Слепое пятно

Бесполезная. Тэмури кажется, что это слово выжжено на ее коже, висит огроменной вывеской над головой всю ее чертову жизнь. Разочарование. Из нее никакая куноичи, боги, да она едва способна держать планку обычного бескланового, чтобы просто не умереть, споткнувшись. Ее не выдать удачно замуж с таким дефектом. Ей даже не поручить серьезной работы… Позор. Она плохо помнит свое детство, только холодное, всепоглащающее одиночество, к которому она довольно быстро привыкла. И руки няни — теплые, пахнущие странной мягкой сыпучей штукой. Штука обычно находится на кухне. А кухня — это два шага прямо, десять направо и еще семь прямо. Там всегда тепло и пахнет пряно-сладко-вкусно. Ее детство полно звуков и Тэмури с упоением их изучает. Как поют под чужими шагами половицы, как шуршит одежда и странные жесткие пластины на ней, как звучат голоса, как хлопают двери и ставни, как воет ветер и странный шорох раздается по стенам. Иногда приходят незнакомые люди — они долго водят теплом над ее телом, а потом тихими обреченными голосами говорят «это неизлечимо» за стеной. У Темури хороший слух. Стена ей не мешает разобрать ответ, который со временем перестают озвучивать. Первое осознанное воспоминание — как она случайно скользит и падает в лохань с водой. Чистый ужас — ни возможности закричать, ни вдохнуть, ни вынырнуть, только бессильно скрести руками. И она скребет, бьется, барахтается. Что-то горячее бьет ее в грудь и течет сквозь. Темури вцепляется в это ощущение пожара внутри, выплескивает его так, как могла бы выплеснуть звук из рта — мощной волной. Этот жар заполняет ее, сочится вокруг и… Просыпается она уже в своей кровати и долго лежит, вслушиваясь в неровные голоса где-то на кухне. Голова легкая-легкая и, почему-то, все тело ломит. И Темури не может дотянуться до своего голоса, из рта доносится только тихий шелест, зато она может дотянуться до тепла, свернувшегося в груди. Тепло неохотно отвечает, расползаясь по рукам, по пальцам, вытекая вовне… Темури с восторгом осознает, что точно чувствует как далеко от ее ладони спинка кровати. Она толкает больше тепла и чувствует, что за спинкой большое-холодное-ровное-шершавое привычная стена. И она уходит вверх, туда, куда обычно Темури не дотянуться, но теперь она точно знает. Отец приходит к ней редко. Темури вообще не очень понимает кто это такой, просто иногда в ее жизни появляется сухой колючий голос, запах острого-свежего-кислого и приносит в ее жизнь новое. Иногда это незнакомые люди, иногда — места. Но сегодня отец подозрительно молчалив и новых голосов Темури не слышит. Только тихое нянино Куросава-сама и чеканность шага. Темури стоит перед ним как всегда — немного потерянно, неловко. Ей запрещают трогать стены, когда приходит Куросава-сама, а потому все вокруг такое страшно непредсказуемое. Темури кусает губу до теплого-соленого-склизкого это кровь, говорила ей няня, кровь красная, правда, что такое красный ей не сказали и тихонько тянется к теплу. Тепло внутри с каждым разом вылезает все охотнее и уползает дальше. Вот его уже достаточно, чтобы заполнить комнату, а там, куда достает тепло, все равно, что достают руки у самой Темури. От отца, неожиданно, тоже веет теплом, где-то выше. Его тепло яркое, жгучее, он мог бы затопить им много-много комнат, но держит при себе. Внезапно он хмыкает и оказывается рядом — Темури вздрагивает и теряется, все тепло куда-то пропадает, остается только то, которым она дотянулась до отца. — Я пришлю к ней учителя. Может получится хоть какой-то толк.

***

Спустя годы Темури думает отстраненно — как так вышло, что ее не убили при рождении? Пожалели? Забыли? Надеялись найти достаточно хорошего лекаря? Вопрос опасный, страшный. Поэтому Темури его никогда не озвучивает. Озвучивает другое. Все, что попадается под руку — какой воздух свежий, какая земля холодная, как далеко от нее няня. Говорит-говорит-говорит. Она медленно бегает, плохо пишет, едва прикрывается от ударов мальчишек, которых ей ставят в пару. Зато говорить у нее получается хорошо. Говорить и чувствовать. Видеть. — Это сенсорика, — объясняет ей тогда человек, пришедший от отца. — Ты можешь чувствовать то, что остальные даже не заметят. Сквозь стены, землю, иллюзии. Сначала Темури не понимает о чем ей говорят. Для нее кажется дикой мысль, что люди не чувствуют друг друга, что няня, сидящая в соседней комнате, не знает, что Темури тут. Ей говорят: глаза могут лгать, но сенсорика — никогда. Ей говорят: если ты будешь достаточно хорошим сенсором, то тебе не придется сидеть в комнате, ты сможешь ходить где захочешь. Проходит время и Темури понимает, что жизнь сделала ей настоящий подарок. Если она хочет скрыться, то ее невозможно найти. Как бы хорошо не маскировались и не прятались ее преследователи, она их видит яснее ясного. Она видит как чужое тепло пытается до нее дотянуться и просачивается сквозь него, утекает. Она видит как взрослые делают с этим теплом странное: они его меняют, изламывают, гнут и вместе с неосязаемым теплом гнется мир. Встает на дыбы земля, разгоняется воздух, меняются формы лица. Тепло — чакра — может так много! И Темури — бесполезная, лишняя, позорная — этим теплом может управлять лучше многих. Она улыбается широко, бездумно. — Фу, Ури, не делай так, это выглядит страшно, — недовольно кривится ее младший брат. Темури фыркает. Ей без разницы как это выглядит — этот мир для нее совершенно иной. Она даже не совсем понимает что именно значит «выглядит». Главное, что тепло у нее и брата резонирует одинаково нежно-нервно. Доверительно. А с остальным она справится. И даже если будет что-то такое непонятное как это самое «выглядит» то в этом разберется брат, он будет смотреть. А она будет видеть для него. Темури неправильная, порченая, странная. Ну и что с того? Они все вокруг с причудой. Так что она вполне органично вписывается в этот зоопарк безумных и проклятых.