. . .
17 марта 2022 г., 06:59
В эту ночь они вновь сидят на крыше — так близко друг к другу. Ванитас уже совсем не пытается отдалиться от него, и Ной сжимает его в своих объятиях, укрывая от весенней прохлады, от темноты, да и вообще от всего, включая ту неопределённость, что в большей степени пугает его самого.
Очередной день закончился. Очередное проклятие осталось в прошлом, очередной вампир был спасён. Всё как обычно.
«Ванитас способен спасти всех, кроме себя». Стоит Ною подумать об этом, как он невольно грустно вздыхает, погружаясь в размышления ещё более печальные. Представляя себе будущее без него — осознаёт, что и вовсе не хочет себе такого будущего.
С этими мыслями — берёт почти что неосознанно его правую руку своими, осторожно касаясь пальцами края перчатки.
— Позволь? — Один-единственный короткий вопрос. Если ответом на него станет «нет» — Ной отступит. Ной ведь знает, сколь многое эта чёртова метка — дар и проклятие — значит для Ванитаса. Как знает и то, что далеко не всегда и не всем тот готов показать оную. Ему, впрочем, каждый раз позволяет.
— Да, — отвечает и сейчас. Холодно, безучастно. Как и обычно. Лишь Ной может различить в этой холодности тысячи оттенков эмоций, чувствуя в каждом звуке его голоса всё то, что было этим человеком пережито.
Получив сие подтверждение — так же аккуратно, неспешно стягивает тёмно-синюю ткань. Сам Ванитас крепче прижимается к нему — так нечаянно показывает свои тщательно скрываемые страх и неуверенность.
Светло-синие линии метки по-прежнему виднеются на коже и даже в тусклом лунном свете кажутся такими яркими на фоне её бледного оттенка. Пальцы Ноя невольно чуть сжимаются вокруг запястья Ванитаса при очередном взгляде на это. Линии уже ведут и далеко к предплечью, исчезая где-то за рукавом рубашки, и почти до кончиков пальцев, кое-где сияя даже сквозь необычно длинные, но такие изящные острые ногти.
Это снова случилось. Ожидаемо, но неприятно.
Сам Ванитас хмурится, тоже рассматривая метку.
— Она снова разрослась, — констатирует, впрочем, всё так же почти безэмоционально.
А Ной замирает в сомнениях, не зная вновь, что ответить. Ванитас ведь не откажется разрушать себя, пока может спасать этим других вампиров. И даже будь у Ноя сила, власть, чтобы лишить его этой возможности — он бы ни за что этого не сделал. Потому что исцеление про́клятых для Ванитаса — смысл существования.
А смысл существования Ноя — Ванитас.
Ванитас, этот хрупкий, разрушающийся, разбивающийся медленно на много-много мелких осколков хрусталь, отчего-то обретший человеческую форму. Ванитас, ценнейший сапфир, что сияет в лунном свете. Столь противоречивый в своей красоте и эфемерности — прекрасный, наверное, отчасти именно благодаря тому, насколько непрочным является.
— Я буду с тобой до конца, — ни с того ни с сего невпопад кидает Ной, тут же жутко смущаясь своему глупому откровению. Ванитас на это лишь сплетает свои пальцы с его — будто бы скрывает его рукой свою, покрытую разрушительными линиями, и произносит тихо-тихо, едва слышно:
— Знаю. За это и люблю тебя.
Это далеко не первое их признание — первое было ещё тогда, после того непонятного сражения друг с другом. Тогда они слишком боялись, что всё будет кончено, если нечто подобное повторится, чтобы таить друг от друга свои чувства. И с тех пор они… Наверное, по-своему были вместе. Но никогда ещё Ванитас не говорил этого вот так — прямо, по собственной инициативе, а не лишь ответом на его слова.
И какое-то чувство необыкновенного счастья наполняет вдруг душу Ноя, стоит ему только услышать это. Впрочем, сие счастье смешивается тут же с тяжестью очередного осознания того, что по времени оно слишком уж ограничено. У них может быть «счастливо», но никогда не будет «долго».
А может, в этом и есть вся, в конце концов, суть?.. Как бы там ни было, Ною не хочется сейчас думать о таких сложных вещах.
Хочется — лишь сидеть вот так, близко-близко, ещё ближайшую вечность. Ощущать его присутствие здесь и сейчас — притворяться, что это «здесь и сейчас» никогда больше не прервётся. Это ведь и есть их «счастливо». Пусть и без «долго».
Свободной рукой Ной проводит по волосам Ванитаса. Пара точных движений — лента, собиравшая их в хвост, соскользает с них, позволяя чёрным как сама эта ночь прядям ниспадать на плечи.
— Зачем? — вопрошает тот чуть недоуменно. А Ной и сам не может найти тому объяснения. Захотелось. Захотелось пропустить сквозь пальцы чёрный шёлк его волос, ощущая сохранившийся где-то в их глубине флёр водных нот его парфюма. Захотелось оказаться ещё ближе, возможно, — и только в такой форме он смог позволить себе это. И всё же…
— Ну… Прости, если я сделал что-то не то, я… — произносит Ной неуверенно, чуть отстраняясь и только сейчас осознавая нелепость своих действий.
— Всё в порядке, мне-то что. — Снова этот безразличный тон. Ванитас, кажется, чуть посмеивается над его наивным порывом — как и всегда. Впрочем, против оного не возражает — и Ной может выдохнуть с облегчением, вновь чуть нерешительно касаясь его.
И откуда только в нём эти сомнения? Ной и сам не имеет ни малейшего представления. Но рядом с Ванитасом неизбежно чувствует себя подобным образом — точно боится ошибиться, сделать что-то не так, слишком сильно сжать хрусталь его души. Наверное… Наверное, это тоже одно из проявлений любви. А может, дело лишь в самом Ванитасе — точнее, в том, что Ной знает о нём. Не желает причинять ему ещё больше страданий — даже в мелочах. Не желает, чтобы он хоть в чём-то ощущал себя некомфортно, находясь рядом.
И всё же одобрение самого Ванитаса даёт Ною позволить себе ещё бо́льшую вольность — пальцы его, прежде просто скользившие по волосам, начинают теперь сплетать их вместе, разделив перед этим на три большие пряди. Пара минут — и тёмная копна вновь собирается воедино, на сей раз — в косу, которую Ной настолько аккуратно, насколько может, завязывает внизу той же светло-голубой лентой, шёлк которой так восхитительно контрастирует на чёрном фоне.
Ванитас коротко усмехается, дотронувшись до сплетённых прядей, когда Ной вновь отодвигается от него, спонтанно залюбовавшись результатом.
— Неплохо, — оценивает одобрительно. — Оказывается, ты смыслишь кое-что в подобных вещах.
Ной улыбается, вспоминая главную причину того: ещё давно, в детстве, он научился заплетать волосы Доминик, дабы отговорить её вновь отрезать их. «Кому же я тогда буду делать причёски?» — сокрушался он каждый раз, когда та порывалась вновь схватить ножницы и сделать себя Луи. В действительности Ной никогда особо не любил делать кому-то причёски, да и Доми никоим образом не хотел ограничить, однако желание спасти ту от губительного стремления перестать быть собой вынуждало пойти на эту небольшую ложь во благо.
Перестать быть собой… Ной вновь, сам того не замечая, возвращается к рассуждениям об этом. Доми-то своё стремление поборола — благодаря ли ему или самостоятельно, Ной не совсем уверен — и всё теперь с ней в порядке, а вот Ванитас… Ванитас так просто остановить непрерывное искажение своей сути не может. И тут не обойтись простыми словами. Да и ничто другое помочь ему не способно.
Ванитас сам боится этого, вероятно. Боится — но есть то, что выше страха, выше его собственного «я», что рассыпается на части. Ванитас сам по себе — такой же чёртов мечтатель, как и сам Ной. Его цели туманны для многих, но Ною предельно ясны.
И точно так же сильно, как Ванитас хочет спасти от проклятия как можно больше вампиров, Ной хочет спасти от разрушения самого Ванитаса.
Хочет — но не может. Может — лишь сжимать того в объятиях, продолжая закрывать от всего — создавать хотя бы иллюзию того, что способен защитить его.
— О чём задумался?.. — вырывая его из раздумий, спрашивает Ванитас несерьёзным тоном — так, будто бы просто заскучал и намёком требует теперь внимания. Что ж, хотя бы это Ной может дать ему.
— Да так, ни о чём, — отзывается тот как ни в чём не бывало; глянув куда-то вдаль, в россыпь звёзд в бескрайней синеве неба, добавляет:
— Звёзды сегодня прекрасны.
— Если бы ты сказал «луна», это звучало бы как признание в чувствах, ты в курсе? — смеётся Ванитас.
— Мне не нужно двусмысленных фраз, чтобы сказать, что я люблю тебя, — заявляет на это Ной.
Ванитас, кажется, чуть смущается, но виду не подаёт — скрывает за прежней насмешливой несерьёзностью.
— Это… было так нелепо, но оттого так восхитительно, — отмечает.
— И главное — это правда. — Этот разговор и вправду напоминает Ною нечто такое, шаблонное, стереотипное, из романов и драм. Но, наверное, он сейчас вполне себе уместен. Так или иначе, говоря о своих чувствах вот так, наигранно-прямо, Ной ощущает себя совершенно искренним. И счастливым, таким чертовски счастливым.
А молчание Ванитаса после говорит красноречивее любых слов — конечно же, он верит. Верит — хотя бы потому, что прижимается ещё крепче и, повернувшись к Ною лицом, впервые допускает невероятную вольность: вытянувшись к его лицу, быстро и едва ощутимо касается его губ своими. Ещё не поцелуй, но уже… что-то.
— Извини, я случайно, — делает вид, будто бы виной всему лишь неловкое движение. Ной, впрочем, вполне себе осознаёт, что совсем не в том самом движении дело. Как осознаёт и то, что сам Ванитас, пожалуй, совсем не пытается скрыть это.
И вместо ответа уже решительно и уверенно действует он, притягивая того к себе и сливаясь с ним в настоящем поцелуе.
И Ванитас, ничуть не смутившись и даже, вроде как, не удивившись, столь же страстно отдаётся этому — очередному за эту ночь — порыву чувств.
«Мне не нужно никакое долго, если я могу быть счастлив с тобой хоть на мгновение», — думает Ной, отстраняясь от него и наблюдая мельком, как лунный свет отражается в сапфирах глаз, переливаясь в их глубине и будто бы дополняя собой их блеск, который сейчас таким пронзительно-ярким кажется.
