Завтра никогда не наступит

Антон лежал на кровати, через одеяло прижимаясь к одеялу соседа. Кончиками пальцев Арсений продолжал медленно поглаживать шрамы на руке парня, пока тот отчаянно пытался найти причину происходящего. Шастун ни на мгновение не переставал думать о том, какое из решений по жизни привело его в чужую квартиру, в кровать Попова, и почему они оба пустили этот момент на самотек. Ничего не предвещало подобных событий, когда Антон подъезжал к дому. Было примерно десять, когда он зашел в подъезд и увидел, что лифт наконец починили. Парень тут же нажал на отполированную кнопку вызова, и, когда двери с мелодичным грохотом открылись, он нажал на пятый, а затем снова на первый, пятый, первый. Катался на лифте вверх-вниз, пока не зашла пожилая женщина, которой нужно было на седьмой. Ему пришлось выйти, чтобы не выглядеть странно, хотя он был готов намотать еще с десяток кругов. Оказавшись на своем этаже, Шастун услышал с лестницы знакомый голос. Вероятно, его сосед сверху не дождался лифта и решил пойти пешком. — Да, все более-менее нормально, не переживай, — донеслось до Антона, и он сразу сорвался с места, в попытках нагнать мужчину между пятым и шестым, сам не понимая зачем. — Только вот на выходных мы… Попов обернулся на шум, созданный парнем абсолютно специально, и тихо шепнул собеседнику в телефоне «Я перезвоню». — Не хотел мешать, — сказал Шастун, остановившись в паре ступенек от Арсения. Мужчина улыбнулся несмело, развернулся к парню всем телом и сказал: — Что-то случилось? Антон не знал, что ответить. От усталости и слабости подкашивались ноги, и он ухватился за перила, имитируя позу расслабленного и спокойного человека. Такого, каким он сейчас не был от слова совсем. Он не знал, зачем побежал на знакомый голос. Вероятно, по той же причине, по которой катался на лифте туда-сюда. Арсений ждал ответа и с каждой секундой, что Антон тратил на поиск отговорки, становился более взволнованным, и это парню не понравилось. Он улыбнулся и сказал: — Просто поздороваться, — и протянул мужчине руку, в которую тут же легла рука соседа. Рукопожатие, обычно короткое и рваное, становилось долгим и неловким. Шастун чувствовал, как теплая ладонь мужчины, сначала крепко сжимающая, слабела и тяжелела. Парень это чувствовал и все равно держал, оттягивая момент расставания нелепо и глупо. Отпустил, только когда Арсений начал тянуть свою руку на себя. — Пока, — сказал Антон и пошел к себе, не дожидаясь от Попова никакой реакции. Дверь в свою собственную квартиру открывать было тяжело. И так же тяжело было входить и раздеваться, думая о том, как все сыпется без ведома и разрешения. Антон чувствовал себя подавленным, измятым тяготами прошлого и совершенно не готовым принимать что-либо новое в лице Димы и его жены, Арсения и, конечно, воспоминаний. Шастун хотел спрятаться от прошлого в гостеприимном доме старого друга, но все вышло боком и только обострило чувства. Он хотел спрятаться в теплой ладони соседа сверху, но уже обострившиеся чувства начали раздирать старые раны. Первая попытка суицида матери стала черной тучей этого дня. Он мог не думать об этом, жить как жил и делать все то же, что раньше, но менее заметным отсутствие солнца не становилось. Антон выпил несколько таблеток для поддержания морального духа и улегся на кровать, прекрасно понимая, что о долгом и глубоком сне может и не мечтать. Мыслей было много, и все они — беспорядочные, несобранные и хаотичные. Занятия лучше, чем разобрать все, о чем думается, по полочкам, Антон не нашел, поэтому уставился в стену напротив, и все, что приходит в голову, жестоко хватал за горло и впечатывал в бетон. «Ты боишься такого же для себя?» — вопрос Наташи висел в могильной тишине головы Антона так же безучастно, как повис тогда в кабинете во время приема. После него парень ушел из клиники, чтобы подумать, но так ничего не нашел. Боялся ли он, что кто-то не справится с ним и бросит, забрав с собой все то, в чем он находил смысл жить? Боялся ли он этого, имея личный пример того, что делают с людьми подобные вещи? Как они убивают долго и мучительно? Как гаснет и без того слабый огонек в глазах, как опускаются уголки губ даже в улыбке, как на лице появляются морщины горькой утраты? А разве не поэтому он так рвется избавиться от депрессии и амнезии? Чтобы не бросили из-за болезни, апатии и вечно скучающего вида. Как будто его действительно могут полюбить. Полюбить, чтобы бросить. Разве кто-то хоть когда-нибудь любил его? Странно, но Антон этого не знал. Он не помнил, как проводил большую часть своего времени, как общался с мамой или отцом. Картинок не было. Антон хотел узнать, лежал ли когда-нибудь на коленях матери, перебирала ли она его волосы, приговаривая что-то успокаивающее. Забирали ли его из школы, которая — он знал — была, знал как выглядит, но не видел себя ни за партой, ни с друзьями на перемене. Играл ли он с отцом и сидел ли с ним за столом, участвуя в «мужском» разговоре, назначения которого оба не понимали. Спрашивали ли его родители о планах на будущее, о мечтах и целях, о сокровенном. Он ничего такого не помнил, и эта пустота обжигала изнутри, напоминала о себе яростно и настойчиво. Конечно, какие-то вещи к нему возвращались, по чуть-чуть. Но все они — ужасные, не те, которые хотелось бы вспомнить, чтобы понять, — а была ли у него вообще семья? Любили ли его родители хоть немного? Разве может кто-то полюбить его, Антона, если даже родная мать его, кажется, не любила. Думать об этом было ужасно, но не ужасней, чем осознавать, что это — правда. Жестокая, но правда. Он маму любил, только не взаимно. Любил, зная, что она не чувствует к нему ни тепла, ни нежности. Не потому, что не хотела. А потому, что не умела. Вот так просто — не умела и все. Не могла ничего проявить, даже если глубоко в душе старалась отыскать этот древний, понятный всем навык — любить. Но не нашла и не дала. Смотря на Диму и Катю, Антон понял, что он тоже так не сможет. Он любил мать как сын, и это было дано ему природой, чувством благодарности за жизнь и глубоким сочувствием. Но другого человека он не знал, как любить. Как смотреть так же, как эти двое смотрели друг на друга. Не с желанием обладать, контролировать, а с желанием давать. Всего себя без остатка. Антону нечего предложить другому, и потому он не имел права ждать и надеяться, что кто-то захочет поделиться с ним собой задаром. С ним, парнем, который не помнит себя, не знает себя и не знает, что значит любовь. Становилось тяжелее с каждым вздохом, поэтому Антон выпил еще несколько таблеток и не заметил, как провалился в сон. — Какого хуя, отец? — парень бежал по идеально стриженному газону вниз, к озеру. Антон впервые назвал папу «отцом», поэтому, когда тот обернулся на зов, на его лице ясно отразилось удивление, а следом — четкое понимание всей шаткости его положения в глазах сына. — Я понимаю, ты расстроен, — начал говорить мужчина, когда парень оказался совсем рядом. — Я не надеюсь, что ты поймешь это сейчас, но может однажды… — Нет! — крикнул парень, сжимая кулаки. — Я этого не пойму. Ты уничтожишь ее. Уже уничтожил! — Антон, я так больше не мог, — мужчина выглядел до неприличия спокойным в сложившейся обстановке, чем сильнее раздражал. — Ах, не мог! Кто она? А? Как зовут? — О чем ты? — Как зовут бабу, к которой ты уходишь? Я ведь не дурак. Решил бросить хромую лошадку и пересесть на новую, необкатанную кобылу? — Господи, что ты несешь? — мужчина схватил парня за плечи, но тот быстро скинул с себя уже кажущиеся чужими руки. — Послушай, Антош… — Не называй меня так! — Хорошо, Антон. Послушай. С такими людьми не получится жить нормально, сколько не старайся. — Какими «такими»? Какими «такими»? — Больными! — прикрикнул мужчину, но быстро сбавил тон. — Психически больными. Она не хочет лечиться, понимаешь? Не хочет. Я чувствую, как мой мозг разрушается вместе с ней. Я люблю твою маму, но мне нужен воздух. Бизнес идет в гору, и я нужен там. Я не мог так больше. — Ты просто скотина, которая не может отвечать за свои решения и слова. Плюнул разок про любовь и в горе и в радости, плюнул второй — родился я. Просто нахаркал в наши жизни и уходишь как ни в чем не бывало! — Не смей так говорить! Я все еще твой папа! — мужчина снова попытался схватить сына за плечи, но тот с небывалой для себя мощью отбился. — Ты мне никто больше, — Антон плюнул себе под ноги и быстрыми шагами направился к дому, где мать бережно складывала вещи уже бывшего мужа. Шастун осторожно постучал в дверь комнаты, где раньше спали его родители, и вошел. Женщина отвлеклась от рубашек, разложенных по всей кровати, и повернулась к сыну. На ее лице, постаревшем, кажется, всего за сутки, царила полная тишина, а глаза, и до этого пустые, стали выглядеть совершенно прозрачными. Парень чуть дрогнул, когда мать улыбнулась ему одними уголками сухих, потрескавшихся губ. — Не надо было так кричать на него, — она вернулась к рубашкам, складывая их с такой аккуратностью и четкостью, что выглядела просто роботом. — Это моя вина. — Не твоя. Это же он решил нас кинуть, — Антон подошел к женщине и положил свою руку на ее костлявое плечо. — Да, но он прав, хочешь ты это принимать или нет, — мать легонько похлопала шершавой ладонью руку сына и продолжила складывать вещи. Антон распахнул глаза и понял, что ему просто приснился кошмар. Кошмар, который происходил в действительности, с ним. Кошмар, свидетелем которого он когда-то был, но забыл. И теперь стал им снова, и прожить это еще раз — самое жестокое наказание. Парень грубо потер глаза, в которых медленно собирались слезы, и встал с кровати. Все уже давно катилось по пизде, но развод родителей разделил его жизнь и жизнь матери на до и после. И не потому, что в семье стало на одного человека меньше, а потому, что семья, которая и раньше едва существовала, посыпалась песком сквозь пальцы. Он души не чаял в своей маме, и в тот момент она дала ему самый ценный урок — с такими как она, как он, жизни нет. «Ты боишься такого же для себя?» — всплыл снова вопрос Наташи, и парень, стоя босиком в своей комнате, пропитанной материнским безумием, с уверенностью ответил «Нет». Он не боялся такого же — он знал, что так будет. А знать и бояться — разные вещи. Парень лежал на кровати, и рука Арсения уже минут пять просто держала его предплечье с заживающими ранами. Вероятно, мужчина уснул, и Шастун ему завидовал. Ему не о чем думать — делает, что хочет, не думая о причинах и последствиях. Но Антон не такой, и причина, по которой он оказался в лапах своего соседа, не менее важна, чем тот факт, что он грел свое сердце в этих самых лапах, в размеренном дыхании и парфюме с нотками миндаля. После того, как ему приснился сон, а точнее воспоминание, у Антона не осталось сил находиться в комнате. Стены давили на голову, запах забивался в легкие, и никакая из допустимых доз таблеток, никакое количество выкуренных подряд сигарет не могли этого исправить. Что еще он мог сделать, чтобы избежать пыток в этих стенах? Пойти страдать в другие стены. На часах было почти три, когда Шастун, по привычке завернувшись в одеяло, пошел на шестой этаж к соседу. Дверь открылась далеко не сразу, и Антон совершенно точно не был готов увидеть Арсения, в точности как он завернутого в одеяло, с растрепанными волосами и слегка помятого после сна. Он вообще не был готов его увидеть, потому что и не надеялся, что в такое время ему откроют дверь. Но теплая волна все равно прошлась от головы до ног, вызывая легкую улыбку. — Я у тебя посижу немного, ладно? Не могу уснуть, — сказал Антон и прошел в квартиру прекрасно понимая, что его никто не остановит. Арсений, кажется, был немного в смятении, а потому долго молча наблюдал за тем, как парень орудует на кухне, заваривая себе кофе. — Ты знаешь, сколько времени? — наконец выдал он, усаживаясь за стол. — Три, кажется, — сказал Шастун. — Будешь кофе? — Три часа ночи — не лучшее время для кофе. — Как хочешь, — парень налил себе в кружку кипяток, громко повозил ложкой и уселся напротив соседа. Попов подпер голову рукой и устало прикрыл глаза, вновь вызвав этим у Антона легкую улыбку. Прийти сюда, казалось, было действительно хорошим решением. Ничего его не тревожило, и молчаливый сосед, который не задает лишний вопросов, действует лучше любых таблеток. Парень мог просто наблюдать за тем, как чуть приподнимаются плечи мужчины во время вдоха, как опускаются во время выдоха и как подрагивают его неприлично длинные ресницы, и ни о чем не думать. — Ты был на приеме сегодня, да? — подал голос Арсений, и атмосфера успокоения развеялась моментально. — Да, — Антон отпил немного из кружки и тихо зашипел, потому что в очередной раз обжег нёбо. Мужчина знал о терапии Шастуна и о том, почему он на нее ходил. Знал, что у Антона амнезия и большую часть своего прошлого он не помнит. Парень до сих пор не понимал, что за черт дернул его за язык во время очередного совместного ужина. Он, конечно, не рассказывал подробностей, которые сам только недавно узнавал на приемах, но вываливал на соседа определенно больше, чем тому полагалось знать. Однако Антон ничего не мог с собой поделать, потому что он любил говорить что-то, чтобы не держать в своей голове. — И ты накидался таблеток, Антон? — спустя еще некоторое время поинтересовался Арсений и наконец открыл глаза. Вопрос парень решил пропустить мимо и предпочел этому снова обжечь язык и нёбо безумно горячим кофе. Мужчина лишь тяжело вздохнул и, легонько покачав головой, поднялся из-за стола и пошел обратно в комнату, бросив короткое «Я спать». Сидеть на кухне в одиночестве Антону понравилось гораздо меньше. Мысли стали возвращаться, но теперь все они были перемешаны с миндальными нотками парфюма Арсения и запахом кофе. В конечном счете он не выдержал и минут через десять стоял на пороге спальни. Лунный свет слабо освещал комнату и бережно ложился на плечо и лицо мужчины, делая его кожу как будто светящейся. Шастун не был настолько больным, чтобы не почувствовать, как пустота внутри стала трепетно сжиматься и теплеть. И тепла хотелось больше. Заполнить им и пустоту, и воздух, и голову. Сделал пару шагов к кровати и остановился, продолжая разглядывать соседа. Может ли он позволить себе подобный шаг? Сделал еще один, плотнее укутываясь в свое одеяло. В этом же нет ничего такого? Еще один. Он просто хочет тепла. Его тепла. Кровать чуть скрипнула, когда Антон все же улегся рядом с Арсением. И тот даже не шелохнулся, как лежал, закутанный в свое одеяло, так и остался лежать, пока парень устраивался поудобнее на чужом матраце. А потом и Шастун замер, сложив руки на груди поверх одеяла словно в гробу. Парня тошнило. Во рту собиралась слюна, живот резал голод и изнывающее желание большего. Он не знал, чего хочет конкретно, и не мог сказать, что это желание можно обозвать потребностью в физической близости. Он не хотел, чтобы его касались, не важно кто и не важно как. И он не хотел, чтобы к нему лезли с расспросами о прошлом, о самочувствии или о настроении. Это все было не то. Он хотел другой близости. Хотел, чтобы касались души, и почему-то, вбирая в легкие сладкий аромат постельного белья и Арсения, он чувствовал именно такое касание. Мужчина рядом дышал сбивчиво и неровно, и Антон знал, что тот не спит. И Антон хотел говорить. — Ты знаешь, что такое «завтра»? — спросил Шастун. — Завтра пятнадцатое сентября, — мужчина повернулся на другой бок и теперь лежал, смотря на Антона. — Точнее, это уже сегодня. — Ты меня не понял, — руки парня обессиленно скатились по одеялу и легли вдоль тела. — Или ты меня. Кровать была двуспальная, и между ними было достаточно места, однако Антон чувствовал, что свободного пространства нет совершенно. Он продолжал смотреть в потолок и молчать, когда теплые пальцы соседа аккуратно коснулись покрытых корочкой ран. От неожиданного контакта парень рвано выдохнул и чуть дернул рукой, но мужчину это не остановило. Он продолжал водить подушечками пальцев, вызывая этим то мурашки, то напряжение. Шастун не знал, что руки могут быть таким чувствительным местом, особенно когда их касаются так. — «Завтра» не существует. Оно всегда «сегодня», — сказал Арсений, поднимаясь пальцами к сгибу локтя, вызвал этим очередную волну мурашек и смятения.