Проходите, раздевайтесь

      Опаздывать Арсений ненавидит. Опаздывать по чьей-то вине ненавидит вдвойне, но без кофе свой день не начнёт ни при каких условиях.       — Капучино, пожалуйста, — небрежно бросает он, проклиная будильник за тихий звук, Москву — за пробки, октябрь — за сырость и слякоть, а девушку напротив — за пренебрежительный взгляд. Такой же, как у него самого, между прочим, но от этого не менее противный. — Средний, — сухо и резко добавляет мужчина, предугадав последующий вопрос.       Девушка поджимает губы: люди не любят, когда с ними грубо разговаривают, и Арсений не исключение, но сегодня он явно встал не с той ноги и уже очень сильно опаздывает на работу. А у него по расписанию не какая-нибудь встреча с художником, которую можно вполне спокойно перенести в случае чего, пусть и к недовольству заказчика. Сегодня — универ, где всё строго по расписанию и где он должен позировать группе студентов.       Арсений на автомате рассчитывается и забирает стаканчик с кофе, параллельно строча преподавателю, что задержится минут на двадцать. Раздражение всё нарастает и нарастает, окружающие звуки давят на мозг и выматывают остатки нервов, и сейчас хочется одного: оказаться в салоне машины и вдавить педаль газа в пол, срывая на ней всю свою злость на себя и на мир. Одной рукой Арсений отпивает кофе из стаканчика, а другой пытается исправить опечатки в сообщении и, конечно же, совсем не смотрит под ноги.       Эмоциональное «Блять!» вырывается из груди на выходе из заведения, произнесённое хором с шипящим «Сука!», когда Арсений, летевший стрелой и не видящий перед собой ничего, врезался в проходящего мимо человека.       Стаканчик с капучино оказался неисправимо пустым, и потерянные двести рублей волновали Попова сейчас куда больше, чем молодой парень, зачем-то пытающийся отряхнуть пальто от пролитого на него кофе — не поможет ведь.       Мало того, что Арсений опаздывает, утро ему всё-таки придется начать без кофе, потому как покупать новый уже совсем нет времени.       — Ты, блять, смотри, куда прёшь, придурок! — в сердцах восклицает он, хоть и в глубине души понимает: сам виноват. — Глаза на затылке растут, а? Из-за тебя, долбоёба, я остался без кофе!       Совесть в нем проснется попозже, а сейчас нервы просто сдали, вынуждая срываться на растерянного кудрявого парня, вскинувшего брови в недоумении.       — Эм, но ведь это вы в меня врезались, — довольно вежливый тон для такой ситуации, — и испортили мне пальто, — с нажимом добавляет он.       Разглядеть пострадавшего удаётся только сейчас — до этого кипящая ярость застилала Арсению глаза, — и он скептически фыркает: парень как будто сошёл с картины «Самый стереотипный образ гея», если такая вообще существует. Пальто цвета охры и яркий желтый шарф, небрежно повязанный скорее для красоты, чем для защиты от холода, дополняются бордовой береткой и — как неожиданно — шоппером с радугой и надписью «рыбак рыбака». Стильно — не поспоришь, но чересчур по-пидорски.       — Ну и отлично, — кривится в усмешке Арсений, — хоть не будешь выряжаться, как педик.       Видит бог, он ненавидит стереотипы, но сейчас даже собственные принципы пали под давлением раздражения.       — Что-то имеете против геев?       — Скорее, имею их самих, — огрызается Арсений и, напоследок толкнув парня плечом и ругаясь себе под нос, покидает помещение.       В спину ему утыкается насмешливый взгляд и снисходительная улыбка, но он их, разумеется, уже не видит.       В универ Арсений, к своему же удивлению, приходит с опозданием всего на десять минут и еще несколько тратит на то, чтобы пулей взлететь на пятый этаж и найти нужную аудиторию. Раздеваться догола сегодня не придется — студенты рисуют его обнаженным по пояс, а ниже ткань, как у какого-то греческого бога, и слава богу, простите за тавтологию, потому что настроения трясти своим достоинством перед молодёжью желания нет никакого.       Вообще-то Арсений работает моделью, но денег последнее время катастрофически не хватает, и подработка натурщиком пришла на помощь как нельзя кстати. Стой себе, думай о жизни, пока творческие умы и руки создают свои шедевры — мечта, а не работа, если не считать вечно ноющие мышцы.       Арсений рассыпается в извинениях за опоздание, но, кроме преподавателя, в аудитории недовольных такому стечению обстоятельств нет: понятное дело, это же студенты, любой из них только рад законно попинать хуи лишние пару минут.       Через примерно четверть часа стойки в одной позе Арсений перебрал в голове уже все свои планы на ближайшее время, и вот тогда-то в нем проснулась совесть, услужливо подкинув воспоминания о сегодняшней неприятности в кафе. Внутренний голос тут же разорался со своим ну-ты-и-козёл вещанием, и Арсений только тяжело вздохнул, понимая, что повел себя действительно отвратительно. Оправдываться он себе не позволит: человеком нужно оставаться в любых ситуациях, ведь никто не обязан отхватывать за то, что ты встал не с той ноги и у тебя плохое настроение.       А парень Арсению запомнился. Его яркий образ очень сильно контрастировал с серой массой остальных людей, одетых во всё темное и мрачное, и в любой другой ситуации Арсений сделал бы такому прикиду комплимент. А что сделал он сейчас? Ни за что наехал на парня и назвал его педиком, после того как сам же испортил ему пальто. Умница, Арсюш, да ты сама вежливость и толерантность.       Зачем-то дав себе обещание обязательно извиниться, если еще раз встретит этого человека — ага, кому ты врешь, Арс, ты даешь себе такое обещание только потому, что уверен, что больше никогда его не увидишь, — Арсений решает закрыть эту тему у себя в голове и больше к ней не возвращаться.       Приятный слуху звонок, означающий начало перерыва в пять минут посередине пары, принес Арсению наслаждение в виде стаканчика кофе в буфете. Он бы ни за что не успел отстоять километровую очередь из голодных студентов, но впервые за долгое время остался благодарен своему немаленькому возрасту: его приняли за препода и пропустили без очереди.       День сразу начал налаживаться, словно это был не кофе, а какой-то эликсир счастья. Настроение улучшилось, позировать стало проще, и рабочее время пролетело совсем незаметно. После универа должна была быть еще фотосессия для рекламы каких-то курток, но ее перенесли, и потому последний будний день закончился раньше обычного. Уже сидя в машине, Арсений пробежался взглядом по своему расписанию на следующую неделю, добавив на понедельник новый заказ и отмечая, что вторник, среда и четверг у него заняты одним художником, работать с которым еще не приходилось. Забив его адрес в навигатор и обнаружив, что место находится в пяти минутах от дома, Арсений едва сдержался, чтобы не заурчать от удовольствия: свободного времени будет больше, да и деньги нормальные, потому что позировать он будет обнаженным.       В приподнятом настроении он завел машину и отправился домой в объятия выходных, мягкой кровати, сериалов и вкусной еды.       О столкновении в кафе он за эти дни больше ни разу не вспомнил.

***

      — Алло, Антон Андреевич? Мы договаривались о встрече, звоню убедиться, что всё в силе.       — Можно просто Антон. Да, в силе, в силе! Только я немного опоздаю, совсем чуть-чуть, у двери под ковриком ключ лежит, можете зайти в квартиру, чтобы не ждать.       — Э-э-э, спасибо, но я лучше подожду возле двери.       — Как знаете. Простите, я немного занят, конец связи и до встречи!       Услышав короткие гудки, Арсений убирает телефон от уха и немного озадаченно смотрит на экран, гипнотизируя взглядом добавленный недавно контакт «Антон Андреевич (худ)».       Странный этот народ — художники. От них всегда исходит особая энергетика, и Арсений к ней пока что не совсем привык. Эти люди видят мир иначе, относятся к нему как-то проще и совсем не похожи на других людей. Они не боятся самовыражаться, не боятся быть яркими, не думают о мнении других людей и видят красоту даже в мелочах — может, конечно, Арсений слишком романтизирует эту профессию, но те люди, с кем ему удалось поработать, создают именно такое впечатление.       Выпить чаю и накормить булочками натурщика, с которым работаешь первый и последний раз в своей жизни? Да пожалуйста. С порога попросить его покормить четверых жаб, пока хозяин пытается спасти холст от разлитой краски? Без проблем. Предоставить ключ от своей квартиры и разрешить в нее зайти, когда ты даже ни разу не виделся с человеком вживую? Дайте два!       Арсений на всякий случай приходит вовремя, заходит в дом за какой-то бабулей и минут двадцать торчит в подъезде, так и не решившись взять ключ и зайти в чужую квартиру одному, даже если это просто художественная студия.       — Вы Арсений? — наконец окликает голос с лестницы, и Попов устремляет взгляд в его сторону, вмиг врастая в пол.       Да вы гоните.       Кудрявый парень в пальто цвета охры, запыхавшийся и растрепанный, подходит к нему и протягивает вперед руку.       — Я Антон, приятно познакомиться.       Вот и объяснение его «пидорского» образа — он художник, и этим, кажется, сказано всё и даже больше.       Арсений стоит в ступоре несколько секунд, а затем пожимает парню руку, сморгнув наваждение. Ну подумаешь, разлил на него кофе. Подумаешь, наехал немного. Может, он этого даже не вспомнит.       — Да, я Арсений, взаимно, — он с трудом выдавливает слова и слегка улыбается, стараясь придать себе непринужденный вид, но замешательство проскальзывает и в голосе, и на лице. Антон слегка щурится, будто пытаясь что-то разглядеть, а в следующую секунду в его глазах появляется понимание, и он расплывается в улыбке.       Арсений чувствует, как в груди что-то рухнуло: узнал.       Антон молча достает ключи, открывает дверь и пропускает гостя внутрь, с явным усилием стараясь не рассмеяться с комичности ситуации. Арсений чувствует, как краснеют от неловкости щеки, но сделать с этим ничего не может, поэтому просто до боли стискивает зубы и проклинает себя за то ужасное утро пятницы.       — Проходите, раздевайтесь, — с нескрываемой улыбкой говорит Антон и указывает рукой на нужную комнату — там, кажется, студия, — а сам скрывается в другой, жилой.       Арсений с шумом втягивает воздух и, сняв верхнюю одежду, проходит в указанную комнату. Надо успокоиться. Ситуация сюр, несомненно, но проще всего будет просто забить — всё равно Арсению с этим художником не жить придется, а всего лишь поработать несколько дней. Это даже нельзя назвать «поработать», потому что вряд ли они вообще обменяются более чем несколькими формальными фразами.       И пофиг, что «поработать» придется голым, Арсений до сегодняшнего дня еще ни разу не стеснялся своей наготы.       Собравшись с духом и прогнав прочь всю неловкость, Попов избавляется от одежды и обводит взглядом помещение. Типичная обитель художника: вокруг беспорядок, тут и там валяются баночки из-под краски, на столах по разным стаканчикам распиханы десятки кистей — зачем им вообще столько? — а стены заставлены и завешаны множеством картин, написанных как красками, так и карандашом или чем-то подобным.       Крупицы спокойствия и уверенности растворяются сразу же, как только Арсений видит в дверном проеме Антона. Тот переоделся в запачканную краской темную футболку и такие же шорты, скрестил руки на груди и без стеснения разглядывает его тело, да таким взглядом, что Арсений впервые за всю свою работу чувствует себя действительно голым.       Где же профессиональная этика, где же излюбленное художниками «всё только ради искусства», почему этот парень смотрит так, будто Арсений к нему трахаться пришел, а не позировать для картины? Вот нарочно же издевается, сучара белобрысая.       Осыпая оскорблениями случайного прохожего, попавшего под горячую руку, Арсений не допускал и мысли, что когда-нибудь увидит его снова.       А сейчас стоит перед ним полностью голый и пытается не сгореть со стыда, видя в глазах напротив искорки откровенного веселья. Не подрасчитал.       — У вас красивое тело. Присаживайтесь, — совершенно спокойно говорит Антон, чем нервирует еще больше.       — Спасибо, — Арсений поджимает губы и садится на пуфик у стены, стараясь вести себя естественно. Не получается.       Антон тем временем устанавливает мольберт, делая всё нарочито медленно и давая Арсению время его разглядеть. Светлые кудри небрежно падают на лицо, но парень этого как будто не замечает. На вид ему лет двадцать пять плюс-минус — Арсений в определении возраста не силён, но уверен, что Антон не на три и не на пять лет младше его самого. Глаза разглядеть не удаётся, но они явно где-то в области карие-зеленые-серые. В целом Антон имеет приятную глазу внешность: у него мягкие черты лица, забавные большие уши и красивые губы, но как только он вдруг ловит взгляд Арсения, и эти губы расплываются в кривой усмешке, Попову становится некомфортно.       — Не стесняетесь перед педиком раздеваться? — вдруг спрашивает Антон. У Арсения аж глаза на лоб лезут.       — Что?..       — Вы мне за пальто должны. За химчистку.       Арсений несколько секунд переваривает слова, а потом вздыхает и хмурится.       — Я…       — Я шучу. Видеть ваш член даже веселее, чем получить компенсацию за пальто. Будем считать, что мы рассчитались. Хотя… Нет, я передумал, не такой уж ваш член дорогой, чтобы прощать вашу выходку за один взгляд на него.       Арсений пренебрежительно цокает языком и закатывает глаза.       — А можно как-то повежливее? — фыркает он и слишком поздно обращает внимание на то, что только что сказал. Брови Антона ползут вверх, а губы снова расплываются в насмешливой улыбке.       — Удивлён, что вы знаете такое слово, как вежливость.       — Я знаю еще много ласковых, поэтому очень прошу прекратить издеваться. Мы с вами не дети, чтобы так себя вести.       — Вы, может, и не ребенок, — Антон не перестает насмехаться, — но мне еще даже не тридцать, поэтому могу себе позволить. Вот только жаль, что время наше оплачено и неумолимо истекает — хотелось бы поразвлекаться с вами подольше, но мой холст тоже требует внимания. Сядьте ровнее, чуть боком ко мне, облокотитесь на стену, одну руку на бедро, а вторую… Вторую запустите в волосы. Нет, не так, ноги шире, плечи ровнее. Вот, теперь нормально.       Арсений молча выполняет указания, раздраженно кусая губы, и старается больше не смотреть на художника, лишь бы не видеть его гаденькую ухмылочку. Бесит.       Время тянется мучительно долго, а избавиться от неловкости так и не получается до самого конца — Арсений безуспешно старается вбить себе в голову, что ему не стыдно от всей этой ситуации, а Антон только подливает масла в огонь своими двусмысленными взглядами и тихими смешками.       Арсению душно даже без одежды.       Когда время выходит, Антон учтиво провожает его, не переставая улыбаться, и Арсений ловит себя на мысли, что в любой другой ситуации посчитал бы эту улыбку привлекательной — но сейчас она только злит.       На следующий день не радует ни лишнее свободное время, ни заказ на дорогую съемку, ничего. Арсению снова надо ехать к этому художнику, снова краснеть перед ним, снова считать секунды до конца сеанса. Отменить бы эту встречу, да вот только всё оплачено заранее, а опускаться до того уровня мудачества, чтобы кинуть человека на деньги, Арсений не собирается.       Как бы ни хотелось лишний раз опоздать, он приезжает вовремя, проходит в квартиру, встречаемый вежливой улыбкой, и даже улыбается в ответ.       Не такой уж этот Антон и страшный, если подумать.       Хватит вообще о нем думать, боже.       — Разрешите вашему педику лицезреть ваше прекрасное тело, — снова с нотками веселья в голосе ухмыляется Антон, и Арсений тут же берет все свои невысказанные слова назад: нет, всё-таки он страшная зараза, заставляющая щёки краснеть от стыда.       — Да прости ты меня, наконец, за тот случай! — Арсений уже не выдерживает.       — Мы на «ты» вроде не переходили, — хмыкает Антон, смерив Попова укоризненным взглядом.       — Простите, сэр, я совсем забылся, — фыркнув, деланно исправляется Арсений, на что Антон одобрительно улыбается и жестом приглашает его в комнату.       Ну нет сил с ним никаких совершенно.       Попов раздевается по пояс и, мельком глянув на мольберт, порывается посмотреть на картину, но Антон хватает его за руку так резко и крепко, что из груди вырывается протестующее шипение.       — Э, полегче!       — Извините. Но я никому не позволяю смотреть на свои картины, пока они не закончены.       — Да больно нужно, — огрызается Попов и, сняв оставшуюся одежду, усаживается на пуфик, пытаясь устроиться в такой же позе, что и вчера.       Антон переводит взгляд с картины на Арсения и обратно, а затем хмурится, мотая головой из стороны в сторону.       — Нет. Всё не так.       Он подходит ближе, поправляет руку Попова, меняя ее положение, а затем заходит немного назад и выпрямляет мужчине плечи, то ли случайно, то ли специально задевая шею кончиками пальцев. По коже пробегают мурашки, и Арсений шумно вдыхает. Как будто этого мало, Антон вдруг запускает руку в темные волосы, зачем-то поправляя прядки, а затем ведет пальцами от плеча до кисти Попова, вызывая очередную порцию мурашек и заставляя неосознанно задержать дыхание.       — У вас кожа мягкая. Это круто.       Арсений не знает, как это комментировать. Он просто поворачивает к Антону голову, окинув его изумленным взглядом, но тот с преспокойным видом возвращает голову в нужное положение, слегка мазнув по щеке тыльной стороной ладони.       Арсению снова душно. И доебываться не хочется, и сидеть в положении куклы-марионетки — тоже, но это же работа, поэтому он пока молчит.       Антон присаживается на корточки прямо перед ним, и Арсений на несколько секунд прикрывает глаза, шумно выдыхая.       — Пожалуйста, хватит издеваться, — о боже, он действительно произнес это вслух?       — О чем вы? — Антон не отводит взгляда от его лица, смотрит снизу-вверх, и в глазах его мелькает усмешка, хотя в мимике она не отражается совсем. Он шире раздвигает ноги Арсения, и Попов весь напрягается от этого движения и тяжелого взгляда бесстыдных глаз.       Зелёные. Глаза у Антона зелёные.       — О том, что ты сейчас делаешь, — с трудом выдавливает он.       — Что делаю? — удивляется Антон будто бы искренне, поправляет ногу Арсения, а затем медленно ведет рукой от щиколотки выше, невесомо касается губами колена, а руку заводит во внутреннюю сторону бедра, оглаживая мягкую кожу. Арсений брился вчера по просьбе заказчика, для фотосессии, и хочет было сказать об этом, чтобы объяснить свои гладкие ноги, но вовремя себя одергивает: это звучало бы как самое нелепое в жизни оправдание непонятно для чего, и Антон застебал бы еще и за него.       Рука тем временем поднимается еще выше, касаясь паха, но останавливается, не давая почувствовать большее.       Блять, Антон.       Арсений шипит: тело реагирует на касания мгновенно, отдавая импульсами в паху, и Антон, заметив реакцию Попова, тут же отстраняется.       — Я просто работаю, — непринужденно пожимает плечами он, словно ничего и не произошло, и отходит назад к мольберту.       Арсений смотрит ему вслед возмущенно, но не находится, по какому пункту предъявить, а потому только тяжело дышит, закусывая внутреннюю сторону щеки, и старается прогнать из мыслей образ сидящего у него в ногах Антона. Бля-я-ять, ну что же это такое.       Если всё продолжится в таком темпе, этот художничек довыделывается до того, что Арсений поставит его на колени уже с совершенно другой целью.       — Немного опустите голову, чуть-чуть приоткройте губы и прикройте глаза. Да не полностью, Арсений! Просто немного прикройте, как будто спать хотите, и смотрите вниз, между своих ног.       Попов слушается с тяжелым вздохом, а Антон пододвигает свой мольберт ближе, видимо, перейдя к деталям. В таком положении Арсений не может на него посмотреть, но боковым зрением ловит долгий изучающий взгляд и прямо чувствует, как уголки розовых губ Антона расходятся в полуулыбке.       Ему снова весело, блять.       — Антон, хватит, — не выдерживает Арсений в какой-то момент, когда парень как будто вообще забывает, что должен рисовать, а не тупо пялиться на натурщика. — Прекрати так смотреть, иначе я трахну тебя на одном из этих столов.       Антон вскидывает брови в притворном изумлении.       — Опять вы перешли на «ты», ну что за дела!       — Тебя только это смутило в моих словах?       — А должно было что-то еще? — боже, эта ангельская непринужденность скоро окончательно выведет Арсения из себя, но Антон, кажется, только этого и добивается. — Хватит шевелиться, верните нормальный взгляд. Не на меня, Арсений, на член свой прекрасный посмотрите, пожалуйста, ему внимание нужно.       — Еще пара таких выражений и взглядов, и ему понадобится внимание горячего и умелого рта, не подскажете, где такой найти?       — Ума не приложу, — задумчиво хмурится Антон, а затем возвращает всё внимание картине и на Арсения больше не смотрит. В смысле, не смотрит так, будто пытается трахнуть его одним только взглядом. У Арсения же, в свою очередь, до конца рабочего времени так и не получается выкинуть из головы постыдную фантазию, в которой Антон опускается перед ним на колени и, не разрывая зрительного контакта и не пряча свою улыбочку, обхватывает влажными губами возбужденный член, а затем сам насаживается на него, расслабляя горло так, чтобы вошел по самые яйца.       Этой картины в мыслях хватает, чтобы член заметно отреагировал, но Антон, то ли из вежливости, то ли ради очередной издёвки упрямо не замечает этого, даже не опуская взгляд в область паха мужчины.       Когда Арсений встает с пуфика, разминая затекшие мышцы, Антон отворачивает мольберт к стене, явно давая понять, что его картина еще не предназначена для просмотра, а сам скрывается на кухне, давая Арсению время одеться.       Одеваться ему хочется, честно говоря, не особо. Сейчас бы раздеть еще и Антона и закончить то, что тот начал, но Антон не возвращается слишком долго, и Арсений, чувствуя себя неловко, всё же натягивает трусы и джинсы.       — Вы еще тут? — удивляется парень, вернувшись в комнату, и выгибает одну бровь, встретившись с потемневшим взглядом кристально голубых глаз.       Арсений в несколько шагов сокращает расстояние между ними, заставляя Антона отступать назад, пока он не упирается спиной в стену.       — Ты хотел от меня просто так уйти? — хмыкает Арсений, поставив одну руку возле головы Антона, словно отрезая ему путь к двери. — После всех этих твоих трахни-меня-взглядов?       — Вообще-то я думал, что уйдете вы, — спокойно парирует Антон, снова строя из себя дурачка. — Квартира всё-таки моя, а рабочее время закончилось.       Арсений улавливает едва заметный судорожный вздох, и этого ему хватает, чтобы расплыться в такой же ехидной ухмылке, какая до этого была у Антона. Он тянется к его губам, нарочно медля и растягивая предвкушение, и чувствует, как дыхание Антона тяжелеет. Их тела находятся в нескольких сантиметрах друг от друга, губы — еще ближе, и Арсений чувствует исходящий от кожи жар, будоражащий сознание. Антон приоткрывает губы, тягуче медленно проводит по ним языком, заставляя блестеть от слюны, и Арсений порывается сократить остаток расстояния между ними, как вдруг Антон внезапно вскрикивает:       — Боже мой! Какой ужас!       Арсений от неожиданности отскакивает от него словно ошпаренный, непонимающе хлопая глазами, а Антон срывается с места и скрывается в коридоре.       — Я совсем забыл, что у меня назначена встреча! — кричит он оттуда, пока Арсений пытается прийти в себя, кусая губы оттого, что в узких джинсах уже порядком тесно, телу — жарко, а уши закладывает от частого сердцебиения. — Я уже опаздываю, до завтра, Арсений! Дверь закройте, пожалуйста, сами, где ключ вы знаете!       Следом хлопает входная дверь, и в квартире становится тихо, а Арсений еще долго стоит в недоумении и растерянно хлопает ресницами, даже не подозревая, что никаких срочных дел у Антона нет, а на губах его сейчас всё та же издевательская усмешка.

***

      — Арсений, молю, ну сядьте ровнее, — Антон уже почти воет, не понимая, почему его не слушаются, а Попов нарочно делает не так, как ему говорят. Надеется, что Антон снова подойдет к нему и сам всё исправит, но этого не происходит, оставляя теряться в еще большем непонимании, чем вчера.       Антон ведет себя так, будто ничего не произошло, будто он заинтересован только в картине и будто это не он вчера оставил мужчину в полувозбужденном состоянии, так и не дав ему того, что ожидалось.       Он то и дело кусает губу и смешно хмурится, вглядываясь в мельчайшие детали на лице Арсения, а тот мысленно трахнул его уже в каждом уголке этой квартиры и не может спокойно сидеть, поэтому постоянно получает упреки и замечания.       — Будете вечно дергаться, я не заплачý, — переходит на угрозы Антон, и это заставляет Арсения немного утихомириться, однако не помогает ему спокойнее дышать и не спрашивать каждые пару минут, сколько еще осталось.       Терпение уже на исходе, и сегодня Попов точно не даст этому живому издевательству от него улизнуть.       Картины сменяются в голове одна за другой: вот Арсений прижимает его к стене, напирая всем телом и терзая податливые губы, вот зарывается рукой в мягкие кудри, грубо оттягивая их назад, вот приказывает Антону опуститься на колени, и тот слушается, покорно вбирая в рот твердый член… Арсению до невозможности душно, он дышит тяжело и часто, и томный взгляд, какой хотел видеть Антон на картине, получается совсем настоящим.       Арсению бы сейчас прикоснуться к себе, но руки послушно находятся на своих местах, и мужчина шумно сглатывает, не в силах прогнать наваждение. Возбуждение растекается по всему телу и сосредотачивается в паху, но Арсению уже не важно, что видит Антон. Пусть видит, пусть знает, пусть морально готовится к тому, чего сегодня ему не избежать.       — Думаю, картина готова, — звонкий голос бьет по ушам, вырывая из тумана фантазий, и Арсений вскидывает голову, встречаясь взглядом с довольными глазами. — Посмотреть на красоту не желаете?       Арсений нетерпеливо встает с места и тихо стонет от уставших находиться в одном положении мышц — самая, наверное, невыносимая часть его работы. Он обходит мольберт, бросает взгляд на холст и тут же давится воздухом.       — Что за…       Помимо него, изображенного в вальяжной позе полностью обнаженным и во всех мельчайших деталях, на картине присутствует еще один человек. Худощавый парень сидит в ногах у Арсения, положив одну руку ему на свободное бедро, а другой обхватывая его вставший член. Рот парня приоткрыт, язык высунут, а взгляд, горящий страстью и каким-то обожанием, направлен вверх, прямо в глаза Арсению, и будто бы встречается с его тяжелым взглядом.       Картина написана углем, поэтому она слегка смазана, но этот эффект только добавляет особого шарма вдобавок к ярким контрастам, однако даже всё это не так сильно привлекает внимание, как лицо парня, изображенное так близко от члена Арсения, что, кажется, картина вот-вот оживет, и в следующее мгновение пухлые губы обхватят возбужденную головку. Арсений определенно знает это лицо, и кровь тут же приливает к щекам, а в комнате становится еще более душно.       — Впервые рисовал себя, — непринужденно пожимает плечами Антон, оглядывая плод своих трудов с таким видом, будто не изобразил ничего необычного. — Пришлось самому позировать и снимать это на камеру, а потом добавлять на картину с фотографии. Было сложно, но, по-моему, вышло более чем круто. Что скажете?       Арсений шумно сглатывает, представив, как Антон, полностью обнаженный, сидел в той самой позе, что изображена на картине, наверняка довольно долго подбирая подходящий кадр. Сейчас он выглядит как сама невинность, но Арсений прекрасно видит, как эти же самые пухлые губы снова слегка подрагивают в ухмылке, и парню больших трудов стоит ее сдерживать.       — Вообще, — продолжает Антон, не дождавшись ответа, — изначально я планировал совершенно другую композицию, но, увидев вас…       Договорить он не успевает. Губы Арсения врезаются в его так внезапно и резко, что выбивают из легких весь воздух, оставляя там только пожар из эмоций, уже достаточно долго разгоравшийся и ждавший момента, когда можно будет спалить обоих дотла. Перебитый горячим поцелуем и грубыми руками у себя на бедрах, Антон самодовольно усмехается, сцеловывая с губ Арсения тихий рык.       На это ведь и рассчитывал, засранец. Дразнил, распалял, томил ожиданием, и теперь совсем не сопротивляется, послушно пуская язык Арсения к себе в рот.       Их поцелуи нетерпеливы и смазаны, Арсений кусается, выпуская всё накопившееся раздражение, а Антон и не против — понимает. Сам уже в нетерпении заканчивал картину, как мог старался сосредоточиться, лишь бы не бросить дело перед финальным рывком, поддавшись соблазну.       Арсений вжимает его в своё обнаженное тело, запускает руки под футболку, то нежно оглаживая кожу, то оставляя на ней краснеющие следы от ногтей. Антон шипит, но в ответ ему только усмехаются в поцелуй: а чего ты ожидал, сладкий? Кошачьими нежностями после таких откровенных издевательств уже не обойтись.       Антон держится одной рукой за плечо, а другую заводит на затылок, путаясь испачканными в угле пальцами в темных волосах. Прижимается ближе и трется пахом о член, вызывая трением ткани болезненно-приятные ощущения для обоих. Арсений рывком стягивает с него футболку, припадает губами к шее, пуская волну мурашек по спине, и нарочно оставляет яркие засосы, кусает кожу, снова вызывая ответное шипение. Руки Антона изучают тело Попова и оставляют на нем смазанные серые пятна, пачкая кожу так, будто помечая территорию и обозначая ее своей. Арсений был искусством, моделью для создания прекрасного, а теперь сам стал холстом, на котором умелый художник пишет свою новую картину.       Такая картина определенно должна стать лучшим шедевром в личной коллекции Антона, занимая полку с самыми необычными и интересными работами.       — Пойдем в другую комнату, — на выдохе предлагает Антон, когда его ключицы касается горячий и влажный язык, — на кровать.       Арсений на это только снисходительно хмыкает: размечтался.       И втягивает кожу на ключице, оставляя очередной засос.       Антон сладко мычит от удовольствия, когда чужая рука через ткань сжимает его член, а затем сам ненадолго отстраняется, избавляясь от оставшейся одежды.       Хочет было направиться в сторону выхода и утянуть Арсения за собой на кровать, но тот хватает за руку, останавливая, и снова накрывает губы мокрым поцелуем, по-хозяйски вылизывая языком податливо раскрытый рот. А потом вдруг одним резким движением подхватывает Антона под бедра и усаживает на ближайший стол, опрокидывая на пол несколько банок с кистями и что-то еще.       — Арсений, блять!       — Я говорил, что трахну тебя на одном из этих столов, и я это сделаю.       Арсений тянется за поцелуем, но Антон его останавливает:       — Подожди.       Во взгляде повисает вопрос, а Антон закусывает губу и медленно ведет руками от плеч к животу, разглядывая подтянутое тело с россыпью родинок. Их бы написать акварелью, выглядеть будет изумительно — Антон помнит, как рисовал девушку с веснушками на лице, а вот родинки на таком прекрасном теле изображать акварелью еще не доводилось.       Зеленые глаза встречаются с голубыми, снова искрятся весельем, и Антон загадочно улыбается, уже спустившись руками к бедрам и мягко оглаживая их.       — А как же картина? — в глазах мелькает двусмысленный огонек.       — А что с картиной?       — Хочу воплотить ее сюжет в реальность.       Арсению требуется долгая секунда, чтобы переварить услышанное, а затем он делает шаг назад и коротко усмехается, обводя Антона пошлым взглядом с ног до головы.       — Тогда вперёд.       Антон в предвкушении облизывает губы и соскальзывает со стола. Арсений еще вернет его туда, просто чуть позже — он эту идею пока отложил, но ни в коем случае не выбросил из головы.       — Вернись на пуфик, — сухо требует Антон, и Арсений выгибает бровь от такого приказного тона, но всё же слушается и садится на прежнее место. Пусть покомандует, раз так хочется, но ведь это в его глотке сейчас окажется член, поэтому Арсения совсем не волнует, кто в доме хозяин, — всецело управлять ситуацией планирует именно он.       Как только Антон оказывается перед ним на коленях, Арсений хватает его за волосы и прижимает к своему паху — хотел сделать так еще вчера, но этот гадёныш сбежал слишком быстро.       — Ты вчера оставил меня без сладкого.       Антон в ответ поднимает голову, заглядывая глаза в глаза, щурится заигрывающе и хитро улыбается. Арсения от такой картины мажет, и он сильнее сжимает светлые волосы. Антон блядски невозможный, когда вот так играется, когда ухмыляется и делает всё так, чтобы еще больше распалить и себя, и партнера.       — Я готов извиняться, — мурлычет он, оставляет несколько легких поцелуев на животе, пробуждая всех еще не проснувшихся там бабочек, и Арсений от этого сладкого шепота шумно сглатывает, выпуская волосы Антона и давая ему волю к действиям.       Тот взгляда не отводит — смотрит своими бесстыжими глазами и одновременно высовывает язык, давая вязкой слюне стекать по подбородку и капать на член. Арсений втягивает носом воздух. Он хочет прикрыть глаза и не видеть, а только чувствовать, что происходит, но взгляд Антона цепкий — не отпускает.       Парень наклоняется и широким мазком размазывает слюну по стволу, касаясь кожи всей поверхностью языка, всё так же глядя ровно в голубые глаза и почти не моргая.       Арсений готов заскулить, но только рвано выдыхает и сжимает пальцы на ногах. Антон медлит, и это какая-то пытка, потому что уже хватит тянуть, уже дай, блять, почувствовать, какой ты внутри, и прекрати ерничать — сил нет тебя вывозить.       Антон как будто слышит эти немые просьбы-приказы и обхватывает член рукой, начиная неторопливо надрачивать.       — Нет, — твёрдо, на выдохе.       — М?       — Без рук.       Антон фыркает и закатывает глаза, но руки послушно убирает. И, снова установив зрительный контакт, смазывает слюной губы и обхватывает ими краснеющую головку члена. Арсений смотрит в зеленые глаза немного опьяненно — наверняка Антон из рода каких-нибудь ведьм или колдунов, раз они так гипнотизируют, — видит, как покрасневшие от поцелуев и укусов губы медленно спускаются всё ближе к основанию члена, и дышать становится нечем.       Арсению плохо.       Арсению хорошо.       Арсений больше не может смотреть.       Он давится стоном и запрокидывает голову, немного ударяясь затылком о стену, когда Антон начинает сосать, тягуче и тщательно, давит языком на головку, делает им круговые движения, а потом вбирает член в рот и всё по новому кругу.       Арсений снова хватает его за волосы, слегка накручивая их на пальцы, чтобы было удобнее держать, и после предупреждающего: «Расслабь горло» тянет его на себя, вгоняя член по самое основание.       Антон тихо мычит, и тело Арсения сводит короткой судорогой от новых ощущений. Он выжидает так какое-то время, пока чужая ладонь не хлопает его предупреждающе по ноге, и отпускает парня, давая ему несколько секунд форы, чтобы отдышаться, после чего сам начинает двигать бедрами, задавая темп.       Антон отзывчивый, и это подкупает. Он и сам получает удовольствие от процесса, завороженно наблюдая, как Арсений, весь вспотевший, стонет через раз и кусает свои и без того искусанные несчастные губы. Веки его подрагивают от кайфа, и Антон сам стонет в ответ — выглядит так красиво, что он не может сдержаться.       Красиво. Горячо. И куда лучше, чем на картине.       Ведь картина черно-белая, а тут — вся палитра красок.       Наконец-то появившаяся возможность отыграться за издевки сносит Арсению крышу, и в момент, когда наслаждение достигает своего пика, а Антон замирает в сомнении, как поступить, Арсений давит ему на затылок, не давая выбора, и изливается прямо в рот.       Антон театрально закатывает глаза, но глотает не брезгуя, получая за это одобрительный взгляд. Арсений, облокотившись на стену, пытается отдышаться после оргазма, только сейчас заметив, что Антон одновременно с минетом надрачивал и себе, и сейчас, прикрыв глаза, делает последние движения рукой.       Арсений наклоняется вперед, оставляя невесомый поцелуй на припухлых губах, и для Антона это неожиданное прикосновение становится последней каплей. Он с протяжным стоном кончает себе в руку, а Арсений улыбается — услада для глаз и ушей.       Парни тяжело дышат почти в унисон, пока Антон на слегка подрагивающих ногах не поднимается с места. Колени немного ноют, но воспоминания о том, от чего именно, патокой разливаются по телу, и Антон готов заурчать, как довольный сытый кот.       В голову тут же лезет шутка из разряда «Еще бы не сытый, только что покормили», и Антон смеется сам себе, но на вопросительный взгляд Арсения только отмахивается: неважно.       — Чаю? — вдруг решив, что как хороший хозяин он обязан это предложить, непринужденно спрашивает он.       У Арсения этот вопрос вызывает короткий приступ смеха: посмотрите-ка, и отсосал, и чаем угощает, ну сама «мисс Гостеприимность». Все бы клиенты такими были, так Арсений бы вообще никогда на жизнь не жаловался.       — Не откажусь. Только сначала в душ, ты всего меня своим углём испачкал.       — Будем считать это отместкой за пальто. Ты мне всё ещё должен, кстати.       — Ой, иди ты, — отмахивается Арсений, хмурясь и направляясь в сторону ванной. — Заебал со своим пальто.       На самом деле он думает, что всё-таки возместит Антону затраты на химчистку. Как минимум для того, чтобы больше он этой темой мозги не дурил.       — Арсений? — окликает Антон, когда Попов уже собирался скрыться за дверью, но теперь развернулся и дернул вверх подбородком, мол «Чего тебе?».       — Как думаешь, если я скажу сейчас, что хочу быть единственным, кто видит тебя голым и рисует твое тело, это будет слишком смазливо?       Арсений молчит несколько секунд, всерьез обдумывая вопрос и не зная, как вообще на такое отвечать, но потом замечает, как плечи Антона подрагивают от сдерживаемого смеха, и протяжно стонет, цокая языком.       — Ты невыносим.       Антон заливисто хохочет Арсению вслед, бросая напоследок что-то вроде «Я знаю», но из-за шума воды слов разобрать уже не удается.       На следующий день Арсений вваливается к Антону без предупреждения и всё-таки трахает его на том столе, вбиваясь в худощавое тело с такой силой, что парень срывает голос в бессвязных криках и стонах, среди которых удается выловить только беспорядочные «Арс, Арс, Ах-а-арс».       А на следующей неделе Арсению удается впихнуть в свое расписание очередной заказ по тому же адресу, получив от переименованного в «Антон (педик)» контакта новое сообщение:       «У меня появилась идея на кое-какую интересную работу».       Антон встречает Попова на пороге своей проходите-не-стесняйтесь-раздевайтесь-возбуждайтесь улыбкой, и тот уже привычно хмыкает, запомнив, что ничего приличного за такой улыбкой не следует.       — Хочу нарисовать одну картину, — загадочно прищурившись, начинает Антон, — только позировать для нее придется вдвоем и на камеру. Ты в деле?       Арсений вместо ответа притягивает парня к себе за талию и впивается в губы жадным поцелуем, сцеловывая с них ухмылку и ухмыляясь в ответ.       Он в деле.