Not another song about love

***

Чуе семь, и его всякий раз чуть ли не выворачивает, когда он смотрит на Осаму Дазая, который весь такой из себя важный, популярный и самый высокий. Тоже мне, нашелся тут умник — козыряет своими рандомными фактами налево и направо, а его дебилы-одноклассники и рады слушать с широко распахнутыми ртами. Ну прочитал пару-тройку книг не по программе, разве это делает из него вундеркинда? Всем списать дает — а Чуя тоже может, Осаму ведь в этом гребанном классе не единственный отличник. Может, но никто, почему-то, не просит. Вроде и на шею не сядут, но обидно до чертиков. Получать разные призы за одинаковые достижения — это всегда так нечестно, что хочется надуть щеки, скрестить на груди руки и устроить миру бойкот. Чтобы поняли, кого потеряли, одумались, начали извиняться, а он уж, так и быть, взмахнет гривой рыжих волос, и покажет благосклонным взглядом голубых глаз, что готов все простить, раз уж они перестали быть полными идиотами и осознали его крутость. И все будут рады его возвращению. Никогда больше не забудут, и всё внимание будут уделять ему, а не ненавистному Дазаю. Зачем он вообще кому-то нужен, когда есть прекрасный и замечательный Накахара, Чуя искренне не понимал. Но первый и последний бойкот никто даже не заметил, пока Осаму, как староста класса, не начал подкалывать бедного Чую, когда тот не отзывался на свое имя во время утреннего опроса присутствующих. Никто не просил вернуться — все начали подхватывать шуточки несносного Дазая, будто специально пытались вывести его из себя. Испортить репутацию в первый же год обучения — врагу не пожелаешь. Видимо, теперь Накахара один из тех, кто обречен быть одиночкой. Когда тебя начинает стебать всеобщий любимчик, твой авторитет падает ниже плинтуса, а потом придавливается этим же плинтусом сверху, чтоб уж наверняка — к сожалению, это та прописная истина, которую знают даже дети.

***

Чуе пятнадцать, и он успешно сдал экзамены экстерном. В последние шесть с половиной лет Накахара проучился на дому — не нравилась ему школа, с людьми он уживался хреново, да и сложно не иметь проблем с посещаемостью, когда постоянно ездишь туда-сюда — то во Францию к отцу, то обратно к матери в Японию. Папу он любил больше — мать ему внимания практически не уделяла и, казалось, даже ненавидела за то, что внезапная беременность сломала ей карьеру. Но Чуя-то тут причем? Он не просил его рожать. Отказываться от регулярных поездок к любимому родителю ради того, чтобы послушать нудных стариков с часовыми объяснениями того, что сам он поймет за десять минут? Да ни за что! Но в школу вернуться пришлось — мама настояла на том, что раз уж у него выпускной год, то заниматься надо полноценно. Для нее не было секретом то, что ее сын — тот еще раздолбай, выезжающий на логике, интуиции, хорошей памяти и чистом везении. Это всё, конечно, просто чудесно, однако этого может оказаться недостаточно поступления в Париж, на которое он был нацелен. Тут все-таки нужен внешний контроль, который она сама, с ее-то завалами на работе и тираном-начальником, обеспечить не в состоянии. …И как же Накахара охуевает, когда видит в своем кабинете Осаму. Нет-нет-нет! Тот должен учиться на два класса младше, как он вообще тут оказался? Вероятность снова очутиться в одном коллективе с этой шпалой стремилась к нулю, но, кажись, стремилась недостаточно усердно. Если до этого идея возвращения в учебное заведение Чуе просто не нравилась, то сейчас, когда судьба в очередной раз сыграла с ним злую шутку, Накахара просто видеть его не хотел. Почему с единственным человеком, которого он искренне ненавидел, жизнь решила свести снова именно сейчас, когда он вышел на финишную прямую перед исполнением своей заветной мечты? Дазай, кажется, тоже его узнал — улыбнулся, поднял в приветственном жесте перебинтованную руку и начал опасно приближаться к задней парте, которую присмотрел для себя Накахара. Только не говорите, что… — Привет, помнишь меня? Мы с тобой в началке вместе учились, — и ему хватает наглости это спрашивать? Да кем эта бледная поганка себя возомнила? — Завали, — недружелюбно отвечает Чуя, четко обозначив, что не желает разговаривать. По крайней мере с ним. — Да чего ты, я был так рад увидеть здесь хоть кого-то знакомого, — Осаму почесал затылок, не совсем понимая, что сделал не так, — ты, я смотрю, все та же молчаливая тюлька, которую я помню. Тюлька. Прилипчивое прозвище, которым Дазай окрестил его много лет назад. Которое бесило как хрен знает что, от которого хотелось избавиться, но не получалось. Неужели спустя столько времени это снова станет насущной проблемой? Тюлька — потому что нем, как рыба. Очень забавно Осаму, очень иронично. — А ты, я смотрю, все еще юморишь, как детсадовец, — выплевывает Накахара, стараясь не выглядеть уязвленным, — не надоело шутить одну и ту же шутку, или на новую мозгов не хватает, скумбрия? — Тюльки — рыбы не агрессивные, и клыков не отращивают. Не порти всем статистику, — весело смеется Дазай, будто не замечая подъеба, и преспокойно падает на соседний стул, едва учитель — русый мужчина с длинными, собранными в хвост волосами — секунда в секунду выходит к доске под трель звонка. Куникида Доппо — худший классный руководитель, который только мог достаться Чуе, потому что так, как этот мужик, дисциплину и пунктуальность не любит, пожалуй, никто на белом свете. Накахара еще толком его не знает, но понимает, что лучше бы ему сейчас промолчать — то, как Куникида начал отчитывать девушку, которая зашла буквально мгновением позже — это что-то с чем-то. Она ведь даже не опоздала, а зашла минута в минуту. Мда. Начался, называется, учебный год. Бессмысленный и беспощадный.