойно спросил Эндрю.       — Что ты скорее добровольно подожжёшь себя, чем снова выйдешь на корт.       Уголок губ Эндрю дёрнулся в короткой усмешке.       — Звучит похоже на меня.       За окном особенно сильный порыв ветра ударил в стекло, и дождевые капли рассыпались по окну хаотичными дорожками. Квартира снова погрузилась в тяжёлую тишину, нарушаемую только редким звоном льда в стакане Кевина и шорохом дождя.       Эндрю чувствовал, как внутри медленно начинает подниматься раздражение — густое, вязкое, знакомое до тошноты. Потому что разговор всё равно шёл туда, куда он идти не должен был. Всегда шёл. Экси. Нил. Прошлое. Будто других тем в их жизнях уже не осталось.       — Я видел запись одной из игр «Ос», — вдруг тихо сказал Кевин, не глядя на него. — Джостен играет так, будто пытается себя угробить.       И вот тогда внутри действительно что-то дёрнулось. Резко, болезненно, почти зло. Эндрю медленно перевёл взгляд на него, чувствуя, как сигаретный дым обжигает лёгкие.       Кевин всё ещё смотрел в свой стакан, медленно перекатывая в нём остатки виски, словно пытался разглядеть на дне ответ, который не решался произнести вслух. Свет над кухонной стойкой отражался в янтарной жидкости мутными золотистыми бликами, а за окном продолжал шуметь дождь — ровный, бесконечный, будто вся ночь застряла в одном и том же моменте и не собиралась двигаться дальше.       Эндрю чувствовал, как внутри медленно закипает раздражение. Не резкое, вспыхивающее мгновенно, а тяжёлое, вязкое, оседающее где-то под рёбрами густой злостью, от которой становилось трудно дышать. Потому что он прекрасно понимал, к чему Кевин ведёт этот разговор. Потому что всё в последние месяцы неизбежно сводилось к Нилу, даже если никто не произносил его имя вслух.       — Он снова лезет под удары, — тихо продолжил Кевин спустя несколько секунд. — Намеренно. Это видно даже через экран.       Эндрю коротко усмехнулся, хотя в этом звуке не было ничего весёлого.       — И тебя удивляет поведение человека, который всю жизнь пытался убиться самыми изощрёнными способами?       — Меня удивляет, что тебя это, кажется, вообще не волнует.       Вот теперь Эндрю посмотрел на него по-настоящему. Медленно повернул голову, и Кевин почти сразу напрягся, потому что слишком хорошо знал этот взгляд — холодный, неподвижный, опасно спокойный. За столько лет Дэй выучил простую вещь: чем тише становился Эндрю, тем хуже всё было на самом деле.       — Осторожнее, Дэй, — произнёс он негромко, стряхивая пепел в переполненную пепельницу. — Ты начинаешь говорить так, будто считаешь меня ответственным за решения Джостена.       — А ты не считаешь?       Вопрос прозвучал слишком быстро. Почти резко. Будто Кевин устал ходить вокруг одной и той же темы кругами и наконец решил ударить прямо в центр. Тишина на кухне мгновенно стала тяжёлой.       Эндрю медленно отвёл взгляд обратно к окну. Дождь стекал по стеклу длинными прозрачными дорожками, размывая огни парковки внизу до бесформенных пятен света. В отражении окна он видел собственное лицо — бледное, уставшее, с тенями под глазами и сигаретой между пальцев. В последнее время он выглядел почти так же плохо, как чувствовал себя внутри. И хуже всего было то, что Кевин это замечал. Все замечали.       Ники звонил почти каждую неделю из Германии, пытаясь говорить осторожно и бодро одновременно, будто если он будет достаточно позитивным, то Эндрю внезапно перестанет быть самим собой. Аарон несколько раз приезжал сюда лично, стоял посреди этой квартиры с раздражённым видом человека, который ненавидит заботиться о ком-либо, но всё равно почему-то продолжает это делать. Даже Ваймак однажды позвонил среди ночи якобы обсудить какую-то ерунду про старых «Лисов», хотя Эндрю прекрасно слышал в его голосе то же самое беспокойство.       Потому что они смотрели на него так, будто ждали, что однажды он просто не выдержит. Возможно, они были правы.       — Он взрослый мальчик, — наконец спокойно произнёс Эндрю. — Если Джостен хочет убивать себя об корт — это его выбор.       Кевин резко поднял взгляд.       — Господи, да прекрати ты уже делать вид, что тебе плевать.       — А кто сказал, что я делаю вид?       — Потому что я слишком хорошо тебя знаю.       И вот это стало ошибкой. Что-то внутри мгновенно натянулось. Резко. Болезненно. Эндрю медленно потушил сигарету и только потом тихо усмехнулся, хотя в этом звуке уже отчётливо слышалась усталость.       — Нет, Кевин, — произнёс он, глядя куда-то мимо него. — Ты просто слишком долго наблюдал за тем, как мы оба разваливаемся, и теперь пытаешься убедить себя, что ещё можешь что-то исправить.       Кевин замолчал.       Эндрю прикрыл глаза и медленно провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами усталость, въевшуюся в кожу за последние месяцы. Потом тихо, почти безэмоционально произнёс:       — Я возвращаюсь в экси.       Кевин замер. На этот раз по-настоящему. Даже стакан в его руке перестал двигаться. Несколько секунд Дэй просто смотрел на него, будто не был до конца уверен, что действительно услышал эти слова, а не придумал их от усталости, алкоголя и бесконечных разговоров, которые в последние месяцы ходили по кругу, неизменно возвращаясь к одному и тому же человеку.       Эндрю отвернулся к окну раньше, чем Кевин успел хоть как-то отреагировать. Он снова достал сигарету, хотя горло уже неприятно саднило от дыма, и щёлкнул зажигалкой чуть резче, чем собирался. Маленькое пламя на секунду осветило его лицо — усталое, выцветшее за последние месяцы, с резкими тенями под глазами и выражением человека, который слишком долго не спал нормально.       На самом деле он не собирался говорить об этом сегодня. Не собирался вообще никому говорить, пока всё окончательно не решится. Но слова сорвались сами, слишком резко, будто всё это время сидели где-то внутри, медленно разъедая его изнутри, пока наконец не стало невозможно держать их в себе дальше.       Кевин медленно поставил стакан на стол.       — Что значит «возвращаешься»?       Голос у него прозвучал хрипло и подозрительно осторожно — так, будто он боялся спугнуть что-то хрупкое и одновременно не верил в происходящее до конца.       Эндрю коротко усмехнулся и выпустил дым в сторону окна.       — Не делай такое лицо, Дэй. Ты выглядишь так, будто я только что объявил о конце света.       — Потому что ты ушёл из экси сразу после того, как Нил свалил, — резко ответил Кевин, и в его голосе наконец прорезалось раздражение. — Ты даже смотреть матчи нормально не мог, не выключая всё к чёртовой матери через десять минут. А теперь вдруг говоришь, что возвращаешься?       Эндрю почувствовал, как внутри неприятно дёрнулось от имени Нила, прозвучавшего так просто и буднично, будто оно до сих пор не было способно разорвать что-то под рёбрами одним своим существованием. Он медленно затянулся сигаретой, позволяя дыму задержаться в лёгких чуть дольше обычного.       — Я не говорил, что это хорошая идея.       — Тогда зачем?       Вот в этом вопросе уже не было раздражения. Только усталость и что-то ещё — слишком внимательное, слишком понимающее, отчего Эндрю мгновенно захотелось либо закончить этот разговор, либо вышвырнуть Кевина за дверь к чёртовой матери. Потому что проблема заключалась в том, что у него не было нормального ответа. Вернее, был, но Эндрю ненавидел его настолько сильно, что даже мысленно формулировать это до конца было почти физически неприятно. Он возвращался не ради карьеры.Не ради денег. Не ради команды. Он возвращался потому, что без экси начал медленно тонуть.       Слишком много тишины.       Слишком много мыслей.       Слишком много Нила в собственной голове.       Последние месяцы превратились в бесконечный цикл бессонницы, сигарет и попыток пережить ещё один день так, чтобы никто вокруг не заметил, насколько всё на самом деле плохо. Эндрю всегда умел существовать на злости, контроле и чистом упрямстве, но сейчас даже этого начинало не хватать.       Иногда ему казалось, что после ухода Нила внутри образовалась какая-то пустота, которую он пытался заткнуть чем угодно — никотином, тренировками, переездом, тишиной новой квартиры, — но всё это работало ровно до той минуты, пока он снова не оставался один среди ночи.       А ночи были худшими. Потому что именно ночью тело забывало. В первые секунды после пробуждения всё ещё казалось нормальным: тяжёлое одеяло, темнота комнаты, привычное желание перевернуться на другой бок и уткнуться носом в чужое плечо. А потом приходило осознание.       Пустая кровать.       Тишина.       Отсутствие.       И от этого хотелось либо что-нибудь разбить, либо перестать просыпаться вообще. Эндрю ненавидел себя за такие мысли.       — Я задыхаюсь, — произнёс он неожиданно тихо, продолжая смотреть на дождь за окном. — В этой квартире. В этом городе. Во всём этом дерьме.       Эндрю чувствовал на себе взгляд — тяжёлый, внимательный, слишком понимающий. Именно из-за таких взглядов он в своё время перестал нормально разговаривать с Би. Именно поэтому последние месяцы всё чаще игнорировал звонки Ники. Люди начинали смотреть на него так, будто он был чем-то сломанным. Хуже всего было то, что, возможно, они были правы.       — И ты решил, что экси это исправит? — наконец спросил Кевин.       Эндрю коротко усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья.       — Нет. Я решил, что если продолжу сидеть здесь, то однажды просто перестану выходить из этой квартиры.       Кевин медленно провёл ладонью по лицу и откинулся на спинку стула, не отрывая взгляда от Эндрю, словно пытался собрать в голове всё, что только что услышал, и решить, как именно на это реагировать. В его глазах мелькнуло что-то странное — смесь усталости, раздражения и почти болезненного понимания, от которого у Эндрю внутри сразу начало подниматься знакомое желание оборвать разговор, пока тот не зашёл слишком далеко. Но, как назло, именно сегодня сил на привычную агрессию почти не осталось. Только усталость.       Тяжёлая, въевшаяся под кожу, накопившаяся за месяцы бессонницы и бесконечного ощущения, будто жизнь продолжает двигаться вперёд исключительно по инерции, а он сам где-то давно отстал от неё, застряв в одном и том же моменте — в пустой квартире, в чужом уходе, в злости, которую уже невозможно было нормально носить внутри. Кевин тихо выдохнул и потянулся за бутылкой, снова наполняя стаканы виски.       — И когда ты собирался мне сказать? — спросил он наконец. — После того как подпишешь контракт? Или вообще уже выйдешь на корт?       Эндрю пожал плечами и сделал медленную затяжку.       — Не видел смысла обсуждать это заранее.       — Конечно, — Кевин усмехнулся без тени веселья. — Потому что разговаривать с людьми — это слишком сложная концепция для тебя.       — А для тебя слишком сложная концепция — заткнуться.       Обычно после таких фраз между ними начинался привычный обмен колкостями, почти механический, отточенный годами совместного существования рядом друг с другом. Но сейчас Кевин даже не попытался продолжить. Он только покрутил стакан в пальцах и тихо произнёс:       — Ты понимаешь, что он всё равно узнает?       Конечно Нил узнает. Мир экси был слишком маленьким для подобных новостей. Особенно когда речь шла об Эндрю Миньярде — человеке, который ушёл из профессионального спорта почти сразу после внезапного исчезновения своего нападающего, а теперь так же внезапно решил вернуться. Это будут обсуждать. Этим будут забиты спортивные паблики, интервью, аналитика. Люди любят истории возвращений. Особенно такие.       Эндрю ненавидел это уже заранее. Он отвернулся к окну, медленно выдыхая дым.       — Мне плевать.       Ложь прозвучала спокойно и ровно, почти убедительно. Почти. Кевин смотрел на него слишком долго.       — Нет, — тихо сказал он. — Не плевать. Иначе ты бы не выглядел так, будто сейчас хочешь выпрыгнуть в это окно.       Эндрю коротко усмехнулся и опустил взгляд на сигарету между пальцев. Пепел стал слишком длинным и в итоге осыпался на подоконник серой крошкой. Проблема заключалась в том, что Кевин снова оказался прав. Не потому, что Эндрю хотел, чтобы Нил узнал. И не потому, что надеялся на какую-то реакцию. Он вообще не знал, чего хочет от Нила теперь.       Иногда — чтобы тот просто исчез окончательно и перестал существовать в его голове двадцать четыре часа в сутки. Иногда — чтобы однажды внезапно появился на пороге этой квартиры, как раньше, промокший после дождя, раздражающе живой, с растрёпанными рыжими волосами и этим своим взглядом, от которого внутри всегда становилось одновременно спокойнее и хуже.       Эндрю ненавидел себя за эти мысли.       Потому что после всего, что произошло, он должен был чувствовать только злость. Только ненависть. Только желание больше никогда не видеть Нила Джостена в своей жизни.       И часть его действительно ненавидела. Ненавидела за уход. За пустую кровать по утрам. За коробки с вещами в кладовке. За то, что после всех этих лет Нил всё равно выбрал исчезнуть в одиночку, как делал всегда.       Но другая часть — самая отвратительная, самая слабая — всё ещё скучала по нему так сильно, что иногда это ощущалось почти физической болью.       Эндрю резко затушил сигарету и встал с подоконника, потому что сидеть спокойно вдруг стало невозможно. Он прошёлся по кухне, остановился у раковины и машинально взял ту самую кружку с лисами, будто только сейчас заметил её среди остальной посуды.       Белая керамика была чуть сколота у края — Нил однажды уронил её спросонья и потом целый день ходил расстроенный так, словно разбил что-то действительно важное.       Эндрю тогда назвал его идиотом. Нил в ответ показал средний палец и всё равно продолжил пить из неё кофе. Память об этом всплыла слишком ярко. Настолько ярко, что на секунду у Эндрю буквально свело челюсть от внезапной волны злости и чего-то ещё, гораздо хуже злости. Он медленно поставил кружку обратно в раковину и тихо произнёс, не оборачиваясь:       — Я возвращаюсь не ради него, Кевин.       — Я знаю, — ответил тот после короткой паузы. — Но ты всё равно делаешь это из-за него.

***

      Осень тянулась медленно и вязко, словно время само не хотело двигаться дальше. После разговора с Кевином всё действительно закрутилось слишком быстро — звонки, документы, просмотры, бесконечные тренировки и медицинские проверки, которые Эндрю проходил с тем же выражением лица, с каким люди обычно идут на казнь.       Новость о его возвращении в экси разлетелась по лиге почти мгновенно. Спортивные сайты захлебнулись заголовками, аналитики строили теории одна нелепее другой, а комментарии в сети окончательно превратились в помойку из восторгов, сплетен и бесконечных вопросов о том, почему Эндрю Миньярд вообще вернулся спустя столько месяцев почти полного исчезновения.       Самого Эндрю это не волновало. По крайней мере, он очень старательно делал вид, что не волнует. Настоящей проблемой оказалось другое — снова выйти на корт.       Первый день отборочных ударил по нему сильнее, чем он ожидал. Не физически. Тело помнило всё слишком хорошо: как держать клюшку, как двигаться в воротах, как просчитывать траекторию мяча ещё до броска. Мышцы отзывались привычной тяжестью, лёгкие горели после нагрузок, ладони снова начали стираться о перчатки — всё это было знакомо до тошноты.Но вот шум…Шум оказался хуже.       Свист кроссовок по покрытию, удары мяча о бортики, крики игроков, запах резины и пота, яркий свет прожекторов над кортом — всё это обрушилось на Эндрю разом, резко, почти жестоко, словно экси вовсе не собирался давать ему времени привыкнуть заново. И вместе с этим пришли воспоминания. Слишком много.Слишком ярко.       Рыжие волосы под светом стадиона. Быстрые шаги по площадке. Глухой удар плеча Нила о борт после особенно жёсткого столкновения. Его тяжёлое дыхание в раздевалке после матчей. Эндрю ненавидел это.Ненавидел, что даже здесь, спустя месяцы, Нил всё ещё продолжал существовать рядом невидимой тенью, будто намертво въелся в саму структуру игры.       Команда, в которую его в итоге взяли, называлась «Бароны». Средний клуб с хорошей защитой, отвратительным менеджментом и тренером, который первые две недели смотрел на Эндрю так, будто одновременно был счастлив заполучить его и ждал, что тот в любой момент передумает и уйдёт снова.       Сам Эндрю почти ни с кем не разговаривал. Это тоже оказалось привычным.       Игроки сначала заметно нервничали рядом с ним — слишком хорошо знали, кто именно внезапно оказался в их раздевалке. Некоторые откровенно пялились первые дни, будто пытались понять, настоящий ли это вообще Эндрю Миньярд или какая-то очень убедительная галлюцинация. Другие старались не смотреть лишний раз вовсе.       Эндрю устраивал оба варианта. Тренировки были тяжёлыми. По-настоящему тяжёлыми. Осенний сезон только начинался, а до финальных игр весной оставались месяцы бесконечной работы, и тренер «Баронов» будто поставил себе личную цель убить команду ещё до зимы.       Утренние тренировки начинались в шесть. Эндрю ненавидел утро почти так же сильно, как разговоры о чувствах, но теперь хотя бы появилась причина вылезать из постели раньше полудня. Корт встречал их ледяным воздухом арены, запахом свежего покрытия и раздражёнными голосами сонных игроков, которые уже на разминке выглядели так, будто мечтают умереть.       Иногда Эндрю почти понимал их. Он работал жёстко. Даже слишком. Будто пытался доказать что-то самому себе. Или, может быть, наоборот — наказать себя за месяцы, проведённые вне игры. После тренировок мышцы горели так сильно, что иногда ночью он просыпался от боли в плечах и руках, но это хотя бы была понятная боль. Простая. Честная. В отличие от всего остального.       — Ты вообще умеешь отдыхать? — однажды спросил его их второй защитник после особенно жестокой тренировки, когда вся команда буквально расползлась по скамейкам, пытаясь отдышаться.       Эндрю сидел у стены, медленно стягивая перчатки, и только лениво поднял на него взгляд.       — Нет.       Парень фыркнул, явно решив, что это шутка. Эндрю не стал его переубеждать.       Со временем команда начала привыкать к нему — осторожно, постепенно, как привыкают к дикому животному, которое пока не решило, стоит ли кусать тебя за руку. Игроки перестали замолкать, когда он заходил в раздевалку. Тренер начал орать на него почти так же часто, как на остальных. Иногда после вечерних тренировок они даже сидели всей командой в дешёвой закусочной напротив арены, обсуждая матчи, тактику и шансы на сезон.       Эндрю почти никогда не участвовал в разговорах. Но слушал. И впервые за долгое время внутри появлялось что-то похожее на ощущение движения вперёд. Не счастье. Не покой. Просто возможность дышать чуть свободнее, когда тело наконец уставало настолько, что в голове становилось тихо. Иногда этого было достаточно.

***

      Отборочные они прошли тяжело. Не красиво, не триумфально, не так, как спортивные журналисты потом пытались описывать это в своих статьях с громкими заголовками про «возвращение легенды». На деле всё выглядело куда менее романтично: бессонные ночи, ледяные утренние тренировки, сорванные голоса тренеров, синяки под защитой и постоянное ощущение, будто вся команда держится исключительно на чистом упрямстве. Но они всё-таки прошли.       И с этого момента сезон начал по-настоящему набирать скорость. Игры шли одна за другой, почти не оставляя времени остановиться и выдохнуть. Осень постепенно переходила в зиму, холод становился острее, а график — жестче. Самолёты, гостиницы, арены, бесконечные переезды и вечная усталость, въевшаяся в мышцы так глубоко, что Эндрю перестал замечать её отдельно от собственного тела. И, как назло, это работало.        Экси действительно снова занял слишком много места в его голове, вытесняя всё остальное хотя бы на несколько часов в день. На корте было проще. Там существовали только скорость, расчёт, удары мяча и ярость, которую можно было направить во что-то конкретное. Гораздо хуже становилось вне игры.       После побед команды обычно куда-то тащились — бары, клубы, вечеринки в съёмных домах, квартиры игроков, где музыка гремела до самого утра, а алкоголь лился так, будто следующий матч никогда не наступит. Эндрю почти не ходил. Иногда появлялся минут на десять, просто чтобы тренер перестал прожигать его взглядом и делать вид, будто командный дух — это священная концепция, обязательная для выживания. В основном же он предпочитал возвращаться домой. Тишина всё ещё была лучше людей. Но в этот раз всё пошло иначе.       После очередной игры — тяжёлой, грязной, вымотавшей их до дрожи в мышцах — команда всё-таки вытащила его в клуб почти силой. Райан что-то громко орал про «один вечер тебя не убьёт», кто-то уже был слишком пьян, чтобы воспринимать реальность нормально, а тренер, к удивлению Эндрю, просто устало махнул рукой и сказал:       — Если Миньярд добровольно согласился выйти с вами — я обязан это увидеть собственными глазами.       Эндрю пожалел о своём решении почти сразу, как только они вошли внутрь. Клуб был переполнен людьми, музыкой и светом. Басы били куда-то под рёбра, воздух пах алкоголем, парфюмом и сигаретным дымом, а мигающие лампы резали глаза после яркого света арены. Люди смеялись слишком громко, двигались слишком близко, касались друг друга так легко и естественно, будто мир действительно был простым местом, где никто никогда никого не терял.       Он сразу ушёл к дальнему бару, взял виски и занял место в самом углу, где хотя бы можно было видеть выход. Команда быстро растворилась в толпе, и это устраивало его идеально. Кевин появился рядом минут через десять.       — Я так и знал, что ты спрячешься здесь, — произнёс он, опираясь локтями о барную стойку.       — А я так и знал, что ты начнёшь меня раздражать в течение первого получаса.       Кевин усмехнулся, но взгляд у него был слишком внимательный. Эндрю понял всё почти сразу. Конечно Дэй знал, кто ещё будет здесь сегодня. Мир экси снова оказался слишком маленьким. После игр клубы и вечеринки постепенно превращались в одну общую территорию для игроков разных команд — особенно в середине сезона, когда все мотались по одним и тем же городам. И Кевин, очевидно, не хотел оставлять его одного. Это бесило почти так же сильно, как тот факт, что часть Эндрю была за это благодарна.       — Расслабься, — тихо сказал Кевин, заметив, как напряглись его плечи. — Он в другом конце клуба.       Даже без имени Эндрю сразу понял, о ком речь. Что-то внутри неприятно дёрнулось. Старое, злое, давно знакомое чувство, от которого мгновенно захотелось закурить.       Он медленно сделал глоток виски и уже собирался сказать Кевину что-нибудь особенно неприятное, когда случайно поднял взгляд. И увидел Нила.       Мир не остановился. Ничего драматичного не произошло. Музыка всё так же гремела по залу, люди продолжали смеяться и двигаться в цветных вспышках света, бармен что-то кричал через стойку, а рядом Кевин тихо выругался себе под нос, поняв по лицу Эндрю, что момент уже упущен.       Нил стоял у противоположной стены клуба рядом с каким-то парнем и Джереми Ноксом. Просто разговаривал. Ничего больше. Но этого оказалось достаточно.       Потому что Эндрю слишком хорошо умел замечать мелочи. Всегда умел. Именно из таких мелочей годами и строилось его понимание людей — случайные взгляды, движения рук, расстояние между телами, то, как человек наклоняет голову во время разговора или позволяет кому-то касаться себя чуть дольше обычного.       Незнакомец стоял слишком близко. Нил, слушая его, едва заметно наклонился вперёд — расслабленно, почти привычно. В какой-то момент парень с зелеными глазами коснулся его локтя, просто мимолётно, что-то говоря с улыбкой, и Нил не отстранился. Даже не напрягся. Этого хватило.       В груди что-то резко сжалось — не как удар, а хуже. Тихо, глубоко, будто кто-то медленно провернул под рёбрами нож, который там и без того торчал уже несколько месяцев. Потому что Эндрю слишком хорошо помнил, каким Нил был раньше рядом с чужими людьми. Настороженным. Жёстким. Всегда готовым отступить на шаг назад. А сейчас он выглядел… спокойным. И от этого внутри стало по-настоящему мерзко.       Не из-за ревности даже. Нет. Что-то гораздо хуже. Будто за время, пока Эндрю учился заново дышать без него, Нил действительно начал жить дальше.       Кевин что-то тихо сказал рядом, но Эндрю уже не слушал. Он отвёл взгляд первым. Резко. Почти зло. Поставил стакан на стойку и поднялся раньше, чем успел передумать.       — Эндрю, — начал Кевин напряжённо.       — Не сейчас.       Голос прозвучал спокойно, но Дэй всё равно сразу замолчал. Потому что слишком хорошо знал этот тон.       Эндрю направился к выходу, не оборачиваясь. Музыка продолжала греметь где-то за спиной, свет резал глаза, люди смеялись и сталкивались плечами в тесноте клуба, а внутри снова разрасталось знакомое ощущение удушья, от которого хотелось либо разбить что-нибудь, либо просто исчезнуть. Уже у дверей он почувствовал на себе взгляд.       А потом дверь клуба закрылась за его спиной, отрезая музыку, голоса и чужую жизнь, в которой Нил Джостен, кажется, всё-таки научился существовать без него.       Холодный воздух ударил в лицо сразу, как только за спиной захлопнулась тяжёлая дверь клуба. Музыка мгновенно стала глухой, будто её утопили под толщей воды, а шум улицы наоборот оказался слишком отчётливым — шорох шин по мокрому асфальту, далёкие сигналы машин, ветер, гоняющий по тротуару влажные листья.       Эндрю остановился прямо у входа, медленно доставая сигареты из кармана куртки. Пальцы двигались спокойно, привычно, хотя внутри всё было натянуто до болезненного предела.       Он не должен был реагировать так. Это было смешно. Жалко даже. Нил просто разговаривал с другим человеком. Стоял слишком близко, позволял себя касаться, смотрел на того парня тем самым спокойным внимательным взглядом, который раньше почти никто не получал от него добровольно — и этого оказалось достаточно, чтобы внутри Эндрю снова что-то неприятно треснуло.       Пламя зажигалки дрогнуло от ветра. Он глубоко затянулся, позволяя дыму обжечь горло. Не помогло. Перед глазами всё ещё стоял Нил — живой, настоящий, в тёплом свете клуба, с растрёпанными рыжими волосами и этим расслабленным выражением лица, которого Эндрю не видел уже очень давно. Возможно, вообще никогда не видел по-настоящему.       И именно это убивало сильнее всего. Потому что рядом с Филом Нил выглядел человеком, который больше не ждёт удара каждую секунду своей жизни. Не сжимается инстинктивно от чужих движений, не просчитывает пути отхода, не держит весь мир на расстоянии вытянутой руки.       Он выглядел… спокойным. Будто постепенно учился жить дальше. Эндрю ненавидел его за это почти так же сильно, как за собственное желание всё равно смотреть.       Он медленно выдохнул дым в холодный воздух и запрокинул голову назад, прикрывая глаза. Ветер тут же пробрался под воротник куртки, холодя кожу, но это было даже хорошо. Холод хотя бы отрезвлял.       Проблема заключалась в том, что какая-то часть Эндрю всё ещё ожидала увидеть Нила сломанным. Не потому что он действительно хотел ему боли — нет, всё было гораздо уродливее. Просто если Нил тоже страдал, если ему тоже было так же плохо и пусто, тогда всё это имело хоть какой-то смысл. Тогда Эндрю не чувствовал бы себя единственным идиотом, который продолжал жить среди чужих призраков.       А теперь оказалось, что Нил смеётся в клубах, позволяет другому человеку касаться себя и смотрит на него так, будто мир не развалился окончательно. Это ощущалось как предательство, хотя Эндрю прекрасно понимал, насколько несправедлива эта мысль.       Они расстались.       Нил ушёл.       Нил ничего ему не должен.       Но злость всё равно поднималась внутри медленно и густо, смешиваясь с чем-то гораздо хуже — ревностью, тоской, болезненным ощущением потери, которое за последние месяцы не стало меньше ни на грамм.       Дверь клуба снова открылась, выпуская наружу волну музыки и смеха. Кто-то пьяно засмеялся у входа, две девушки в коротких платьях быстро пробежали мимо к такси, а следом на улицу вышел Кевин.       Он сразу заметил Эндрю у стены здания и направился к нему без лишних слов. Некоторое время они просто стояли молча. Кевин достал сигарету, закурил и только потом тихо произнёс:       — Я говорил организаторам, что это плохая идея.       Эндрю коротко усмехнулся, не открывая глаз.       — Ты сейчас пытаешься сделать вид, что умеешь предотвращать катастрофы?       — Нет. Я пытаюсь понять, насколько всё плохо.       Эндрю наконец посмотрел на него. Жёлтый свет фонаря падал Кевину на лицо резкими тенями, подчёркивая усталость под глазами и напряжённо сжатую челюсть. Дэй выглядел так, будто уже заранее готовился вытаскивать Эндрю из очередного эмоционального ада, в который тот добровольно полез.       — Расслабься, — спокойно сказал Эндрю, стряхивая пепел на мокрый асфальт. — Я не собираюсь устраивать сцену.       — Я знаю. Это-то меня и беспокоит.       Ветер снова ударил между домами, поднимая с земли влажные листья. Где-то наверху мигнула вывеска клуба, окрашивая улицу то в синий, то в красный свет. Эндрю молчал слишком долго, и Кевин, конечно же, это заметил.       — Ты всё ещё любишь его, да? — тихо спросил он наконец.       Эндрю медленно отвёл взгляд обратно к дороге. Машины проносились по мокрой улице размытыми световыми полосами, а дождь снова начинал моросить — мелко, холодно, почти незаметно.       Он мог соврать.       Мог привычно огрызнуться, перевести разговор, сделать вид, будто Кевин только что спросил какую-то бессмысленную ерунду. Именно так Эндрю поступал всю жизнь, когда кто-то подходил слишком близко к вещам, которые он предпочитал держать внутри. Но сейчас сил на ложь почему-то не осталось.       Поэтому спустя несколько секунд он тихо, почти устало усмехнулся и произнёс:       — В этом и проблема.