Keep your hands up

      Они вваливаются в тёмный номер отеля, собирая по пути все поверхности. Сильные руки за плечи вжимают Феликса в стену, столкновение выбивает из него резкий выдох, и он глухо мычит в чужие губы, заткнувшие его порывистым, жадным поцелуем.       Длинные пальцы на горле заставляют всё его нутро воспламениться тянущим желанием. Между ног вклинивается колено, и Ли чувствует себя распятым на стене гостиничного номера – его ладони беспорядочно шарят по широкой спине, цепляются и сминают тёмную ткань дорогого пиджака.       Горячий язык у него во рту, зубы, то и дело покусывающие нижнюю губу, влажные, развязные поцелуи – всё это медленно, но верно лишает его рассудка и последнего чувства стыда. Впрочем, стесняться нечего, ведь это Хёнджин. Это его Хёнджин.       Как часто с ними случается подобное, такое резкое, жаркое, что ни один из них не может совладать с собой. Они просто зависимы, и это притяжение напоминает о себе в любой момент: дома, на работе, на чёртовом официальном банкете в честь заключения новой удачной сделки. Хван ещё с утра мечтает содрать с Феликса каждую его дорогую вещь по отдельности, постепенно обнажая стройное красивое тело. Теперь, наконец-то, можно.       Он отрывает их обоих от стены и подталкивает младшего по направлению к спальне, разворачивает к себе спиной и прижимается сзади, отмечая поцелуями затылок. Ликс в его руках всегда такой миниатюрный, хрупкий, у Хёнджина чешутся руки оставить десятки следов на его светлой коже, кричащих о том, что он принадлежит ему одному.       Пальцы пробираются под рубашку, вытащив её из-за пояса брюк, скользят вверх по напряжённому животу под участившееся дыхание младшего. Хёнджину хочется его съесть.       Феликс изворачивается в его объятиях, чтобы обвить руками шею и снова порывисто прильнуть к губам, провести по ним языком и приняться посасывать, словно котёнок. Он им и является. Хван собирается заставить его мяукать сегодня.       Он перехватывает инициативу, снова делая поцелуи голодными, нетерпеливыми, глубокими. Феликс задушено стонет и разводит ноги, едва его спина врезается в постель. Его маленькие ладони тянут Хёнджина за пиджак, пальцы почти сдирают пуговицы с его рубашки, очевидно, он слишком не хочет отпускать его ни на секунду. Хёнджин улыбается, наслаждаясь видом чужих помутневших глаз.       Он раздевает Феликса так, как хотел весь день – сдёргивая с него вещи без лишней аккуратности. Брюки отзываются звуком треснувшей молнии, от которого у Ликса по голым плечам рассыпаются мурашки и низ живота стягивает сладким предвкушением. Всё остаётся на полу: его рубашка, ботинки, бельё, весь его костюм, который Хёнджин сам для него выбирал. Феликс приподнимается к нему на локте, чтобы получить ещё один долгий мокрый поцелуй, и всем, обнажённым теперь, телом прижимается к полностью одетому Хвану.       — Ты такой красивый. Безупречный, — шёпот в приоткрытые от учащённого дыхания губы заводит ещё сильнее, вырывает из горла прерывистый вздох. Ликс снова вцепляется в воротник хёнджиновой рубашки и торопливо расстёгивает, спеша прикоснуться к горячей коже.       — Так хочу тебя, хён, пожалуйста… Хёнджин перехватывает тонкие запястья быстро, отрывает нетерпеливые руки от своего тела и поднимает их у Феликса над головой, довольно напевая. Младший под ним ёрзает так возбуждённо и так призывно, что он вряд ли сможет терпеть это долго. Но немного поиграть всё же хочется. Феликс просто создан для того, чтобы с ним играли, извлекая из его рта потрясающие звуки.       — Будешь умницей, котёнок? Он одной своей широкой ладонью сжимает оба запястья, пока другая легко скользит по рёбрам вниз, заставив младшего красиво изогнуться и вытянуться под ним. У Феликса от такого Хёнджина внутренности стягивает обжигающим возбуждением, он просто хочет принадлежать без остатка и поэтому отрывисто выдыхает:       — Да.       — Постарайся, — Хван одобрительно улыбается и отпускает его запястья, вместо этого поддев пальцами подбородок и склонившись к самым губам. – Не опускай руки, держи над головой.       Феликс тянется за поцелуем наверх и хнычет, ничего не получив. Но покорно слушается, в пальцах скомкав покрывало над своей макушкой. Хёнджин, усмехнувшись, оставляет на покрасневших губах, которые приобрели такой цвет от его укусов, короткий поцелуй и отмечает прикосновениями шею. Он собирает кончиком языка все чувствительные места, оттягивает зубами кожу и облизывает подрагивающий кадык, с упоением слушая вздохи и тихое постанывание. Феликс плавится на подушечках его пальцев, его кожа горит под большими ладонями, гладящими грудь и напряжённо втянутый живот. Из горла вырывается стон, а руки послушно стараются удержаться над головой, когда тёплый язык мокро обводит его сосок, а потом губы мягко сжимают и перемещаются на другой. Хёнджин долго и с удовольствием покусывает затвердевшие горошинки, вылизывает и покручивает между пальцами, пока в конце концов Феликс не начинает извиваться, неосознанно вскидывая дрожащие бёдра, и скулить. Он не может сдержать обещание и не может продолжить слушаться — опускает руки, онемевшие от желания пальцы запускает в чёрные волосы старшего и прижимает его голову ближе к себе, прикрывая глаза.       Хёнджин перехватывает его запястья и рывком снова поднимает над головой под сорвавшееся с губ младшего возбуждённое хихиканье. Хван рад превратить этот смех в удивлённый стон, вжавшись в Ликса бёдрами, дав почувствовать, насколько он сам возбуждён и каких усилий ему стоит держать себя в руках ради их большего удовольствия.       — Ты обещал быть хорошим мальчиком, — напоминает, тяжело выдохнув в подставленную шею, а потом спускается ниже и ниже.       Поцелуи клеймят живот, остаются на острых тазовых косточках. Феликс дрожит просто очаровательно, Хёнджин обожает, когда он сводит ноги от возбуждения, которое с трудом может терпеть, как сейчас. Старший обводит языком пупок, собирает пальцами с бёдер мурашки и рассыпает внизу живота созвездие мелких укусов, игнорируя напряжённый, блестящий от смазки член.       Уверенные руки снова раздвигают чужие колени, чтобы Феликс раскрылся, ладонь скользит по ноге вниз и приподнимает за лодыжку, устраивая у себя на плече. Хёнджин улыбается ему, прежде чем спускается губами по внутренней стороне бедра, сминает пальцами ягодицу и вгрызается в мягкую кожу почти у самого паха. Не больно, но тело прошивает разрядом тока, и Феликс откидывает голову, застонав неожиданно громко. Он очень хочет, чтобы Хёнджин прикоснулся к нему. Он нуждается в его прикосновении, но старший вместо этого вылизывает его бёдра, покусывает и гладит, доводя до исступления, пока член Ликса, дернувшись, истекает естественной смазкой, пачкая ему живот.       — Б-Боже, Хёнджин, — хриплый шёпот такой беззащитный. Хван теряет крупицы контроля от того, насколько выше становится голос Феликса, когда тот почти готов умолять.       Он не останавливается, пока не чувствует вновь в своих волосах маленькие пальцы, сжавшие его пряди и потянувшие ближе. Лишь тогда отстраняется и поднимается к раскрасневшемуся лицу младшего. Непослушный. Такой нуждающийся, что невыносимо хочется дать ему желаемое прямо сейчас.       Хёнджин впивается в пухлые покусанные губы голодным грубым поцелуем, глотает взбудораженный грудной стон и шепчет со смешком:       — Маленький лжец.       Феликс шумно ахает, рывком перевёрнутый на живот, а потом поставленный на четвереньки, и замирает на мгновение, глядя на брошенный на подушку тюбик смазки. Хёнджин целует его голое плечо почти целомудренно, касается носом виска и отодвигается совсем, бросив мягко:       — Подготовь себя.       Он хочет видеть, как Феликс хнычет и сжимается на собственных пальцах, как сходит с ума от смущения, но не может остановиться, потому что ему слишком нужно, и пусть это будет наказанием — оно в любом случае понравится им обоим. Внутри разливается жар и опаляет грудную клетку, когда младший притягивает к себе прозрачный тюбик и трясущейся рукой открывает крышку.       Ликс ощущает, как щёки заливаются алым, но он абсолютно готов сделать это, он больше не может медлить.       Хёнджин заставил его ходить по грани целый день, выглядя как чёртов бог в своей чёрной рубашке и костюме. Феликс желал его так отчаянно, что ему становилось плохо от мелькающих в голове картинок. Он просто жаждал поскорее уйти с этого ужина, чтобы за дверью их номера Хёнджин мог взять его на каждой доступной поверхности. Чёрт, он даже готов был прямо там отвести старшего в уборную и встать перед ним на колени.       К счастью, Хван разделил его нетерпение, вызвав такси гораздо раньше, чем они изначально рассчитывали.       Теперь Феликс льёт себе на пальцы смазку и заводит руку назад, проникая одним глубоко. Закусывает губу, свободной рукой стискивает подушку и проталкивает в себя ещё один, не желая медлить. Старается не думать, каким открытым предстаёт перед глазами Хёнджина, потому что от этой мысли ведёт беспощадно и всё внутри горит.       Впрочем, это так взаимно, потому что у Хвана сухо во рту от такого податливого и такого нетерпеливого Феликса. Он жадно наблюдает за каждым его движением, ловит каждый вздох и стон, пока распускает галстук, снимает пиджак и расстегивает свою рубашку. Феликс выглядит как ангел, даже насаживаясь на собственные пальцы и беспомощно, так сладко ругаясь по-английски себе под нос. Это безумно горячо. Хёнджину хочется, чтобы он кричал.       Он расстегивает ремень и молнию на брюках, сжимает себя через бельё с рваным выдохом и придвигается ближе, поцеловав глубоко выгнутую поясницу. Разгоряченное тело отзывается дрожью, Феликс всхлипывает, как только старший отстраняет его руку, а потом подгребает к груди подушку и протяжно стонет, спрятав лицо. Скользнувшие в него пальцы длиннее собственных, от них так хорошо, что он сжимается и мычит, едва они двигаются.       — Так славно постарался, — одобрительный шёпот над ухом заставляет ещё один стон задрожать на губах. — Я больше не буду медлить.       Хёнджин предупреждает кратко, зная, что это то, чего они оба ждали. Он освобождает себя от мешающей одежды и выдыхает сквозь стиснутые зубы, надавив головкой на вход. Не останавливается, пока тесное, горячее тело не принимает его полностью, и Феликс наконец не издаёт задушенный мяукающий звук в подушку, сжав его в себе до одури сильно.       Хёнджин хочет слышать больше.       Пальцы скользят в светлые мягкие волосы на макушке, уверенно сжимаются у корней и тянут, оторвав от подушки, заставив со стоном выгнуть шею и приподняться на руках. У Феликса от этого простого действия низ живота сводит сладкой судорогой, он издаёт почти испуганный всхлип и скулит, ощутив пальцы, сжавшие у основания его член. То, как он зафиксирован на месте и лишён едва не наступившей разрядки, превращает его в полный беспорядок.       — Ёнбок-и так любит, когда я груб, — Хёнджин мурлычет на ушко и прикусывает мочку, сильнее оттянув за волосы. Его интонация становится рычащей, едва Феликс давится стоном, а потом ещё одним, когда он делает первый глубокий толчок. — Когда я кручу им, как мне хочется.       Несколько жадных поцелуев остаются на плечах и спине, пальцы до побеления сжимают светлое бедро, оставив следы, и бёдра с непристойным шлепком сталкиваются с ягодицами. Феликс вскрикивает сладко, а сжимается ещё слаще. И чаще, когда Хёнджин подчиняет их обоих размеренному, глубокому и грубому темпу.       Это ровно так, как Феликс хочет, именно то, в чём он нуждается. Он захлёбывается своими вздохами, становится по-настоящему громким, хнычет и растягивает гласные в имени старшего, умоляя его неизвестно о чём, пока тот вбивается в его податливое тело, держа за волосы и шепча грязные комплименты в висок. Феликс знает заранее, что его не хватит надолго.       У него так быстро начинают дрожать бёдра и колени скользят по постели, что Хёнджину приходится удержать его поперёк живота, прижимая к себе, а потом вовсе выйти и перевернуть на спину. Они сталкиваются губами, сплетают языки, остервенело целуясь. Феликс глухо стонет в настойчивый рот, как только в него снова до самого основания проскальзывает член, разрывает поцелуй с влажным звуком и тяжело дышит, глядя помутневшим томным взглядом. Его заломленные брови, румянец на щеках, блестящий от испарины лоб и невозможно яркие губы – всё доводит Хёнджина до крайности. Он снова толкается, сильнее, чем прежде, срывает новый вскрик с раскрытых потрясающих губ и впивается в тонкую шею, оставляя укусы и зализывая следы зубов.       Темп становится хаотичным, их поцелуи, сдавленные стоны, дыхание – всё смешивается, как только Феликс обвивает руками его шею, хватается за плечи и впивается в кожу ногтями. Царапается как котёнок, мяукает под ним, как Хван и хотел.       Он знает, что Ликс очень, очень близко, когда тот вцепляется в него действительно больно и с силой стискивает коленями, мешая двигаться. Его стоны обрываются так сладко и высоко, стоит только несколько раз с нажимом провести сжатой ладонью по мокрой, покрасневшей головке его члена. Феликс содрогается в его руках, хрипит в долгий поцелуй и горячо и вязко пачкает ему пальцы и себе живот, пока Хёнджин медленнее, но всё ещё двигается в нём. Так же глубоко, с оттяжкой, пока младший не начинает снова царапаться и вырываться от сверхчувствительности, заскулив и захныкав.       Его поломанный стонами голос и сжимающиеся стенки отправляют старшего следом. Тело вздрагивает и замирает, он вжимает Ликса собой в постель и прерывисто выдыхает в его плечо, изливаясь глубоко внутри. Так жарко и слишком хорошо.       Феликс очаровательно хихикает, всё ещё задыхаясь, и вплетает дрожащие ласковые пальцы в хёнджиновы чёрные взмокшие волосы.       — Не думал, что тебе так сильно понравится моя рубашка, — Хван целует в изгиб плеча и за ушком, вновь слегка прикусив мочку под тихий выдох.       Феликс довольно мурлычет и кончиком носа ведёт по виску.       — Хочу надеть её и оседлать тебя прямо сейчас.