Завтра никогда не наступит

Утреннее сентябрьское солнце ласково заливало кухню светом. Антон, уже накинув на любимую толстовку старый мамин фартук, во всю занимался готовкой. С самого пробуждения его не покидали мысли о том, что он просто обязан хоть чем-нибудь порадовать свою маму. В последние недели она совсем потеряла силы и практически не вставала с кровати, и парню выносить это было все тяжелее. Прошел почти год, как отец ушел из дома, и жалкие надежды на то, что у них все наладится, все жестче и грубее разбивались о непроницаемую депрессию и апатию женщины. Но парень старался, что было сил: отложил учебу и переезд, перестал общаться с друзьями и все свое время посвящал либо книгам, либо матери. Готовка шла неплохо: на плите варилась овсяная каша, а на сковородке тихонько шкварчал первый румяный блинчик. В это утро Антон был доволен собой как никогда. Он хоть и готовил довольно часто, но редко придавал этому какое-то особое значение. Но в тот момент в голове была только слабая благодарная улыбка мамы, которая с необычайным для себя аппетитом поедала бы нежные блинчики, приготовленные с особой любовью сына. Витая в своей воображаемой жизни, парень не сразу услышал, как предмет его размышлений спускался по лестнице. — Доброе утро, — сказал он, когда до него все же донеслось шарканье маминых тапок, и повернулся к ней. Плечи женщины были совсем поникшими и сутулыми, отчего она казалась в разы меньше и слабее. Длинное махровое одеяло висело на ней хуже, чем в шкафу, а растрепанные и запутанные волосы совсем не добавляли объема, а скорее выглядели как плохо свитое птичье гнездо. Но Антон все равно улыбался маме так, словно перед ним — красивейшая женщина на планете. Потому что она наконец поднялась с кровати и в ее глазах, как ему показалось, начала поблескивать абсолютная решимость жить. — Хочу искупаться. Взбодриться, — сказала женщина и улыбнулась уголками губ, вызвав у Антона мелкую дрожь. — Но уже середина сентября, мам. Немного холодно для купания, — парень отвлекся на секунду к блинам и вновь повернулся к матери. — Я быстро. И женщина под взволнованный вздох сына неспешно пошла в прихожую. Антон не мог ее остановить, даже если и считал подобную затею крайне безумной. Это хуже, чем отнять у ребенка конфету, хуже, чем вырвать у голодной собаки кость из пасти. Парень не мог запретить матери купаться и выходить на улицу, потому что искренне верил, что это ее первый шаг во что-то новое, менее тревожное и несчастное. Поэтому вместо ненужных нотаций он принялся вглядываться в окно над плитой, которое как раз выходило на газон и озеро. Он смотрел, как мать неспеша двигалась к озеру, неумело перебирая слабыми ногами, отвлекался на блины и снова смотрел в окно. Чем ближе женщина была к озеру, тем меньше она казалась и хуже становилось видно, но Антон наблюдал, ждал, когда ровная гладь воды шелохнется от движений мамы. И вода пошла рябью, а на синем фоне показалась едва различимая фигура женщины. Антон вновь отвлеклся на блины, налил теста, разровнял, потом кинул взгляд на кашу, медленно помешал и уставился в окно. Фигура пропала, и парень почувствовал, как челюсть сковало напряжение. Он успел перевернуть блинчик, но картина за окном не изменилась. Он налил еще теста, но мамина голова так и не показалась. Встревоженная гладь выровнялась, и только махровый белый халат, оставленный на траве, говорил о том, что у воды кто-то был. Кто-то, кого больше не видно. Нервы, натянутые внутри как гитарные струны, оглушили Антона. Он сорвался с места и побежал на улицу. — Мама! Мама! — кричал он, спотыкаясь о собственные ноги. Солнце нещадно слепило в глаза, ничего было не разобрать. Силуэт матери, который уже давно должен был махать Антону рукой, не рисовало даже собственное воображение. Голова кружилась от страха, и парню начинало казаться, что давно переросшая трава затягивает его, останавливает, сопротивляется. Идеально ровная поверхность озера выглядела черной, опасной. Парень кинулся в воду, минуя халат и уличные тапочки женщины. Минуя свой страх окунуться в реальность. — Мама! Помогите! Мама! Он захлебывался, колотил руками по воде и крутился без остановки. Но никто не отвечал. Антон нырял с открытыми глазами, но проклятое озеро было слишком мутным и глубоким, чтобы увидеть хоть что-то дальше собственного тела. Парень кричал и чувствовал, что его медленно утягивает на дно. Еще пары минут хватило бы, чтобы отправить его на тот свет, но он собрал оставшиеся силы и вернулся на берег. Антон рыдал, откашливался. Его рвало. Вся боль осознания произошедшего и происходящего в течение всей его жизни в этом безумном месте вызывала все новые и новые позывы. Он, дрожа всем телом, на четвереньках полз к дому, изредка останавливаясь, чтобы выплюнуть скопившуюся во рту рвоту. Кухню застилал плотный серый дым. Антон поднялся на ноги, только когда нужно было взять телефон. Капли с вымокшей насквозь одежды оглушающе ударялись о кафельный пол, перекликаясь со странными звуками с плиты. Кажется, начинался пожар. Каша выкипала, блин на сковородке был такой же черный, как пустота в сердце парня. Он смотрел, как солнечные лучи, пробивающиеся в окно, рассекали дым и надежду, слушал, как вода с его толстовки разбивала его жизнь на кусочки. И снова рухнул на колени. Дрожащими руками он набрал номер “112”. — Моя мама тонет. Утонула. Я задыхаюсь. Спасите маму, — и, пробормотав напоследок адрес своего дома, Антон потерял сознание. — Спасите маму. Спасите маму, — истошно кричал Шастун, бил руками по кровати и плакал так сильно, что кожа вокруг глаз уже покраснела от соли. — Антон, ну, пожалуйста, проснись. Проснись, прошу. Я не могу больше, — Арсений тормошил парня за плечи, изредка смахивая со своих щек слезы отчаяния и беспомощности. — Умоляю, проснись! Парень услышал знакомый голос, почувствовал тепло крепких рук, но не мог открыть глаза, не мог сказать и слова. В голове слабая улыбка матери сменялась тревожно гладкой поверностью озера, ее глаза — серым дымом на кухне, ее голос — голосом оператора в телефоне. Воспоминания не отпускали, и у Антона начало дрожать все тело, как в эпилептическом припадке. Он продолжал плакать и кричать, мотая головой из стороны в стороны как безумный. Остановить это все получилось, только когда Арсений всем телом накрыл тело парня, сдерживая его голову руками. — Очнись, ну же, очнись! — требовательно повторил мужчина. Шастун распахнул опухшие глаза и резко скинул с себя тяжелую тушу соседа. Он быстро встал с кровати и чуть не рухнул на пол от слабости в теле. Арсений подхватил его, но тот дрожащей рукой отбился и засеменил по комнате, выискивая в идеально прибранной комнате свой телефон. — Наташа. Мне нужна Наташа, — бубнил он, не останавливаясь ни на секунду. — Антон, пожалуйста, успокойся, — Попов снова попытался схватить парня. — Нет! — крикнул он, оттолкнул мужчину рукой и кинулся прочь. Антон схватил с тумбы в прихожей свои ключи и ринулся на пятый этаж, не задумываясь о том, что бежит в одних трусах и босиком. В ушах звенело. Он чувствовал, как его сердце напряженно колотится в груди, раскидывая по телу волны страха и безумия. Ему хотелось плакать. Хотелось не чувствовать боль утраты, которая навалилась на него так внезапно и жестоко. Шастун не был готов вспомнить это, но еще сильнее он не был готов проживать случившееся заново. Перед глазами все плыло. Он не помнил, как заходил в свою квартиру, как набирал номер Наташи, как одевался. Антон только помнил, как тьма затягивала, сокрушала, расчленяла его рассудок.

***

— Моя мама утонула. Я не смог ее спасти, — слезы с новой силой покатились по щекам парня, но он уже бросил всякие попытки стереть их с лица. Он сидел в кабинете Наташи уже тридцать минут и только начал говорить. До этого момента он без остановки плакал и пил травяной чай. Легче не становилось. — Антон, твоя мама покончила с собой, — тихо сказала женщина и замерла в ожидании реакции. — Нет. Нет! Она утонула, я видел. Она утонула, — Антон резко мотал из стороны в сторону, словно отмахивался от слов психотерапевта как от назойливых мух. — Тебе нужно это принять, — повторила Наташа. — Ты видел, что она сопротивлялась? Барахталась? Твоя мать покончила с собой. Шастун закрыл лицо руками, крикнул в ладони отчаянное “Нет” и снова замотал головой. Он не мог думать так о своей матери. Он не хотел допускать мысли о том, что настолько был ей не нужен, что даже не смог стать ее причиной оставаться на этом свете. Вспомнил ее обжигающе холодную улыбку и вновь содрогнулся. Тогда Антону казалось, что он видит в ней решимость жить, и ему было страшно осознавать, что так в серых глазах блестело предвкушение смерти. — Экспертиза показала, что перед смертью она выпила большое количество сильнодействующих средств. Это было нужно, чтобы отключить инстинкт самосохранения. — Замолчи, замолчи. Я не хочу это слышать, — ему хотелось кричать, но получался лишь едва слышный шепот. — Она выходила из дома мертвой, — Наташа пересела на кресло парня и приобняла его за плечи. — Ты ничего не мог сделать. Это было ее решение. Тело Антона обессилено поникло в руках психотерапевта. Воспоминание о смерти матери, как раковая опухоль, медленно уничтожало парня, жадно поглощало силы и разум. И не зная, что разрушает, можно прожить в счастливом неведении, но у Шастуна такой привилегии не было, как не было ее у тех, кому сообщают диагноз. Теперь он вспомнил случившееся и вынужден выбирать: умолять об эвтаназии или попытаться научиться жить в новых условиях. Но парень не чувствовал в себе ни сил, ни желания принимать то, что случилось. Принять тот факт, что мать покончила с собой означало бы согласиться с этим. Согласиться с тем, что он был нелюбим, с тем, что был не нужен, а может, и стал причиной такого исхода. Что не смог защитить, помочь, сохранить в женщине, подарившей ему жизнь, тот слабый огонек, который помогал ей просыпаться по утрам, который еще пытался напитать ее сухую кожу влагой, который иногда поднимал уголки ее губ, складывая из них слабую улыбку. — Я не знаю, как с этим жить, — прошептал Антон, сильнее прижимаясь к психотерапевту. — Ты научишься. Мы справимся с этим, — сказала Наташа, медленно поглаживая парня по волосам. Из глаз снова полились слезы, но то уже были не слезы отрицания и противоборства, а осознания потери, которую пришлось пережить три года назад. В звонкой тишине кабинета, под глухое биение собственного сердца, Антон медленно начинал принимать то, во что превратилась его жизнь с того дня. Все наконец встало на места, и пустота, поглощающая изнутри, заполнилась терпкой, горькой утратой, с которой он понятия не имел, как существовать. Но слабая, едва ощутимая уверенность, что он справится, может, с чужой помощью, как уголек, краснел и краснел. — Антон, если хочешь, я могу оставить тебя в палате, — сказала Наташа, когда парень уже начал успокаиваться. — Так мы почти в любое время сможем поговорить. — Все нормально. Я поеду к себе, — Антон отстранился от психотерапевта и провел рукой по лицу, стирая слезы. — Уверен? — Да. Мне нужно поговорить с Арсом. Я его сильно напугал, кажется. Парень медленно поднялся и направился к выходу. Конечно, последнее, что он хотел бы сделать в это мгновение — поговорить с Арсением. Но почему-то ему казалось, что он должен это сделать. Объяснить, а может, даже рассказать все. Парень не рассчитывал и на крохотную долю понимая и больше всего боялся увидеть в глазах мужчины это ебучее сочувствие и жалость. И все же чувствовал, что надо поговорить, что хочется поделиться, даже если будет жалеть об этом всю оставшуюся ему жизнь. Подходя к дому, Антон уже совершенно окреп в своем решении. Тело противилось, сопротивлялось каждому шагу, но голос внутри преодолевал все это, говоря «Так нужно. Он заслуживает знать». И Шастун был согласен, поэтому сразу нажал на шестой этаж — чтобы отступать уже было некуда. Но не успели двери закрыться, как в лифт влетел предмет его размышлений, весь потрепанный и запыхавшийся. — Я бежал за тобой почти от самого магазина, — сказал Арсений, откидывая со лба взмокшую челку. — А я как раз к тебе собирался, — парень прижался спиной к стене лифта и, когда двери все же закрылись, почувствовал, что не готов. Мужчина смотрел на Антона осторожно, с какой-то опаской. И это было неприятно. Казалось, что стать ближе, чем они были прошлой ночью, просто не возможно. Для них. Лифт ехал медленно, шумел, скрипел, и парню все сильнее хотелось остаться в одиночестве. В конечном счете он не выдержал и, легонько отпихнув Попова от дверей и кнопок, нажал на пятый. И мужчина бы непременно задал кучу вопросов, может, возмутился бы, настоял на разговоре. Но свет в лифте тут же погас, кабина дрогнула и с грохотом остановилась где-то между четвертым и пятым. — Блять, — сказали они синхронно и шумно выдохнули. Шастун понял, что беседа теперь неизбежна. Где, как не в темном лифте, легче всего рассказать об ужасном, травмирующем прошлом. И пока Арсений разговаривал с оператором, выясняя, когда их выпустят, парень медленно скатывался по стенке. — Час минимум, — сообщил мужчина Антону и сел на пол рядом. — Надеюсь у тебя нет клаустрофобии? — Я бы не пользовался лифтом, если бы она у меня была, — ответил парень и уткнулся головой в сложенные на колени руки. — Как ты? — Не думаю, что готов рассказать обо всем, — Антон повернул голову в сторону Арсения. — Но мне жаль, что все так вышло утром. — Ничего, — мужчина положил руку на плечо парня. — Расскажешь, когда будешь готов. Я всегда тут. Антон улыбнулся ему и снова уткнул голову в руку. Тишина становилась все более расслабляющей и успокаивающей и парню как никогда хотелось увидеть лицо Попова. Его морщинки у глаз, голубые глаза и россыпь родинок. Ему это было нужно. И только он потянулся рукой к руке мужчины, которая все еще лежала на плече, как у того зазвонил телефон. Арсений вытащил его из кармана, и на ослепляющем в темноте экране Антон увидел имя контакта. «Шастун». Парень непонимающе посмотрел на Попова, который быстро отклонил вызов. «Шастун». — Кто это? — опасливо спросил Антон. Мужчина молчал долго и несколько раз уже собирался что-то сказать, а потом прерывался. — Андрей. Андрей Шастун… — Мой отец, — договорил за Арсения парень. Внутри как будто тоже застрял лифт, а затем с безумной скоростью полетел вниз. — Так ты знаком с ним и все это время был его глазами? Едва ли это был вопрос. В голове Антона картинка была более, чем ясная: каждая встреча с Арсением — неслучайна, он действительно следил за ним, а потом бессовестно сливал все его отцу. Понятно, почему отец Антону стал звонить реже и совершенно понятно, чей тогда голос Антон услышал в телефоне Попова. Все стало понятно, и из-за этого понимания хотелось, чтобы лифт, в котором они застряли, сорвался с тросов и наконец сплющил их обоих на дне шахты. — Антон, давай как только мы выберемся, то сядем спокойно и я объясню? День и так был напряженный, еще и застряли. Не стоит, — голос мужчины был тихий и неуверенный. — Знаешь, Арсений, — парень говорил ровно и четко, — когда люди в моих глазах достигают дна, то никогда не реабилитируются. Но ты — совсем другое дело. Ты это дно пробил. И если скажешь еще хоть слово — я сделаю что-нибудь страшное. И поверь мне, действительно сделаю, потому что терять мне нечего. — Антон, пожалуйста… — Я предупредил, — Шастун резко отодвинулся подальше от Попова и замолчал. Антон впервые в жизни ощутил такое яростное желание ударить. Этого хотелось не в голове, а физически. Прижать к стене за горло и с размаха врезать кулаком в лицо. А потом отойти и смотреть, как тот морщится от боли, хватается за больное место и не может ответить на удар ударом. Картинка в голове крутилась без перерыва, быстро и четко. Но парень сдерживал себя, понимая, что как минимум не увидит, как больно будет Попову. И сдерживал себя потому, что подобная вспышка неизбежно привела бы к тому, что Антон снова разрыдался бы как маленькая девчонка. Он уже чувствовал, как ком обиды и злости подступал к горлу, вынуждая глотали слюни с болью и содроганием. Все посыпалось, разрушилось. То, чего для него не было, вдруг обрело жизнь, а то, во что он верил, — оказалось бредом его фантазии. Все случившееся должно было уничтожить Антона, сломить окончательно. И сломило, только не так, как он ожидал. Его чувства, эмоции, мысли — все, что он с таким трудом приобрел за последние месяцы, все ушло. Пустота, которую утром заполнила утрата, прожорливо переварила и боль потери, и предательство Попова. Переварила все, не оставив и косточки. Шастун впервые за долгое время ощутил себя таким же, каким был до потопа. И единственное, чего ему хотелось — таблеток. Так что когда его и Арсения вызволили из лифта, он сразу же пошел к себе, игнорируя все попытки мужчины поговорить и увязаться за ним. Он знал, чего хочет, и ничего кроме этого не было в его голове.