Просто дай мне погаснуть

Месяц спустя.

      Месяц с того самого утра, когда боль стала выбором, а не наказанием. С тех пор каждый день начинался одинаково: с пробуждения, в котором не было ни настоящего сна, ни настоящей жизни — только ощущение, что тело по-прежнему здесь, а всё остальное задержалось где-то между прошлым и чем-то, что никто уже не пытается назвать будущим.       В комнате было темно, даже несмотря на сквозь плотные шторы робко пробивавшийся свет. Нил больше их не открывал — не потому что боялся света, а потому что день, ворвавшийся слишком резко, казался невыносимо громким, как будто кто-то кричал прямо в ухо. Тишина стала убежищем. Она не задавала вопросов, не выносила суждений, не просила объяснений. Она просто была.       Джостен сидел на краю кровати, склонившись вперёд, так, будто тело само пыталось защитить себя от всего, что приходило извне. В пальцах он сжимал тонкое металлическое лезвие, которое за это время перестало быть чем-то страшным — оно стало личным, почти интимным предметом, как зубная щётка или брелок с ключами. Оно лежало в ладони ровно, спокойно, и, несмотря на холод, не пугало, не отталкивало. Холод в нём был честным, прямым, в нём не было предательства, как в людях.       Он рассматривал свою кожу, будто проверял что-то давно знакомое, потерявшее эмоциональный вес. Нил знал, где порезы заживали слишком быстро, где шрамы ложились неудачно, где можно оставить новую линию — аккуратную, продуманную, не слишком глубокую, но достаточно болезненную, чтобы почувствовать. Всё это было почти хирургией — точной, выверенной, совершенной в своей личной, тайной логике.       Первый порез был долгим, тянущимся, словно сам воздух сопротивлялся тому, что происходило. Кровь выступила не сразу — ей требовалось время, чтобы согреться и появиться на свет. Она стекала медленно, будто не спешила покидать его. Второй был быстрее. Третий — машинально точным. Четвёртый — уже почти не ощущался, потому что тело привыкло. Потому что душа — нет.       В течение нескольких минут, пока кровь остывала и пульс замедлялся, Нил позволил себе просто сидеть, не двигаясь, не думая, не анализируя. В этих коротких промежутках между болью и бинтами рождалось что-то вроде покоя. Странного, искажённого, но настоящего. Здесь не было страха. Не было даже желания остановиться. Только понимание — что это нужно. Чтобы выйти из комнаты. Чтобы выжить.       Он вытер кровь ватой, пропитанной антисептиком, обработал кожу, небрежно, но достаточно, чтобы не оставить инфекции ни шанса. Нил не искал риска. Не хотел смерти от сепсиса. Просто, чтобы внутренний крик перестал разрывать грудную клетку изнутри.       Движения были точными, последовательными, доведёнными до автоматизма. Он достал чёрный бинт — плотный, с аккуратной липучкой. Накладывал повязку так, как видел это много раз: начиная снизу, оборачивая предплечья ровными витками, следя, чтобы не было складок и ничего не было видно. Эндрю бы сделал именно так. Он помнил это слишком хорошо, чтобы ошибиться.       Когда бинт был закреплён, Нил выдохнул глубоко. Подошёл к раковине, умыв лицо холодной водой, и долго смотрел в зеркало. Его отражение ничего не говорило. Оно просто смотрело в ответ — устало, тихо, без упрёка. Лицо бледное, с едва заметными тенями под скулами. Но в целом — достаточно нормальное, чтобы поверили.       Джостен натянул спортивную майку, накинул толстовку, проверил, не видно ли бинтов через ткань, поправил ворот, провёл пальцами по волосам. Улыбка была ровной, спокойной, привычной.       В коридоре его уже ждал Джереми.       — Готов? — слегка улыбнулся Джереми. — Сегодня будет жарко, они выкатили новых защитников, один из них играет на скорость, как бешеный.       Нил кивнул.       — Даже интересно стало. Пора посмотреть, кто из них умеет держать удар.       Они вышли на парковку. Воздух казался одновременно тяжёлым и свежим, предвещая что-то новое, хотя тело Нила всё ещё с трудом принимало день. Перед капотом машины стоял высокий парень с расслабленной, но собранной осанкой, плечи чуть развернуты, руки свободно опущены. В глазах — глубокий изумрудный блеск, внимательный и спокойный одновременно. Эти глаза показались знакомыми, и Нил моргнул, вспоминая смутное знакомство, которое оставило неприятное чувство из-за Ники.       Парень заметил взгляд Нила и слегка улыбнулся — мягко, спокойно, с лёгкой игривостью, не давя, но фиксируя внимание. Он кивнул понимая, что Джостен узнал его и, после щелчка разблокировки машины, открыл заднюю дверь и сел на заднее сиденье с непринуждённой уверенностью.       — Вы знакомы? — осторожно спросил Джереми, уловив лёгкое напряжение в воздухе.       — Да, Ники нас познакомил, — ответил Нил ровно.       — Ники… — протянул Джер, понимая, что все, что касается этого неугомонного, происходит максимально неловко.        Нил сел на переднее сиденье, внимательно следя за Филом через зеркало заднего вида. 

***

      Зал был шумным, живым — чужим, но в нём не чувствовалось агрессии. Только пульсация движения, ритм новой команды, к которому ещё нужно было прислушаться. В воздухе висел запах свежей резины, пота и энергетиков — характерный, родной для любого тренировочного пространства, где экси был не игрой, а образом жизни.       Джереми шёл первым — уверенно, открыто, почти сияя тем солнечным спокойствием, которое когда-то так раздражало Нила. Теперь оно стало якорем, к которому он незаметно тянулся, даже если себе в этом не признавался.       — Парни! — голос Нокса прозвучал громче, чем обычно. — Познакомьтесь. Это Нил Джостен. Думаю, вы о нём слышали.       Разговоры на поле оборвались не сразу — сначала возникло любопытное напряжение, как перед грозой. Потом — вспышки узнавания, перешёптывания, тихое «Да ладно?!» где-то справа. Один из игроков — светловолосый, с веснушками на щеках и искренней детской радостью в глазах — вскинул руки:       — Ты тот самый Джостен? С «Лисами»? Чёрт, я на твоих играх рос!       Нил чуть склонил голову, уголок губ дёрнулся в привычной, почти сухой полуулыбке. Он кивнул.       — Старею, выходит.       — Не переживай, Джостен, — вставил кто-то с другого конца поля, — с таким нападающим мы хотя бы шанс на плей-офф получим.       — С таким форвардом у нас, наконец, появится стиль, — отозвался другой. — Хотя я всё ещё не уверен, что Джостен настоящий. Он же должен был быть выше.       — Вживую он вообще кажется человеком, — добавил третий, уже с улыбкой.       — Не обольщайтесь, — спокойно сказал Нил, стягивая худи. — Я всё ещё умею делать пакости, если меня плохо подкармливают.       Смех прошёлся по раздевалке волной — лёгкий, искренний. Он принял их. И они — его.

***

      Форма лежала на скамье, сложенная аккуратно, почти ритуально: тёмно-жёлтая, с чёрной полосой, плотная ткань с логотипом осиного крыла на груди. Джереми оставил её с пометкой на бумажке: «Твоя. Не спрашивай, как уговорили тренера.»       Нил сел напротив, внимательно провёл пальцами по швам, ощутил плотность материала. Ткань была чуть тёплой — словно руки предыдущего обладателя ещё держали её. Не просто вещь, а приглашение: место в команде.       Он медлил, не из-за сомнений, а из-за привычной осторожности, потому что ему вновь нужно было привыкать к людям, вновь находить друзей, врагов, проблемы, спорить и отстаивать свои идеи и стратегии. Он делал это сотни раз, но именно сейчас ему придется вновь проходить это в одиночку. Будто он вернулся в то время, когда безустанно бежал от смерти.       Он натянул шорты и майку, проверил бинты на предплечьях, аккуратно подтянул защиту, и лёгкое жжение от натянутых тканей напомнило о привычных ощущениях игры. « Все хорошо. Я справлюсь.»

***

      Когда Нил вышел на поле, шаг был уверенным, спина — ровной. Шлем в руке, перчатки — затянуты до щелчка. Внутри всё клокотало: от боли, от напряжения, от тяжести чужих взглядов. Но тело двигалось автоматически, как будто не он шёл, а то, что от него осталось.       Сначала всё было как всегда. Звуки глушились в шлеме. Пульс бил в висках. Ноги искали ритм. Но потом — началось. Каждое движение рукой — ударяло по бинтам. Каждый поворот — тянул кожу. И каждый рывок — будто выдирал его изнутри.       Жжение усилилось. Оно ползло под кожей, горячее, липкое. Кровь начала подниматься, напитав бинты, как губку. Он ощущал её: вязкую, плотную, как вторую кожу. Страх подкатывал горлом. Вдруг кто-то заметит? Вдруг защита промокнет? Вдруг кто-то увидит, как он горит?       Он поймал на себе взгляд — чужой, быстрый, острый. «Фил…»       На секунду паника вдавалась к каждую клетку его тела, но Джостен зажмурил глаза до ярких звезд и также с силой распахнул их. «Ты всё ещё играешь. Всё ещё дышишь.»       И он играл. Бегал, отбивал, входил в столкновения. Он держался. С каждой секундой легче не становилось — бинты становились всё теплее, почти обжигающими, но форма не пропускала. Ни капли. Он был в безопасности.

***

      После свистка Нил ушёл в сторону первым, не привлекая внимания. В раздевалке остались голоса, обсуждения, шутки, приглушённый смех. Он сел на скамью, будто случайно, и начал расшнуровывать ботинки медленно, тщательно, затягивая каждый момент.       Джостен ждал, пока все уйдут, и он останется один, наедине со своей тайной. И только тогда он встал. Только тогда он позволил себе идти прихрамывая — едва, почти незаметно. Только тогда снял форму.       Защитные элементы были влажными, как будто в них ныряли. Под майкой — бинты, тёмные, пропитанные, с едва заметным блеском. Он не стал на них смотреть. Просто вошёл в душ и включил ледяную воду.       Она стекала по телу, оставляя мурашки, обтекала порезы, смывала кровь, боль, страх, и частично — вину. Нил стоял, не двигаясь, пока всё не стало прозрачным. Пока бинты не сползли в угол, скомканные, обмякшие.       Он не плакал. И не улыбался. Он просто стоял под водой, пока кожа не стала белой, а пальцы — дрожащими.

***

      С конца августа их дни складывались в рваную мозаику: завтрак — тренировка — видеопросмотры — тактика — вторая тренировка — душ — еда — отрубиться. И снова по кругу.       Тело болело почти всегда. Но боль стала фоном, как влажный воздух Атланты или светофоры, на которых Нил перестал замечать цвета. Пальцы гудели от натяжения ракетки, плечи ломило от бесконечных бросков, а бинты под формой всё чаще начинали натирать кожу. Иногда они прилипали. Иногда — сползали, обнажая следы, которые не должен был видеть никто.       Но пока никто и не видел.       Он следил за этим.       Тщательно.       Форма скрывала многое, а защита — всё остальное. А его натянутая улыбка придавала нормальности в его лице перед другими людьми.       Филлип оказался на удивление выносливым. Слишком выносливым — учитывая, что на вид он был скорее типом «ботаника с кудрями», чем полноценного экси-игрока. Но уже на третьей тренировке Нил понял, что у парня взрывная реакция и руки как у чертова часового механика — точные, быстрые, без лишнего движения. Это бесило и… восхищало.       Они сталкивались чаще других. В зоне. На перехватах. На скорости. А потом — вне поля: в раздевалке, в очереди за едой, в зале, когда оба приходили на полчаса раньше.       — Ты всегда приходишь первым? — спросил Фил однажды, пристёгивая налокотники.       Нил бросил на него взгляд, но не улыбнулся.       — Я просто не люблю опаздывать.       — Или не хочешь встречаться с остальными? — уточнил Фил, и в голосе не было насмешки. Только тихая, бережная догадка.       Нил не ответил. Просто надел шлем и вышел на поле.

***

      Поздний вечер. Комната погружена в тишину — только лёгкий шум вентиляции и приглушённый свет от экрана телефона. Нил принимает вызов, даже не задумываясь.       — Жив? — голос Аарона ровный, спокойный, как всегда. Удивительно, насколько целительным может быть тон.       — Условно, — хрипло ответил Нил. — Ты?       — Тоже условно. Хлоя сегодня решила, что кроватка — это заговор. А Сара начала плакать на звук микроволновки.       Нил усмехнулся.       — Кейтлин держится?       — Она на грани. Сегодня пыталась подкупить девочек печеньем, забыв, что им три месяца. Ушла в спальню с фразой: «если я не выйду через полчаса — назови одну из них в честь меня».       — Сильный ход.       — Моя жена — стратег. Кстати, — голос Аарона стал чуть мягче. — Ты так и не решился приехать?       Нил молчал. Несколько секунд. Не глушащая тишина, просто пауза.       — Не готов, — сказал он наконец, тихо. — Ещё нет.       Тишина. Потом Аарон заговорил снова, словно переключаясь, давая Нилу отдохнуть от давления.       — Один мой пациент сегодня принёс в кабинет пластиковый человеческий скелет. Сказал, что «он помогает ему не чувствовать одиночества».       — А он идейный. Возможно, стоит тоже попользовать?       — Особенно когда он начал с ним спорить. Скелет оказался демократом. Пришлось усадить обоих и проговорить границы.       Нил засмеялся — негромко, но искренне. Как будто что-то тёплое скользнуло внутри грудной клетки и на секунду вытеснило привычную тяжесть.       — Ты невозможен, Миньярд.       — Я психиатр. Наш бренд — невозможность. Как ты спал в последние дни?       — С переменным успехом. Иногда отрубаюсь, иногда ловлю себя, как считаю трещины на потолке.       — Ты всё ещё держишься.       — Или держу в себе.       Аарон не стал спорить. Только мягко сказал:       — Если однажды захочешь перестать — просто приезжай. Мы не будем задавать вопросов. Только дадим подержать Сару. Она пахнет мятой и революцией.       — А Хлоя?       — Хлоя пахнет как Эндрю. То есть… ничем, кроме опасности.       — Ладно, — усмехнулся Нил. — Я подумаю.       — Спокойной ночи, Джостен.       — И тебе, Миньярд.       Сигнал оборвался. А бинты под футболкой всё ещё были чуть влажными от промытой крови.

***

      Тренировки сливались в одно бесконечное полотно боли, пота и грохота мячей об щитки. Мышцы ныли почти круглосуточно, тело просыпалось раньше будильника от судорог, но Нил держался — как держатся те, кто боится остановиться. Остановка означала тишину, а в тишине слишком слышно собственное дыхание.       «Осы» собирались на поле каждый день, будто в последний. Джереми, как всегда, не показывал усталости. Филлип, как назло, всё чаще подстраивался под Нила — пасовал, подсказывал, шептал короткие фразы на ухо так близко, что кровь бросалась в голову. Нил наблюдал, внимательно слушал, но не вмешивался. Он просто принимал темп нового нападающего. И не отталкивал его.       Вечер тянулся лениво, как тёплое одеяло на изношенном диване. Комната была окутана мягким светом торшера, за окном тянуло осенним ветром, пахло дождём, листвой и уличным дымом от чьего-то костра. На экране — очередной матч отборочного этапа. Команда из Техаса против питтсбургской. Быстрая игра, насыщенная, но внимание Нила всё равно уплывало, растворяясь в ритме собственных мыслей.       Он сидел, поджав ноги, с пледом на коленях, с бутылкой воды в руке, которую держал уже полчаса, не сделав ни глотка. Рядом — Джереми, босой, в растянутой майке, тихо грыз морковку и что-то помечал в блокноте, лежащем на подлокотнике. Он делал так всегда — пытался быть полезным даже в моменты отдыха.       — Посмотри на вратаря, — вдруг сказал он. — Его стойка напоминает стиль мексиканцев. Видишь, как он встаёт на пятки, будто сейчас попятится?       Нил слегка кивнул, не отрывая взгляда от экрана. Каждый раз, когда мяч приближался к воротам, его тело напрягалось. Сердце замирало в ожидании. И каждый раз — не тот. Не так он стоял. Не так ловил. Не он.       Где-то на скамейке запасных, в тени, среди тренерского штаба — намёка не было. Эндрю исчез. Будто испарился. И в этом исчезновении было что-то болезненно правильное. Он всегда так делал — уходил до того, как становилось слишком больно или слишком по-настоящему.       Матч за матчем, Нил смотрел, молчал и ждал. Хотя сам уже давно не понимал — чего. Он искал, сканировал каждое лицо. Иногда ему хотелось позвонить, услышать просто дыхание и понять, что с Эндрю все хорошо.       Нил сжал кулаки. Бинты под одеждой тянулись и чесались — напоминание о том, где теперь его боль. Где его граница. И это ощущение помогало ему возвращаться в реальность и расслабляться. Кажется, он становился зависимым, и с каждым разом хотелось все больше и глубже, хотя, Джостен понимал, что когда-то это будет слишком глубоко и тогда, возможно, все закончится.       — У вас с Филом получилось отработать защитную связку, — Джереми вновь вырвал его из раздумий. — Думаю, если бы ты подал чуть раньше в прошлый раз, он бы смог прорваться в зону перед броском.       Нил молчал.       — Хотя… — Джереми усмехнулся, — ты ведь не из тех, кто любит спешить.       — Зависит от того, к чему, — тихо отозвался Нил, не отрывая глаз от экрана.       Он поднёс бутылку к губам, но снова не сделал глотка.       Джереми смотрел на него боковым зрением, не давил. В его взгляде не было жалости — только та же устойчивая, надёжная тишина, в которой можно было оставаться собой. Даже если ты — развалина с бинтами под кофтой.       — Знаешь, если бы Фил не смотрел на тебя, как щенок на нового хозяина, я бы подумал, что он на меня запал.       Нил приподнял бровь, бросив на него короткий взгляд.       — Почему ты вспомнил про Фила? Ты ревнуешь?       — Я? — Джереми нарочито возмутился. — Никогда. Я просто уважаю моногамию. Особенно между моими игроками и их психоэмоциональной стабильностью.       Нил снова посмотрел на экран. В комнате стало слишком тихо. Слишком. И он не сразу понял, откуда это чувство — боль, едва ощутимая, но настоящая.       — Не делай того, о чём потом будешь жалеть. И не обманывай ни себя, ни тех, кому не безразличен. Ты не сможешь дать того, чего он заслуживает, Нил.       Комната стала почти пустой от звуков. Только дыхание, тяжёлое, неровное, будто слишком громко в этом пространстве. Нил почувствовал, как внутри что-то сжалось, едва ощутимо — но настоящее, как тёплый нож под ребрами.       Заслуживал? Наверное, да.       Его тянуло к Майлзу — к этому тихому, почти незаметному присутствию, которое не требовало слов, которое понимало игру без объяснений, которое было рядом плечом к плечу и, казалось, само делало Нила лучше, острее, быстрее. Его тандем с Филом на поле был совершенен, и это была их маленькая, хрупкая магия.       И в этом притяжении было что-то опасное. Джостен ощущал влечение, это особое внимание, которое прижимало к себе, словно пыталось согреть старые, замороженные куски внутри. Но он не отталкивал — почему? Потому что хотелось забыть прошлое? Потому что это был способ проверить, сможет ли быть легче? Или это был крик его собственного сердца, которое всё ещё пыталось дышать после Эндрю?       Филлип заслуживал. В этом Нил был уверен. А сам? А он? Был ли он тем, кто заслуживает быть рядом, кто сможет быть настоящим, а не лишь отблеском боли, маской и бинтами под рукавами, которые скрывают шрамы?       Он опустил взгляд на свои руки, на пальцы, сжимающие край старой футболки, и почувствовал странное облегчение в том, что хотя бы сейчас не нужно решать эту загадку. Возможно, потом — позже — он даст себе право думать об этом. А пока можно было плыть по течению, позволяя себе просто быть, пока мысли о прошлом и будущем мягко отступают, растворяясь в настоящем.       — Кстати, ты заметил, что у тренера команды из Сакраменто ужасная привычка трогать нос перед подачей? — Джереми сменил тему так, будто это было самым естественным продолжением вечера, и его голос не содержал ни нотки давления. — Я всерьёз подумал, что у него аллергия на успех.       Нил фыркнул, впервые за вечер, и откинул голову на спинку дивана.       — Или аллергия на собственную защиту, — пробормотал он, и в словах прозвучала не только насмешка, но и лёгкая усталость.       — Тоже версия, — сказал Джереми, улыбаясь широко и мягко, и потянулся за ещё одной морковкой, как будто ничто из того, что происходило внутри Нила, не могло потревожить эту простую повседневность.       Нокс снова постучал ногтем по экрану.       — Видишь, опять не тот угол. Третий вратарь подряд бросается влево. Где разнообразие, спрашиваю?       Джереми говорил только о матчах. Он больше не говорил о Филлипе, не касался того, что внутри Нила, не пытался вытаскивать его мысли наружу. Лишь тихо протянул еще один плед, поправляя его на плечах Нила, словно это было всё, что нужно сейчас — небольшой жест заботы, который не требовал ответов.       — Осталось пару недель, — произнёс Нокс едва слышно. — А потом снова будем жить от игры до игры. Странно, да?

***

      Джостен проснулся в темноте — на часах было 04:47. Внутри что-то жгло, беспокойно ворочалось, будто в груди завелась змея и теперь не находила покоя. Сегодня был день первой отборочной игры. И всё внутри него кричало: не готов.       Он долго сидел на краю кровати, сгорбленный, с лицом в ладонях. Джереми всё ещё спал — в соседней комнате, в другой жизни, где было светлее. А Нил снова возвращался в свою ночь.       В ванной он включил воду. Раковина быстро наполнилась ледяной жидкостью, но он не стал плескать её себе в лицо. Вода не могла прогнать то, что сидело внутри.       Он открыл ящик и достал аккуратно завернутое лезвие. Металл казался живым, как будто знал своё место в его пальцах. Шаг за шагом, как ритуал, как молитва, Нил прижался спиной к кафелю, задрал рукав, другой — уже давно не трогал, там просто не было места для манипуляций.       Когда он вышел из своего убежища, дом встречал обычными звуками — запах кофе, редкие утренние шумы, свет мягко пробивался сквозь окна. Нил натянул тёмную кофту, заправил форму в сумку и вышел в коридор, улыбаясь привычной, но пустой улыбкой.       — Готов? — спросил Джереми, садясь рядом в машину.       — Всегда, — улыбка на его губах была привычной. Но глаза — слишком пустые. Нокс больше не сказал ни слова, явно замечая это, просто включил радио и выехал со стоянки.       Раздевалка была наполнена напряжением, как наэлектризованный воздух перед грозой. Форма висела на вешалке, плотная и гладкая ткань, словно новая кожа, которую нужно было натянуть и вытерпеть.       Нил смотрел на неё слишком долго. Слишком внимательно. Внутри — боль. Снаружи — защита. Он снял кофту, быстро переоделся, проверяя, чтобы бинты не выбивались из-под рукавов. Плечи и спина сжались от каждого лишнего движения — рука ныла, бинт стал тёплым ещё до того, как он вышел на поле.       — Слушай, рыжий, ты в порядке? — спросил кто-то из ребят — кажется, Скотт.       — Всегда, — коротко отозвался Нил, усаживаясь на скамью и проверяя шнуровку на кроссовках, как будто эта мелочь могла удержать мир от разваливания.       Тренер вошёл резко, высокий, с голосом, похожим на сирену, мгновенно наполняя пространство командным ритмом.       — Это первая игра. Не делайте из неё последнюю. Работайте как команда, не разрывайтесь на одиночные прорывы. И, чёрт подери, слушайте Нокса. Он — ваш капитан, а не украшение для фото.       — Вот и поговорили, — пробормотал кто-то сзади, и в воздухе прошёл нервный смешок.       Джереми встал, натягивая защиту, и заговорил тем голосом, который Нил слышал последний раз перед игрой Троянцев с Лисами.       — Мы готовы. Мы не идеальны, но мы здесь. Помните, за спиной у нас не просто имена. У нас — путь. И сегодня мы его начинаем. Погнали?       — Погнали, — разом откликнулись вся команда.       Стадион заполнялся звуками толпы — достаточно шумной, чтобы разогнать кровь по венам. Команда вышла на поле, и Нил ощутил, как бинты под формой начали прилипать к коже. Ткань натёрла свежие раны — каждый шаг, каждый толчок отдавался обжигающим жжением.       Но боль держала его здесь. В реальности. Он не улетал, не рассыпался. Она делала его острым, сфокусированным, как лезвие в его ладони.       Игра шла как скрежет по стеклу — соперник был агрессивным, скоростным, рвался в контратаки и бил по флангам, заставляя «Ос» отступать, а каждое касание мяча отдавалось в теле Нила острым, едва выносимым жжением. Он двигался быстро, с трудом сдерживая дыхание — не от усталости, а от резкой боли, будто кто-то поджаривал изнутри каждую мышцу.       — Нил! Назад! — крикнул Джереми, когда прорыв пошёл через центр.       Нил отреагировал машинально: перехват, подкат, мяч в руках, подъём на ноги — и каждый шаг отзывался нестерпимой болью, каждое движение кололо под кожей. Чтобы не закричать, ему пришлось прикусить губу до крови. «Видимо, на этот раз достаточно глубоко»       Каждое следующее движение — как осколок стекла, воткнутый под кожу. Каждое касание — как ожог, как вспышка электричества, что прожигает от пальцев до плеч. Но он играл. До конца.       Они выиграли — через труд, через пот, через крики и адреналин. Два перелома ребер, один выбитый зуб у противника и потеря сознания самого Нила в душевой, когда ледяная вода обрушилась на измученное тело, оставили после себя лишь ощущение выживания, чистого и болезненного, но настоящего.

***

      В клуб они ворвались лавиной — шумной, раскалённой, оглушающей. Кто-то уже орал победный гимн, кто-то танцевал на барной стойке, кто-то стянул кофту и крутил над головой, как знамя. Музыка гремела, будто сердце, вспышки прожекторов мигали сквозь дым, а бармены не успевали наливать.       Нил шёл сзади, немного в стороне, будто смотрел на всё это через стекло. Но эйфория была заразительна, как вирус — она прорывалась под кожу, тянула, закручивала, и даже он не мог устоять. Алкоголь пошёл сразу — обжёг язык, проложил путь по венам, согрел, успокоил. Боль стихла, мысли перестали шептать. Осталось только настоящее — тяжёлый бас, голоса друзей, смех, касания, жара тел, хмельная лёгкость.       — За победу! — кто-то крикнул, и бокалы со звоном встретились.       Фил был рядом. Почти всё время. Его тепло, его уверенный смех, его взгляд, который не лез, не спрашивал, не копал. Он просто был. Плечо рядом. Ладонь — на спине. Простое присутствие, в котором можно было ненадолго перестать существовать как рана.       Фил знал. Не всё — но достаточно. Знал, кто был тем самым «он» , кто когда-то сломал, разрушил, вытравил воздух из лёгких. Но не знал последнего аккорда — то к чему это приводит тело и разум Джостена, но знал про тот вечер, про Роланда, про то, как всё закончилось. Но вот только Нил не знал — закончилось ли вообще.       Сначала они пили с командой. Смех, рассказы, крики, вспоминали падения, переломы, идиотские моменты игры. Кто-то уже спорил с барменом, кто-то строил тосты о чемпионате. Слово «победа» звучало всё чаще — будто оно уже принадлежало им.       А потом — вторая бутылка. И всё пошло не так.       Алкоголь уже не просто грел — он начал стирать границы. Всё стало мягким, вязким, как дым. Тело — лёгким, а мысли — опасно прозрачными.       Они оказались вдвоём — где-то между туалетами, в узком коридоре, где стены пахли влажной штукатуркой и дешёвым дезинфектором. Танцпол грохотал где-то далеко, как будто за несколькими стенами, в другом мире. Здесь же — тишина, дыхание, редкий стук сердца.       — Хочешь отомстить? — Фил смотрел прямо, глаза — изумрудные, тёмные, внимательные. Улыбка — кривая, опасная, будто игра, но не до конца.       — Отомстить? — слова с трудом складывались в звуки. Голос охрип, язык будто не слушался.        — Ты целовался с кем-нибудь кроме…?       — Да… с девушкой. Мне было двенадцать, и мать плохо к этому отнеслась, когда застала нас…       — О, заткнись. Я не говорю о чмоках в кустах. Повторю ещё раз…       Нил облизнул губы.       — Ты же знаешь, что нет. Эндрю…       — Нахрен его. Не произноси его имени, — Фил скривился и поднёс два пальца ко рту, будто вот-вот его стошнит. — А хочешь?       — Я нихрена не понимаю, Фил. Что я должен хотеть?       — Поцеловать кого-то ещё…       Воздух между ними стал тяжёлым, будто его можно было потрогать. У Нила пересохло во рту, бинты под рукавами прилипли к коже. Мир немного качнулся.       — Я не знаю, — выдохнул он. — Наверное. Кого я должен хотеть поцеловать?       — Например, меня. — Фил больше не улыбался. Только смотрел. И от этого взгляда всё вокруг сузилось до одного дыхания, одного движения, одной секунды.       Нил смотрел.       Молча.       Слишком долго.       Потом сделал шаг. Ещё один.       — Да, — наконец выдохнул он. — Я хочу. «Хочу ли я на самом деле?»