Not another song about love

***

Чуя не привык жить по расписанию. У него в сознательном возрасте не было четкого распорядка дня, трехразового питания, утренних зарядок и прочих неизменных атрибутов жизни обычного человека. Он вставал, когда проснется, занимался, когда было настроение, читал книги, смотрел фильмы, а выходя на улицу не особо оглядывался на время. Его любимое кафе работало круглосуточно, все его мелкие подработки — фриланс в интернете, а вечно занятая мать — залог отсутствия мозгоебли по поводу режима. На него не влиял джетлаг при перелетах, он не чувствовал смену часовых поясов, потому что существовал будто и не по часам, а когда хочется или приходится. Но всему хорошему однажды приходит конец. Ранние подъемы убивали. Чуе физически трудно просыпаться под мелодию будильника, заставлять себя куда-то тащиться и торчать в школе на час дольше, чем он мог бы, из-за того, что, видите ли, у детей должен быть обеденный перерыв. И не пропустишь ведь, не пойдешь на следующий урок до его начала, даже если совершенно не голоден. Накахара раньше и не думал считать, сколько раз за сутки он ест — какая, черт подери, разница? Жрет, если жрать охота, вот и конец истории. А тут выясняется, что вокруг дофига людей, придающих этому огромное значение и возводящих принятие пищи чуть ли не в культ. Странные наборы ритуалов перед началом, непонятные ограничения в стиле «не есть после шести», девичьи диеты, ставшие бессменным предметом обсуждения старшеклассниц… Голова пухла от этого всего. Как он понял, люди в целом склонны любить ритуалы. Популярным среди школьников, как ни странно, оказалось курение — и так как к большой перемене кусок в горло Чуе еще не лез, он решил попробовать меньшее из двух зол — побеги в курилку. Накахаре гордо вручили зажигалку с сигаретой и уставились на малолетнего новичка. Захотелось прокашляться, но он сдержался и, вдохнув немного воздуха, чтобы получилось взатяг, выдохнул дым тонкой красивой струйкой. Старшеклассники одобрительно хмыкнули, принимая Чую в свои ряды и мысленно повышая его статус с «какой-то пиздюк» до «чувак, который не закашлялся с первой затяжки». Для Накахары приятной неожиданностью стало то, что сигареты чертовски бодрят, особенно в сочетании с кофе, который успел стать его лучшим другом. До настоящего момента именно кофе — единственный костыль, без которого сидеть хотя бы на половине уроков с открытыми глазами не представлялось возможным. А еще благодаря вылазкам в курилку он обзаводится, наконец, компанией: Ширасэ — пацан из параллели, не нудный, пусть и откровенно туповатый, и Юан, что учится на класс младше — очень даже симпатичная, и, что с его ростом немаловажно, миниатюрная девушка. А еще, судя по всему, он ей уже нравится. С ними можно и косточки учителям перетереть, и узнать все сплетни, что ходили тут в последние годы — у Юан в голове словно огроменный архив с досье на каждого ученика средней и старшей школы. То-то Чуя ее зацепил — только о нем она не знала ровным счетом ничего.

***

— А знаешь что-нибудь про Осаму? — невзначай уточняет у Юан Чуя, слегка задолбавшись слушать байки про какого-то неизвестного ему блондинчика-мажора, который приехал из США учиться по обмену. — Про Осаму Дазая? — хмурится Юан, — А почему тебя интересует именно он? Она как будто бы не слишком хочет говорить что-либо про этого персонажа, и это настораживает, потому что «Юан» и «не хочет говорить» — слова, которые точно не должны стоять в одном предложении. — Мы учились вместе до восьми лет, пока я на домашнее не ушел. Неожиданно было снова оказаться с ним в одном классе, особенно с учетом моего экстерната, — как можно нейтральнее говорит Накахара, не желая, чтобы новые знакомые прознали про его незавидное положение в младшей школе. — Ну, он в какой-то момент, классе в седьмом, пропал без вести чуть ли на год. Учителя и директор отмалчивались, его друзья тоже нихрена не говорили, только всякие «С ним все нормально». Слухи ходили разные. Вернулся уже в восьмом, бледный, болезненный какой-то и с этими уродскими бинтами, — тут Юан сглотнула. — Говорят, у него уже пять попыток суицида. А может и больше… Девушке явно не нравилась эта тема. И наконец, она сорвалась. — Моя старшая сестра… Она встречалась с Дазаем. И в ее предсмертной записке было сказано, что она решила совершить двойное самоубийство со своим возлюбленным, сбросившись с моста. Только этот ублюдок все еще жив, а она… она… О господи. Такого даже Чуя, который терпеть Осаму не может, не ожидал. Юан всхлипывает, и он обнимает ее, пытаясь утешить. Растерянный Ширасэ ретируется, оставляя их наедине. Накахара жалеет, что начал этот разговор. Лучше пусть розововолосая трындит без умолку о всякой ерунде, чем так горько ревет, утыкаясь ему в плечо. Раны еще слишком свежи. — Можешь не продолжать. Я все понял.

***

— Пять попыток, значит, — многозначительно тянет Чуя, не сводя с Осаму взгляда, — я не думал, что смогу ненавидеть тебя еще больше. — И что же тебя так напрягает, тюлька? — как всегда весел. — Да чтоб ты сдох, позер, — злится Накахара, — чтоб ты сдох! Я знал, что ты тот еще шут, но с таким не шутят! — Я и не шучу, — неожиданно серьезно отвечает собеседник, — я… — Из-за тебя погибла девушка, ты ведь это понимаешь, самоубийца недоделанный? — парень не намерен слушать. — Да тебя к людям нельзя подпускать! Ты мерзкий, отвратительный, ты… — слова внезапно кончаются. Остается лишь неконтролируемая ярость, сосредоточившаяся в кулаке, который уже летит прямо Дазаю в челюсть, прежде, чем Чуя успевает сообразить, что делает. Он никогда никого не бил. Никто и никогда не выводил его из себя настолько сильно. Он буквально ненавидит каждое слово, вырывающееся из этого поганого рта. Каким-то удивительным образом, слова Осаму способны ломать жизни.