Бессмертный

Бессмертие — вечное существование, никогда не прекращающееся бытие, как говорится — жизнь, которая никогда не кончается. В биологическом понимании его рассматривают как отсутствие у многоклеточных организмов — преимущественно человека — гипотетической смерти. Если углубиться в религию или в духовное осознание, то бессмертие означает «я» или душу, которая достигла просветления. В философском смысле по системе Артура Шопенгауэра это — индивидуальная воля, палингенезия. В аналитической психологии Карла Густава Юнга — универсальная духовная субстрата или коллективная бессознательность, а в теории религиозно-философской концепции Пьера Тейяра де Шардане — ноосфера. Жить вечность — видеть смерть и новое рождение. Можно застать атомные войны и переселение в новые галактики, апокалипсис и всемирный потоп. Попав единожды на этот путь, останется только брать в руки пыльные лезвия и оставлять порезы по четыре с половиной сантиметра на исхудалых запястьях. Просто по-другому не избавишься от своей, по счёту, десятой человеческой жизни. Жить почти тысячелетие как никак надоедает. Серёжа, кажется, живёт более двух тысяч. Ему кажется, что он видел рождение и уход в «лучший мир» Иисуса Христа, участвовал в строительстве славянских храмов и пожимал руку Наполеону Бонапарт вместо Пьера Безухова. «Война и Мир» — Лев Толстой, 1863-1873. Может Сергей и есть этот ваш Толстой, просто он давно позабыл, как жил в своих прошлых летах. Бессмертие — штука коварная и подкидывает под ноги мины даже в мирное время. Сергей взрывается. Плоть отрывается от него кусками, смешивается с песком и мокрой грязью, пока во вселенной идут войны и начинаются катаклизмы. Он это всё видит, ощущает на уровне своего ментального самоосознания и под веками рисует, запоминает, как звёзды исчезали с астрономической карты. Помнит и рождение Сириуса, и смерть Бетельгейзе, как ещё приветствовали, снимая шляпы, и как пели народные песни, сидя у костра на сене. Сергею нравится вспоминать такое. Когда вспоминаешь былое — про будущее не думаешь. У Сергея вены синие, выступающие сквозь тончайший слой кожи, как прожилки у белых лилий. Коснёшься — помнёшь. Май Веддинг, сочетающий в себе утончённость и холод. Он всегда говорит, что это знак бессмертия — тяга мучений до обрыва сосудов. Но у Вани руки другие. Если у Серёжи по ночам они облетают инеем и опускаются до критической температуры кислорода, то у Вани — как песок в Сантьяго, как солнечный удар, как не выключенная газовая конфорка. Сгораешь замертво, пепел лишь оседает на обуглившихся костях и хоронит тебя под землю безвести пропавшим солдатом. Только так Серёжа пока поддерживает в своём организме механизм выработки тепла, впитывая каждое касание, раздающееся газовыми выбросами под дермой кожи. Когда Ваня так просто сидит напротив и пьёт из своей личной кружки нескафе со сливками, ему кажется, что он был с ним всегда. И библию с ним переписывал, и ходил на поклон к императорам. Будто Ваня тоже бессмертен. Но вены у него светло голубые, благородные и никогда не видели оков и ножниц. Сергей отрицает то, что это может быть правдой. Потому что, если однажды, когда-нибудь Ваня покинет чертоги этого мира, Серёжа перестанет думать, что мир бывает вечным. Мир перестанет существовать во всех смыслах этого слова. Не станет земли под ногами и войны никогда не прекратятся. Сергей — безумец. Он непонятное существо, у которого под кожей муравьи, а между пальцами откладывают яйца мухи. И ему не составит труда уничтожить землю ради одного человека. Ваня — неприкосновенное сокровище из изумрудов и хрусталя. Солнце любит его щёки и ресницы, и оставляет свои невесомые поцелуи у него на складочках губ, которые Сергей давно обозначил своими. Ревновать к солнцу — любимое дело. Когда Ваня смотрит так ненавязчиво, подперев рукой подбородок, Сергей плавится, несмотря на своё тело змеи. Он в ответ глаз не может оторвать и пишет уже тысячный портрет светло-розовой акварелью по пожелтевшим обоям. Сердце бьётся со скоростью расщепления космического мусора, попадающего в земную атмосферу, когда Ваня улыбается. У него улыбка красивая, смущённая, со складочкой, нежно-любимая. Целовать её хочется всегда от заката до рассвета и в другом направлении. Серёжа знает, какая она сладкая, если провести языком. Со вкусом ежевичного блеска для губ и овсяного печенья. Сергей хочет вновь его поцеловать. Но Ваня не даётся — улыбается и смеётся, повторяя: «Хватит, сейчас не время». — Пожалуйста... Сергей шепчет, судорожно хватаясь за румяные щёки и притягивая чужое лицо к своему. Он носом касается Ваниного, гладит щеку и под нижними ресницами оставляет поцелуй. Ваня мило жмурится и упирается руками ему в грудь, сопротивляется, но слабо, нехотя. Серёжа любит его за эту не-тактильность. А потом он добирается до губ. Целует. Медленно, неторопливо, пока Ваня робко обнимает в ответ и зарывается своими длинными пальцами в его запутанные, одуванчиковые волосы. И весь мир остаётся за окнами их небольшой квартирки, за полупрозрачной тюлью, которая пожелтела от обилия солнечного света. Пора бы её поменять, ведь её ещё помнят со времён первых телеграфов. Ваня шепчет: «Подожди». Серёжа губами к губам: «Не успеем». Ваня в ответ улыбается космически-невозможно: — У нас ещё целая вечность. Сергей ему верит и обнимает, утыкаясь куда-то в шею, где пахнет по-родному приятно. Ваня гладит его грязные, давно немытые волосы, пока Серёжа чувствует себя самым счастливым человеком на земле. — Что такое жить вечно? — спрашивает Серёжа, поднимая измученные глаза на Ваню. Его улыбка — кислород для потерянного космонавта. — Наверное, умение не забывать прошлого. И Серёжа не может не согласиться. В объятиях Вани между их телами нет ни атома, который смог бы их рассоединить и дать замёрзнуть. Они — плотное слияние двух сторон магнита. Вряд ли оторвёшь друг от друга. И любят они слишком сильно, чтобы уйти самостоятельно. Навечно вместе. Пока не кончится бессмертие. Когда Сергею вновь бывает плохо и он, скручиваясь в постели, тихо плачет, Ваня просыпается. Он поворачивается, голыми ногами сплетается с ногами Серёжи и берёт за руку. В ночной тьме, где сидит неизвестное и грызёт ламинат, Ваня светится, как светлячок в закрытой банке. И Серёжа чувствует себя поганой гусеницей. Ваня шепчет что-то успокаивающее, сцеловывает слёзы и говорит, что кошмары — просто неудачный фильм с низким бюджетом. Серёжа обнимает его, впиваясь твёрдыми пальцами в тонкие рёбра, и греет свои губы об чужие поцелуи. Легче. Спокойнее. И даже темнота не кажется такой чёрной, как она бывает под кроватью. Пробивающиеся фонари сквозь порванные шторы пишут по Ване жёлто-оранжевыми разводами, пока Сергей хочет каждую родинку заново нарисовать. На щеке, на шее, чуть ниже плеча. Сердце возвращается в свой муторный рабочий строй, а разум светлеет, как будто приходит рассвет. Вой в ушах заглушается, уходит тревожность, в глазах проявляется чёткий силуэт Вани. Нежного такого, любимого. И Сергей уже не может устоять от новой порции поцелуев и оставляет отпечатки губ везде, куда они дотягиваются. Смех Вани в угнетающей тьме комнаты — звон серебряных колокольчиков над ручьём, стрекот сверчков на подсолнухах вечерком. Это как мелодии Чайковского к балету, как Моцарта к операм. Серёжа записывает каждое мгновение, как аудиокассета, пытаясь запомнить всё, что видит. В своих мутных, покрасневших глазах он оставляет Ваню вместо хрусталика. — Беспокойные сны — к хорошим новостям, — говорит Ваня, переплетая свои руки с Серёжиными. — Сегодня не суббота. Молчание затягивается, ударяется об стены с гуляющими по ним тенями и оставляет мокрый осадок под глазами. Да. Не суббота. Но стоит попытаться подумать о хорошем. Ваня вместо слов прижимает его к себе, целует в волосы, пока Сергей смаргивает слёзы. Ему кажется, что на него смотрит кто-то ещё, кроме Вани. Две яркие точки появляются в темноте открытой двери. И душераздирающий скрип за окном. Может ветка. А может чей-то коготок. — Мне страшно... Он всхлипывает, пока Ваня пытается забрать весь страх, впитать шероховатостью кожи и спрятать его в альвеолах, глубоко под лёгочными тканями. Чтобы Сергей никогда больше не видел и не чувствовал, что такое боль и ужас, граничащий с безысходным отчаянием. Ваня всё больное вырежет, как раковую опухоль, и аккуратно заштопает нитью своей судьбы, наклеит наверх пластырь. А потом поцелует рану, чтобы точно больше не ныла. Ваня залечит. Серёжа, как доктора, признаёт только его. — Поспи. Ваня накрывает его с головой, прячет под одеялом, будто от всего происходящего на свете. Сам лезет туда. Они сплетаются телами, обнимают до боли своими руками и прижимаются лбами. И Серёжа уже ничего не слышит, кроме сердцебиения и задыхающегося дыхания. Ваня дышит громко, потому что под одеялом не хватает воздуха, он горячий, как раскалённая сталь, и плавит Серёжины руки. Коснуться до Вани — обжечься. Поцеловать — сгореть заживо. Поцелуй получается смешанный с нитроглицерином и пеплом. Взрываются. Рассыпаются. Разлетаются. Но всё ещё целуются. Воздуха в лёгких категорически не хватает, но остановиться сейчас — выйти в открытый космос. А Серёжа не хочет, чтобы Ваня замёрз. Под одеялом температура плавления золота. Там, снаружи — антарктическая стужа. Они сгорают в этом гробу из одеяла, как фитиль свечки, и тают, как воск. Серёже становится легче. Ваня становится легче. Сон подкрадывается только к утру. Пустой и прозрачный, будто он не спит, а впал всего лишь в кому. Ничего так и не снится. Наутро его ждёт ничего. Даже постель не помята. Окна так и не зашторены, а кружка Вани стоит не помытая в раковине. Но Ваня всегда мыл за собой — наверное, спешил. Нескафе стоит не открытым пакетом на верхней тумбочке кухонного гарнитура. И Серёжа чувствует, как ломаются ноги. Сустав за суставом, простреливаются колени и рвутся сухожилия. Он сползает на пол — холодный, как середина января, грязный и давно немытый. Чёрно-белая фотоплёнка перед глазами пытается перемотать на тот момент, когда она ещё распознавала основные цвета. Русый, розовый, красный. Волосы, щёки, губы. И болотный... Но не такой, где застреваешь в трясине и вязнешь в тине, а такой, где цветут на кувшинках водяные лилии и спеет клюква. Болото — его глаза. Космическое, глубокое, бесконечное. В нём Серёжа топился без резиновых сапог и акваланга слишком много раз, чтобы прямо сейчас плавать на его поверхности. Ему кажется, что он забывает. Ночью, в мерзком мраке теней в его ладонях был светлячок. Он сиял, переливался, как маленькая звёздочка, и отпугивал голодных призраков от его постели. Серёжа помнит, как они держались за руку и до самого рассвета говорили о бессмертной жизни. Ваня улыбался и дарил солнечных зайчиков, пока Сергей запоминал его такого красивого и милого. Но теперь кажется, что он явно что-то надумал. Руки трясутся, когда Серёжа тянется к шее, желая ощутить, как же его сладко целовали прямо у сонной артерии. Холодок целует его пальцы, одаривает немым безразличием. Он касается щеки, куда носом тыкался Ваня, ведёт по волосам, губам — замирает. Чувство бесконечного холодного ожидания. Губы сухие, потрескавшиеся, синие с бордовым — такие никто и никогда не поцелует. Но Ваня никогда раньше не брезгал и с любовью прижимался, когда его просили. Сергей умолял никогда не останавливаться. У Сергея кружится голова. Он зовёт Ваню в этой пустой, одинокой квартире, ожидая, пока ему крикнут в ответ. Молчание сейчас наихудший исход. Начинается паника, аритмия, кислородная недостаточность. Серёжа перестаёт дышать. А в окно ему кто-то царапает: «Бессмертию конец». Он этому не верит и доползает до ванной. Коленки в кровь, гематомы на локтях и лодыжках — не сходят уже множество дней. Серёжа включает воду, чтобы умыться и привести свой разум в чистое русло, и подставляет руки. В ванной — кромешная тьма — лампочку в лампе никто так и не меняет. Но даже так Сергей видит бордово-алые разводы у себя на руках. Кровь — только чья? Его или всё-таки этой негодующей жизни? Из темноты глазеют те глаза, которые пугали его ночью. Точки, как простреленные пулями дыры в ночном небе. Они смотрят на него так, что поджилки трясутся, не моргают и не двигаются. Серёжа, умываясь в крови, не понимает, что это. Часть его обезумевшего воображения или просто ужасный кошмар без возможности проснуться? Но в кошмаре не было бы Вани. А в этом мире он есть, как носитель человеческой сущности, который для Серёжи единственный смысл жить на этой дрянной планете. Вечность — долгий срок. И только Ваня может поставить точку в последнем предложении этой истории. У него есть лист и ручка, у Сергея — сюжет. Книга станет бестселлером. Серёжа — одной ногой в могиле. У него прокуренные лёгкие, наполненные железом, передозировка фенибута и зависимость от морфия. А ещё, кажется, у него что-то не так с головой. Что именно — он никогда не поймёт. Только сумасшедшие утверждают, что они таковыми не являются. Сергей точно такой же. Существо сзади стоит неподвижно. Кровь между пальцами Сергея уже настоящая. Ножницы — не та вещь, которая должна лежать рядом с мылом. Серёжа не верит. Не верит тому, что Ваня ушёл от него, не сказав при этом ни слова. Он ложится на кровать, укрывается одеялом и покорно ждёт возвращения Вани. Может в магазин отошёл. Может за лилиями. Кровь из фиолетовых вен, как маки на снегу. Но простыни всё равно стирать не ему. Ваня возвращается к вечеру. Кричит, психует и достаёт бинты. — Зачем ты это делаешь? — в голосе отчаяние, как воды в море. Серёжа, вколовший в себя пару граммов наркотика, глупо улыбается. — Хотел увидеть тебя побыстрее. Болото в глазах Вани покрывается слезами. Океаном. — Ты себя убиваешь. — Я бессмертен, я живу вечность. И это чистейшая правда. У Вани узлы тугие, но прочные, но руки всё такие же нежные и мягкие. Серёжа тянется к ним своими подрагивающими пальцами и пишет на внутренней стороне ладони безмолвное слово: «Люблю». Ваня в ответ горько улыбается и тянется к заросшему, серому лицу больного. Шепчет, перед тем, как поцеловать: «Тебя». И вновь всё становится как прежде. И нескафе со сливками, и жёлтая тюль, и разговоры о бессмертии. И бесконечность этой галактики не кончается, как и говорил Серёжа. Только жаль, что Сергей никогда больше не вспомнит, как потерял Ваню прошлой весной. И то, что его могила находится в нескольких кварталах от его заброшенного всеми дома. Там растут лилии и всегда пахнет влажной землёй. Ваня не вынес бессмертия, а Серёжа всё ещё думает, что однажды они вместе слетают к солнцу.

The End.